Несвоевременная: Призраки прошлого (Часть 1)

Тьма. Тишина. И тихий, сдавленный голос из-за стены: “Доктор... Эй, доктор... Ты жива?” Она не могла ответить, только стонала. “Черт... — послышался его шепот, полный отчаяния. — Держись, слышишь? Просто держись. Они... они скоро отстанут. Им нужно, чтобы ты могла говорить”. Она с трудом приподнялась, опираясь на холодную стену. Голос Барнса — единственная ниточка к реальности. “Я... я здесь, — выдавила она. — Жива”. Она услышала, как он с облегчением выдохнул. “Молодец, — его голос был хриплым. — Сестренка, ты молодец. Они ничего не получили?” “Ничего важного,” — ответила она, и гордость за это на секунду заглушила боль. Так начался их ритуал. После каждого допроса — ее или его — они находили силы говорить друг с другом. Сначала просто проверяли, живы ли. Потом стали делиться крохами: он рассказывал больше о Бруклине, о матери, о сестре. Она — о книгах, которые любила, о запахе дождя в Ленинграде, о первом хирургическом опыте. Они поддерживали друг друга как могли. Когда у Джеймса начиналась лихорадка от ран, она отвлекала его, заставляла пить воду, которую удавалось раздобыть. Когда ее возвращали после сеансов у Золы, он говорил с ней, не давая провалиться в беспамятство, отвлекал историями, иногда даже неумело шутил. Они стали друг для друга якорями в этом аду. Единственным напоминанием, что они еще люди, а не расходный материал для экспериментов. Однажды ее не забрали. Вместо этого пришли за Барнсом. И на этот раз его не вернули через час. Вернули через несколько. Без сознания, с новыми ожогами на руках. Его дыхание было хриплым, прерывистым. Она умоляла охранников привести врача, но ее проигнорировали. Тогда она сделала единственное, что могла. Кричала ему инструкции через стену, заставляя его мозг услышать себя даже в беспамятстве. “Джеймс! Дыши! Слушай мой голос! Дыши глубже! — она кричала, пока голос не сел окончательно. — Вспоминай Бруклин! Вспоминай лето! Держись!” Он выжил. На следующее утро она услышала его слабый голос: “Док... Спасибо”. “Александра, — поправила она. — Можешь звать меня Алекс”. С тех пор она стала для него не доктором и не сестренкой. Она стала Алекс. А он для нее — Баки. Последний бастион человечности в кромешном аду. Однажды, проходя мимо ее камеры, один из надзирателей бросил через плечо другому: “Думали, старика уберем — и все секреты с ним канут, а девчонка все быстро расскажет. Ан нет, эта кукла упрямая. Не ломается”. Решение не заставило себя ждать. В ту ночь Баки увели на допрос и особенно долго не возвращали. Дверь ее камеры с грохотом открылась, вошли четверо охранников. “Собирайся,” — бросил один из них безразличным тоном. Ее, не церемонясь, выволокли из камеры. Она инстинктивно попыталась встретиться взглядом с решеткой соседней камеры, надеясь на хоть какой-то знак, но охранники блокировали обзор. “Баки?” — успела она выкрикнуть, прежде чем ей заткнули рот. Ее повели по длинному, сырому коридору вглубь комплекса и втолкнули в другую камеру. Она была меньше, герметичнее, и самое ужасное — абсолютно тихая. Она не слышала ни дыхания, ни цепей, ни стонов. Она была в полной изоляции. Начались сеансы с доктором Золой. Теперь это были не просто допросы. Это было нечто иное. Ее подводили к странному аппарату, в сердце которого пульсировал леденящий душу синий свет. “Доктор Эрскин был сентиментален, — голос Золы доносился сквозь гул энергии. — Он видел в энергии источник жизни. Но жизнь — это лишь побочный продукт. Истинная сила — в подчинении. Мы просто поможем... очистить ваш разум от ненужного. Найти то, что скрыто в глубинах вашего подсознания”. Ей казалось, что каждая клетка ее тела разрывается на части и собирается заново. Это не было болью в привычном понимании. Это было полное разрушение и переписывание ее сути. Свет проникал внутрь, выжигая воспоминания, оставляя после себя только пепел и безумные, обрывчатые образы. Она теряла счет времени, реальность расплывалась. Последнее, за что она цеплялась, — образы: лицо Эрскина, ящик с книгами, упрямый взгляд Стива... и голос. Голос Баки, который говорил: «Держись». Но и они постепенно ускользали. Оставался только всепоглощающий синий свет. И тихий, монотонный голос Золы. Голос, задающий одни и те же вопросы снова и снова. Голос, причиняющий боль. Шли дни, длинные и вязкие словно кисель. Боль стала постоянной спутницей. Где-то на грани безумия и забвения она услышала новые звуки. Не привычные шаги надсмотрщиков. Взрывы. Автоматные очереди. Крики на немецком и... на американском английском. Крики «Атакуй!» и «Освобождаем пленных!». Но ее разум, сломленный пытками, уже не мог этого обработать. Для нее это были просто новые голоса в том кошмаре, что длился вечность. Вдруг раздались шаги за дверью. Голоса. Удар по замку. Дверь с грохотом открылась. В проеме — высокий силуэт в темной форме и каске. Он заслонял собой адское синее сияние коридоров, бывшее в ее сознании, и на секунду ей показалось, что это еще одна галлюцинация, порожденная пытками. Она не видела лица. Она видела врага. Пришедшего забрать ее обратно к слепящему свету и боли. Собрав последние капли сил, она приподнялась и схватила первую попавшуюся вещь — металлическую миску из-под воды — и с слабым, хриплым криком ярости и ужаса бросила в него, целясь в голову. БА-ДЫЩ! Миска с глухим стуком отскочила от его шлема, даже не заставив его пошатнуться. Остатки содержимого разбрызгались по стене. Воцарилась мертвая тишина. Она упала на колени, полностью истощенная, ожидая возмездия. И тогда она услышала голос. Тот самый голос. Ошеломленный, полный неподдельного шока и боли. “...Александра?” Она медленно подняла голову. И вот теперь она увидела его. Стив Роджерс. Не видение. Не кошмар. Он. Такой, каким она его помнила с их последней встречи. Выросший, могучий, но с теми же глазами. Его взгляд скользнул по ее изможденной фигуре, запекшейся крови на ее лице, пустой миске у его ног... и его лицо исказилось таким ужасом и яростью, что, казалось, стены задрожали. За его спиной появилось другое лицо — Баки, с автоматом в руках. Он был бледен, его глаза бегали от Стива к ней и обратно. “Я же... я же говорил тебе, что ее где-то тут должны были держать, — его голос дрожал. — Они... они переместили ее после того, как я... О, боже, Алекс…” Стив сделал шаг вперед, медленно, как к раненому зверю. “Это я, Стив. Все кончено. Мы тебя освобождаем”. Но она уже не слышала. Волна облегчения, шока и непреодолимой усталости накрыла ее с головой. Тьма, наконец, сомкнулась, и она рухнула без сознания на холодный каменный пол, прежде чем его руки успели подхватить ее.