Парижский синдром

Тонкая струйка сизого дыма поднялась вверх, сливаясь с серыми тучами, нависшими над городом. Хонджун устало поморщился, потер глаз, обожженный едкими парами четвертой за день сигареты. Порыв холодного ветра прошелся по его телу, покрывая мурашками кожу. Парень оперся о край и без того расшатанной ограды балкона, безразличным взглядом окидывая пустые улочки. Как же он устал. Это серое пространство блеклых домов с такими же серыми иссохшими людьми, окруженное седыми облаками и лишенное всяких красок, никак не могло претендовать на звание города любви. Какая любовь в этих обшарпанных стенах, покрытых вульгарными граффити? Какая романтика в этих людях, сварливо кричащих друг на друга и бегущих вперед, не замечая ни прохожих, ни себя самих в этой шумной суете? Хонджун так устал. Темная, безжизненная пустота давила на него на протяжении нескольких недель, лишая сна и желания творить. Напрасно он надеялся, что смена обстановки пойдет ему на пользу – Париж был таким же тусклым и бесцветным, как и Сеул. И чего он ожидал? Того, что все проблемы испарятся мгновенно, как только он переступит черту аэропорта? Хонджун выдохнул горький дым, пустым взглядом обводя черты Эйфелевой башни, полускрытые в утреннем тумане. Пора бы домой. Три чертовы недели прошли впустую, ведь поездка не принесла ему отчаянно искомого вдохновения. Но мысли о предстоящем показе осенней коллекции, у которой еще даже не существовало названия, отбивали всякое желание возвращаться в Сеул. Что может показать творец, потерявший былую страсть к своему делу? Ни одно платье на витринах столицы моды не затрагивало его душу, а любые мысли о модных показах вызывали лишь отвращение. Может, стоит на пару деньков слетать в Милан? Хотя глубоко в душе Хонджун понимал, что это его не спасет. Наверно, пришла пора признать, что в свои тридцать с лишним он уже растерял свой внутренний пыл, потух, так и не достигнув желаемой высоты, совершенства в своем творчестве. Начиная буквально с низов, Хонджун пробился в мир высокой моды благодаря своему необычному подходу и смелым, порой вызывающим решениям, не без трудностей вырывая заслуженное место успешного и креативного дизайнера авангардного стиля. Столько журналов сначала отнекивались от безызвестного парня без опыта за спиной, а после строились в очередь, умоляя участвовать в их показах. Столько моделей прошло по подиуму, облаченные в скроенные его руками одежды. И куда это все привело? К Парижу, посеревшему от бесконечного дыма сигарет и тоски его жителей, и к крохотному балкону квартиры в спальном районе, снимаемой Хонджуном за баснословные деньги. Последняя искорка мелькнула на долю секунды и тут же погасла, медленно тлея в потухшем фильтре. Хонджун закинул бычок в забитую до краев банку не глядя, перешагивая высокий порог балкона. Внутри так же тянуло противной прохладой, как и на улице. Осень незаметно прокралась в каждый закоулок, в каждую щелочку, заставляя зябко вздрагивать от порывов холодного ветра и кутаться в несколько слоев одежды, молясь не подхватить простуду. Хонджун закрыл дверь на балкон, поежился от прощального потока сквозняка и упал на диван в гостиной, испустив тяжелый стон разочарования. В груди будто черная дыра открылась и с заметным упорством продолжала расти, всасывая в себя все позитивное и светлое, что окружало Хонджуна. Не хотелось ничего – ни завтракать, хотя время уже перекатилось далеко за полдень, ни развлекать себя чтением, ни тем более поднимать свое бренное тельце и идти на очередной показ. Чего он еще там не видел? Но перспектива просидеть весь день в телефоне, а после ворочаться всю ночь без сна, страдая от головной боли, не слишком прельщала Хонджуна. Надо бы выбраться, подышать не слишком свежим воздухом, может, получится забежать в булочную – круассаны в Париже и вправду были божественными. Он уже смирился со своим поражением, с упущенным потенциалом и возможностью никогда не вернуться на пик своей славы, что ему терять? Накинув теплый шерстяной шарф, любовно связанный руками матери, и подцепив с крючка пальто из его собственной весенней коллекции, Хонджун напоследок взглянул в небольшое зеркало в прихожей, критически оценивая свой образ. Да уж, не так обычно люди представляют ведущих дизайнеров страны – им на ум наверняка приходит что-то более… интересное? Живое? Кричаще-провоцирующее? Но точно не обычные потрепанные джинсы в сочетании с простой телесно-бежевой толстовкой, выглядывающей из воротника темно-серого пальто. Хонджун выглядел как обычный прохожий, который не особо заботился о своем внешнем виде на пути за продуктами в соседний квартал. Но ему, если честно, было абсолютно наплевать. И на вспышки фотокамер журналистов, и на общественное мнение, и на шикарно разодетых знаменитостей, приглашенных на завершающую часть популярного модного показа. Одежда очень много может сказать о человеке. Та девушка в элегантном черном платье, к примеру, скорее всего чувствует себя некомфортно, раз выбрала такой банальный вечерний образ, чтобы не выделяться на фоне. Другая женщина в строгом пиджаке с небольшим аккуратным цветком, высокомерно выглядывающим из нагрудного кармана, наверняка критик. Тяжелый взгляд из-под насупленных бровей да черная ручка в ее изящных пальцах лишь подкрепляли догадки. Банально. Слишком вычурно, слишком узнаваемо, слишком заезжено. Нет ничего нового ни в пышных костюмах, ни в еле как удерживающихся под их весом моделей, с завидным упорством марширующим по узкому подиуму на отточенных каблуках, ни в разодетой публике, обменивающейся сплетнями, одаривая окружающих рассеянно-пустыми взглядами. Отчасти Хонджун даже был рад тому, что решил не наряжаться – ради такого мероприятия и волосы не стоило было бы укладывать. Не то, все не то… Его хватило на минут пять, не больше. Скучные, банальные решение, деревянные модели и жужжащий гул голосов вокруг, отвлекающий от демонстрации, – и это достойно называться грандиозным закрытием недели моды? Вязкое разочарование осело внутри. Зря только время потратил. Поморщившись от смутного раздражения, Хонджун уже закрыл блокнот, убирая ручку в карман, и поднял взгляд, ища глазами выход. Совсем рядом с ним ярким фейерверком красок проносится чей-то силуэт. Боковое зрение Хонджуна цепляется за всполох серебристых волос. И – О боги. О боги. Сердце замирает где-то в горле, а после начинает бешено стучать еще до того, как мысли достигают ошеломленного разума Хонджуна. Он видит ангела. Ибо это прекрасное создание, не идущее – парящее над подиумом совершенно точно спустилось с небес. Четкий точеный профиль, слегка небрежно–выверенные движения, прямая осанка, уверенная поступь – и глаза, в которых за профессионально-сфокусированным взглядом неудержимым пламенем трепещет огонь, обжигающий промерзшее нутро Хонджуна. Невесомые пряди пепельно-серебристого оттенка, вопреки привычным традициям не зализанные, а свободно спадающие на плечи, обрамляют невыносимо прекрасное лицо самого красивого человека, которого мир когда-либо встречал. Незнакомец шагает дальше, а Хонджун все еще не может отвести взгляд, наплевав на приличия, смотрит восхищенно распахнув глаза, боясь моргнуть и потерять эфемерное видение. Почему все продолжают сидеть на своих местах, а не падают ниц при виде этого божественного создания? Почему скользят по нему едва заинтересованными взглядами, когда благодарить должны, что этот ангел одарил их своим присутствием? В груди у Хонджуна становится физически больно, когда прекрасный незнакомец скрывается за сценой, теряясь между снующими моделями. Плевать на его планы свалить отсюда, плевать на все абсолютно – он обязан узреть это чудо еще раз. Все оставшееся время Хонджун сидит как на иголках, безуспешно пытаясь усмирить ставшее внезапно слишком чувствительным сердце. Глаза его отчаянно бегают из угла в угол, всматриваясь в лица каждого присутствующего, пытаясь отыскать хотя бы намек на серебро в волосах. И вот тогда, когда основная часть показа уже осталась позади, а ряды зрителей поредели, вселяя смутное беспокойство в сердце Хонджуна, появляется он. Нет, Хонджун точно не ошибся в своем первом впечатлении. Этот человек просто не может быть реальным, невозможно, немыслимо представить где-то вне райского сада, небесных просторов, цветущих клумб и других ассоциативных образов, что приходят на ум Хонджуна при одном лишь взгляде на него. И вместе с этим пониманием сознание Хонджуна догоняет другая, хлесткая, недовольная мысль – господи, во что эти французские невежи одели этого прекрасного ангела? Откуда эти резкие складки, ненужные, бессмысленные кружева, грубые формы и дешевые ткани? Зачем так ужасно коверкать, издеваться над самим воплощением красоты в своем трижды убогом показе? У Хонджуна слезятся глаза, к горлу подступает комок от возмущения, но восхищение никуда не пропадает – напротив, усиливается, ведь этот парень, уверенно ступающий сейчас по подиуму, превращает любой посредственный образ в настоящее произведение искусства своим мастерством. Хонджун хочет его одеть. Он хочет самолично сшить ему наряды, хоть у него уже давно есть команда, которая занимается пошивом и кройкой. Он хочет забрать этого ангела себе, выгнать вон всех моделей, недостойных шагать рядом с ним. Он хочет присвоить себе этот свет, эту гибкость, этот огонь в темно-карих глазах. Он хочет отдать всего себя, если этот ангел попросит. Возможно, гул его мыслей был слишком громким. Возможно, его взгляд был слишком безумным, слишком навязчиво-странным. Возможно, где-то на его лице отобразилось, что он готов падать ниц и умолять, чтобы вместо подиума прошлись по нему. Возможно, случилось все сразу, ибо парень, в честь которого Хонджун уже был готов слагать поэмы и вырезать скульптуры, на секунду отвел глаза от сцены и поймал восторженный взгляд Хонджуна. Их взгляды встретились, схлестнулись, обнажив перед друг другом душу, и Хонджуна прошило дрожью от макушки до пят, словно внутри этой темно-коричневой патоки был заряд молнии, ударивший прямо по его беззащитному сердцу. И громкий стук лишь участился от того, что его собственный ангел не прерывал зрительный контакт, продолжая идти вперед, вгоняя Хонджуна в краску от смущения – и одновременно с этим приковывая к себе полностью, без шанса на спасение. Такое свежее, живое пламя в этих глазах. Такая чистая уверенность и жесткость в сочетании с почти воздушной легкостью движений. Этот парень сочетал в себе холод и жар, резкость и плавность, спокойствие и бурю. Хонджуну нужен свежий воздух. И новый карандаш, так как прошлый был сломан в судорожно дрожащих пальцах. Ему физически больно уходить, но голова гудит от потрясения, жар подступает к щекам, и кто-то уже участливо спрашивает, не нуждается ли он в помощи, пока Хонджун лишь дергано мотает головой и вылетает на улицу в поисках прохлады и места, где он сможет уединиться и перенести спутанные образы на бумагу, быстрее, лишь бы не потерять, не упустить этот мимолетный глоток истинного вдохновения. В руках покалывает, эскизы рвутся наружу, струятся от взбалмошно стучащего сердца по венам, срываясь с кончиков пальцев штрихами. Хонджун чувствует себя сумасшедшим – и пусть, пусть смотрят на него, остервенело вцепившегося в огрызок карандаша в углу крохотной кофейни в десятке метров от места проведения показа. Он впервые ощущает себя настолько живым. Образы мелькают перед глазами, яркими вспышками слепя, затемняя зрение. Хонджун еще ни разу в жизни не ощущал такого прилива сил. Он не просто рисует – творит, с головой погружаясь в процесс. Он не обращает внимание ни на кружку кофе, ни на собравшуюся перед витриной кофейни толпу. Перед его взглядом лишь тягучая карамель карих глаз да серебристый свет луны, затерявшийся в мягких прядях. В какой-то момент он вырывается из состояния аффекта и более трезвым взором смотрит на рваные контуры эскизов. Последние страницы заполнены отнюдь не привычными зарисовками одежды – в каждом уголке слегка помятых страниц лишь хаотичные наброски лица, достойного самого лучшего места в Лувре. Это точно безумие. Хонджун безумен, он помешался. И потому звон колокольчиков, оглашающий нового посетителя, и ставший уже знакомым всполох серебристых волос кажутся ему настоящим помутнением. Причина его сумасшествия тем временем преспокойно прошла внутрь, с любопытством рассматривая пирожные и булочки, пока Хонджун где-то в углу пытается научиться вновь дышать. Господи, у него кудряшки. У его прекрасного ангела с таким огненным взглядом, способным ставить на колени весь мир, белокурые кудряшки и огромный шарф, в котором до невозможности миловидное лицо почти утопает, пропадает в объемных слоях. Хонджун и представить не мог, что встретит его так скоро, даже не продумал план того, как будет искать его, узнавать его имя и молить о встрече. Видимо, вселенная в этот момент была на его стороне, и он не мог не быть отчаянно ей благодарен. Его ангел тем временем уже рассчитался за заказ, отвернулся от прилавка в поисках свободного места, отвлеченным взглядом рассматривая столики. Сердце Хонджуна пропустило удар, когда темно-карие глаза зацепились за его пылающую всеми оттенками красного физиономию, и робкая улыбка расцветает на прекрасном лице, как только парень перехватывает свою сумку и направляется прямо в его, Хонджуна, сторону. – Добрый вечер! Не помешаю? Боги, даже голос у него очаровательный, бархатно-нежный, такой подходящий его образу ангела. Хонджун в полном ауте, лишь продолжает смотреть, не в силах вымолвить хоть слово, способный лишь резко закивать, когда пауза становится слишком долгой, а вопрос в сияющих глазах уж слишком явным. – Прошу прощения за беспокойство, поверьте, обычно я не такой назойливый, – улыбается парень, отодвигая стул напротив Хонджуна. – Я не мог пройти мимо моего кумира. Вы же Ким Хонджун, верно? Хонджун вновь кивает, все еще чувствуя онемение во всех мышцах, отвечающих за речь, но постепенно мысли начинают медленно доходить до находящегося в аварийном режиме мозга, вгоняя в ступор. – Вы… – хрипло бормочет он, закашливаясь тут же от сухости во рту и делая слишком большой глоток горького кофе, обжигающего горло. – Вы… знаете обо мне? – Конечно! – восторженно восклицает его собеседник, тут же стушевавшись от своей реакции. – Кхм, конечно я знаю. Я не мог не узнать. – Вот как, – проговаривает Хонджун и тут же хочет стукнуться головой о стол от тупости собственных реплик. В присутствии этого парня у него напрочь отключаются все умственные способности. Неловкую паузу нарушает громкий стук кружки кофе о стол да недовольное бормотание официантки, принесшей его. – Признаюсь честно, я не хотел нарушать ваше личное пространство. Но я никак не мог упустить такую возможность встретиться с вами, господин Ким, и поблагодарить вас за ваше творчество. У Хонджуна планеты в его версии галактики давно сорвались с орбит и покатились друг на друга, взрываясь при случайном столкновении, но внешне он никак не проявлял, – или, по крайней мере, пытался – что его собственный мир рушится и восстанавливается вновь при каждом сказанном слове. – Прошу, не стоит, – улыбается он нервно, пытаясь пригладить всклоченные волосы. – Это я вас должен благодарить, господин… И замирает неловко. Он был готов создать сотню новых коллекций, посвященных этому ангелу, но даже не знает его имя. Какой позор. – Пак Сонхва, – произносит парень, склонив слегка голову. – Прошу прощения, что не представился ранее. Пак Сонхва. Быть звездой. Хонджун взвыть готов от того, насколько он идеальный – даже имя подходит ему безупречно, ведь он действительно словно яркая звездочка, чей мягкий свет в мгновение ока разогнал угрюмый серый туман вокруг Хонджуна. – Пак Сонхва, – смакует имя ангела Хонджун, чувствуя невозможную сладость на кончике языка. – Безумно рад нашему знакомству. Этот ангел лишь смеется слегка смущенно, очаровательно розовея щеками, а Хонджун готов голыми руками вырвать свое собственное сердце из груди и отдать ему безвозвратно, положить на пустую тарелку, вручить в тонкие изящные ладони. Кажется, он нашел свою музу. Он лишь убеждается в этом после нескольких часов их разговоров. Хонджун не заметил, как они выбрались из кофейни, по каким улицам успели пройти, переходя с обсуждения недели моды на бытовые темы. Не заметил, как подкрался закат и зажглись фонари, как засияла Эйфелева башня, когда они шли по мосту над Сеной. Все его внимание было сфокусировано лишь на нежной улыбке и сверкающих глазах, да изредка вырывающемся тихом смехе. Сонхва ловит прохожего и на ломаном французском просит сфотографировать их с Хонджуном на фоне сверкающей башни. Все силы Хонджуна уходят на то, чтобы удержать равновесие и не свалиться в реку, когда Сонхва осторожно берет его под руку и притягивает ближе, приобнимая за талию. Ему нужно больше. – Спасибо за вечер. Надеюсь, я был не слишком прилипчивым, – смеется Сонхва, когда они подходят к его отелю. – Вовсе нет! – восклицает Хонджун, тут же смущаясь своего пыла. – Был рад провести с тобой время, Сонхва. Тот улыбается мягко, и в теплом свете фонарей его образ становится таким уютным, что Хонджуну приходится одернуть себя от порыва схватить его в охапку и унести с собой, чтобы больше никогда не разлучаться. Молчание затягивается, и Сонхва кивает напоследок, уже разворачиваясь к входу в отель, как Хонджун наконец набирается смелости и окликает его. – Не хочешь завтра сходить куда-нибудь? – скороговоркой произносит он, боясь упустить свой шанс. – Как долго еще ты будешь в Париже? – Неделю точно, – отвечает Сонхва, повернувшись обратно. – Ты был в Лувре? Из-за этого показа никак не мог вырваться и сходить. Хонджун весь Лувр вдоль и поперек излазил, но конечно он соглашается, назначая время встречи, борясь с бешеным роем бабочек в его животе, нестройным хороводом закружившихся вокруг ребер, когда Сонхва внезапно обнял его на прощание, скрываясь за дверьми отеля. Свет в комнате Хонджуна горит пол ночи. Весь пол покрыт вырванными из скетчбука страницами, пока он сам в скрюченной позе продолжает рисовать, истачивая уже третий карандаш. Образы мелькают перед ним взрывами фейерверка, он готов искать круглосуточный магазин тканей – настолько в руках чешется желание создать идеальный образ для Сонхва. Такой, чтобы тот остался. Чтобы восторг озарил эти прекрасные глаза, а на лице появилась его чудесная улыбка. Чтобы Сонхва понравилось – и это служило главным критерием для Хонджуна. Он отчаянно хотел сделать Сонхва счастливым. А тем временем именно Сонхва делал счастливым Хонджуна, восторженно шепча про особо любимые произведения искусства, неспешным шагам прогуливаясь по просторным залам Лувра. Хонджун заинтересованно кивал, вникая в каждое сказанное слово, пусть и знал историю почти каждого полотна, вывешенного в богато украшенных галереях – в устах Сонхва любая скучная лекция превращалась в увлекательный рассказ. Сонхва так гармонично вписывался в антураж роскошного музея, что Хонджун был готов арендовать отдельное помещение, где он развесил бы лишь картины с портретами его ангела, заказанные у лучших художников, о чем он тут же уведомил Сонхва вполголоса, любуясь его профилем. Тот лишь рассмеялся смущённо, отвернувшись и алея щеками, отчего нежная улыбка расцвела уже на губах Хонджуна. Париж рядом с ним преобразился, словно само присутствие Сонхва раздвигало серые тучи и заставляло цвести поздние осенние цветы. И ни один город не казался Хонджуну настолько красивым, как тот, улочки которого могли слышать их разговоры и видеть робко цепляющиеся друг за друга мизинцы, пока их обладатели старательно пытались сохранить непринужденный вид. Комната Хонджуна с каждым новым днем превращалась в эпицентр хаоса, но он даже не думал о том, в каком виде он будет сдавать ее хозяевам. Обрезки тканей, кружев и лекал начали потихоньку обретать форму, превращаясь из груды хлама в изящные силуэты. Все пальцы Хонджуна были исколоты иголками, но как же было наплевать – хотелось скорее закончить, довести до совершенства и, самое главное, показать Сонхва, ведь без него все это просто не имело смысла. Хонджун уже все решил для себя. Плевать на будущий показ, ничего не будет иметь значение, если Сонхва ему откажет. Именно ему будет принадлежать последнее слово, и лишь ему Хонджун покорится. Звонок в дверь становится практически оглушающим для Хонджуна, с головой ушедшего в процесс и забывшего, что он пригласил Сонхва к себе на чай в предпоследний день его пребывания во Франции. Черт, черт, черт. Хонджун нажимает на кнопку, открывающую дверь, и тут же уносится в гостиную, пытаясь как можно быстрее избавиться от всего беспорядка перед тем, как его увидит Сонхва. – Привет! Не помешал? – доносится со стороны коридора, и Хонджун чертыхается, одной рукой сгребая все ошметки тканей в кучу и прикрывая ее шторой, а второй пытается расправить последние складки на брюках на манекене, лихорадочно шаря глазами по комнате в попытках отыскать утюг. – Хонджун? Сонхва проходит внутрь, с его прядей волос стекают крупные капли, а сам он шмыгает носом, озираясь. Хонджун готов себя по голове ударить за то, что не предусмотрел погодные условия и не перенес встречу на другое время, порывается поставить чайник, чтобы сделать горячий чай и согреть наверняка замерзшего Сонхва, но восторженный вздох останавливает его на пол пути. – Это… все это сделал ты? Хонджун боится повернуться и увидеть реакцию Сонхва на свои работы, поэтому просто стоит в центре комнаты, неловко заламывая руки, и дергано кивает, сверля взглядом пол. Ему не было так страшно даже в начале своей карьеры, когда его, неопытного, неизвестного мальчишку отвергали практически все модные дома. Господи, ему за тридцать перевалило, а он стоит и дрожит от того, что Сонхва уже несколько секунд не произносит ни слова, осторожно шагая от одного манекена к другому. – Потрясающе. Искреннее восхищение в тихом шепоте заставляет Хонджуна вскинуть голову, поймать взгляд Сонхва, чувствуя, как надежда белоснежными крыльями прорывается на свободу внутри него, а облегчение тяжестью оседает в груди, впрыскивая остатки адреналина в вены. – Это все твое, mon ange, – может лишь вымолвить он, подходя чуть ближе. – Абсолютно все. И это правда. В каждой своей работе Хонджун оставляет частичку своего сердца. В эту же коллекцию он вложил все свое сердце целиком, отдавая безвозвратно, презентуя словно на витрине. И Сонхва понимает это, когда его изумленный взгляд сменяется на уязвимо-благодарный, а в уголках глаз начинают скапливаться кристаллики слез, сцелованные в ту же секунду губами Хонджуна, касающихся мягкой кожи как можно нежнее, боясь разрушить хрупкое мгновение. Он притягивает Сонхва к себе, прижимает к своей груди в отчаянном порыве, зарывается носом в сгиб шеи и дышит глубоко, вбирает в себя каждую нотку, каждую частичку парфюма Сонхва, пока тот обнимает его за плечи и щекочет серебристыми прядями лоб, склоняя голову. За окном темнеет, но свет еще очень долго не гаснет в маленькой комнате квартиры в спальном районе, и тихий смех то и дело слышится из приоткрытого окна, заглушаемый шелестом ткани и едва слышимыми звуками редких поцелуев, украденных друг у друга под покрывалом темноты. Засыпая, Хонджун впервые за очень долгое время чувствует уверенность в завтрашнем дне и готовность вернуться домой. Ведь он везет с собой отнюдь не новую коллекцию и возможность продолжить работу – он везет вновь найденное сердце, полное безграничной, безрассудной любви.

***

Солнечный блик гуляет по щеке мирно спящего Сонхва, подсвечивая длинные ресницы и уголок губ, слегка дергающийся в полудреме. Хонджун еле сдерживает себя от желания сгрести своего ангела в охапку и зацеловать с ног до головы – три года прошло, а в их отношениях ничего не меняется. Как и не меняется то, что каждую новую работу Хонджун неизменно посвящает своей единственной возлюбленной музе в лице Сонхва, ставшего официальным лицом его бренда и присутствующего на всех его показах. Вышеупомянутый Сонхва морщится, когда солнечный лучик скользит по его глазам, отказываясь просыпаться так рано в их законный выходной. Хонджун лишь улыбается мягко, чувствуя, как покалывающая нежность затапливает его грудь. Он склоняется над любимым лицом, невесомо прикасается губами к кончику носа, вискам, подрагивающим векам и растянутым в сонной улыбке уголкам губ, вытягивая из цепкой хватки сна. Сонхва еще не знает, что на вечер у них запланирован рейс до Парижа, как и не догадывается, что скрывается в бархатной коробочке на самом дне чемодана Хонджуна. Но уже совсем скоро ему предстоит все узнать. Возможно, люди по праву считают Париж городом любви. Как минимум, свою собственную, прекрасную и неповторимую, Хонджун в нем точно нашел.