Несвоевременная: Призраки прошлого (Часть 1)

Прошло почти два года. Два года, за которые мир, едва успев раскраситься в цвета надежды после Победы, снова погрузился в оттенки серого и хаки. Два года с тех пор, как в личном деле капитана Роджерса появилась лаконичная, казенная пометка: «Пропал без вести». Для Александры Старковой эти два года стали процессом медленного, необратимого окаменения. Она не сломалась. Она кристаллизовалась. Она по-прежнему была лучшим врачом и эпидемиологом в Стратегическом Научном Резерве (СНР), но теперь ее компетенции носили более острый, более мрачный оттенок. Она стала незаменимым экспертом по биологическому оружию «ГИДРы». Ее ум, некогда направленный на спасение жизней, теперь с той же дотошной, хирургической точностью учился распознавать и обезвреживать самые изощренные средства их уничтожения. Она не отдавала приказы — этим занималась Пегги, — но ее аналитические отчеты, ее прогнозы и заключения были тем фундаментом, на котором строились самые опасные миссии. Она была «призраком ума» СНР — невидимой, но крайне важной единицей. Она почти не изменилась внешне. Лишь ее худоба, так и не пропавшая после плена, стала еще заметнее. Черты ее лица заострились. Но глаза. Ее взгляд, который был внимательным, иногда строгим, но всегда теплым – в глубине ее глаз прятался огонек. Даже в самую холодную стужу. Теперь стал пронзительным, почти бездушным, как у хищной птицы, высматривающей добычу с высоты. Она не улыбалась. Ее юмор, тот самый, что помогал выжить в военном аду, ушел в глубокое подполье, проявляясь лишь редкими, сухими, циничными ремарками в адрес абсурдности войны, которые понимали лишь Пегги и Говард. В ее маленькой комнате на базе СНР не было личных вещей. Только стопки медицинских журналов, отчетов о деятельности «ГИДРы» и настенная карта Европы, усеянная булавками и пометками. И два треугольника. Два треугольника из плотной шерсти, лежащие вместе. Два свернутых флага. Звездное поле наружу. Цвета все такие же яркие, складки все те же. Торжественные и безжалостные. Она хранила их не в футляре, не на виду. Она хранила их как приговор самой себе. Как доказательство той жизни, что у нее отняли. Она касалась их кончиками пальцев, как будто в доказательство, что она еще жива. И каждый раз сквозь тьму в ее сознании прорывался образ. Один и тот же образ. Образ прошлого. Не сон, как бы ей не хотелось… Офицер в парадной форме. Его лицо было каменным, но в глазах читалась бездонная усталость, знакомая всем, кто приносил такие вести. Он держал в руках треугольник из плотной шерсти. Свернутый американский флаг. “От имени президента и благодарной нации…” — его голос был далеким, как сквозь толщу воды. И Пегги, принимающая этот треугольник, дрожащими руками. А затем ее собственные пальцы, онемевшие, как сейчас, которые принимают этот сверток. Пегги молча отдала его ей после церемонии. Он был на удивление тяжелым. Тяжелым, как гроб... Два флага. Первый – за Баки, который вручили Стиву, как ближайшему другу. Второй – за него. Два треугольника. Два савана из звезд и полос. Она держала в руках всю их общую смерть. И не могла расплакаться. Она не жила. Она функционировала. Ее жизнь свелась к работе и тихой, непоказной, но всепоглощающей скорби, которую она носила в себе, как шрам. Перед выходом на каждую миссию она совершала один и тот же ритуал. Сначала пальцы находили на шее два холодных металлических диска — жетоны. Его и ее. Это был не порыв боли, а тактильная проверка реальности, подтверждение цели. Найти его. Закончить их дело. Это была не мания, а обет, ставший краеугольным камнем ее нового «я». Затем она открывала верхний ящик тумбочки, где под стопкой бумаг лежал тот самый «Вальтер». Она никогда не носила его с собой на задания, но она вынимала его, щелкала предохранителем, ощущая в ладони шершавость рукоятки, знакомый, почти живой вес. Всего на секунду. Затем так же аккуратно клала его на место и закрывала ящик. Это был молчаливый отчет самой себе. Перед памятью о нем. Перед той, кем она была. Что она помнит. И что готова сделать, если это понадобится. Однажды вечером Пегги застала ее за тем же — она стояла у карты, в руке — досье с знакомой эмблемой. “Мы близки, — тихо сказала Картер, останавливаясь на пороге. — Сеть их лабораторий почти разрушена. Осталось найти главный приз”. Александра не обернулась. Ее взгляд был прикован к точке в швейцарских Альпах. “Тессеракт,” — произнесла она, и в ее голосе не было ни трепета, ни страха. Только холодная констатация факта. Он – источник всей этой чумы. Если он будет у них в руках, все это будет повторяться снова и снова. “Говард нашел след, — Пегги положила на стол свежую шифрограмму. — Конвой. Через перевал Бреннер. Завтра”. Александра медленно кивнула. Ее пальцы сжали цепочки с жетонами на шее. Это был не вопрос долга. Это была необходимость. Финал, который она себе обещала. Конвой из двух армейских грузовиков и джипа с трудом петлял по заснеженной горной дороге. В кейсе в задней части второго грузовика лежала цель их миссии — синий куб, источник невероятной энергии и бесконечных страданий. Тессеракт. Александра сидела рядом с кейсом, нервно перебирая цепочки с двумя жетонами. Вторая ее рука лежала на кейсе. Не отрываясь. Пегги была в машине во главе колонны. Воздух был натянут как струна. И тут мир взорвался. Свист пули, и лобовое стекло кабины грузовика превратилось в паутину. Водитель был мертв еще до того, как машина с визгом сорвалась в неуправляемом заносе и врезалась в скалу. Хаос. Крики. Автоматные очереди. Александра, оглушенная ударом, с трудом отстегнула ремень. Ее долг — спасти артефакт. Она схватила тяжелый кейс и вывалилась из перевернутого грузовика на колени в снег. И тут она увидела Его. Фигуру в камуфляже и маске, которая методично, без спешки, шла от машины к машине. Его движения были безжалостно эффективны. Она побежала. Тяжелый кейс тянул ее вниз, снег, стоящий почти по колено, хватал за сапоги, превращая бег в беспомощное бултыхание. Она оторвалась от машины не дальше, чем на длину прыжка, и тут же услышала за спиной ровные, размеренные шаги. Он не бежал. Он преследовал. Как хищник, уверенный в своем преимуществе. Через несколько мгновений его железная рука схватила ее за плечо, грубо сжав и развернула к себе. Она попыталась ударить его кейсом, но он даже не дрогнул. Его целью была не она. Его цель — артефакт. Она из последних сил пнула его по ноге, пытаясь выиграть секунду, чтобы вырваться. В ответ он с силой толкнул ее назад, прямо в бок перевернутого грузовика. Удар головой о металл был оглушительным. Искры посыпались у нее из глаз. В ушах зазвенело. Ее рука автоматически разжалась, кейс упал на снег. Что-то щелкнуло у нее на шее. Это цепочка с одним из жетонов лопнула. Металлический овальчик, бесшумно упав в снег, тут же скрылся из виду. Она этого не видела, не чувствовала. Единственное, что она помнила — это необходимость спасти Тессеракт, не отдать его «ГИДРе». Через пелену боли она увидела, что от удара кейс открылся. Слепящий синий куб лежал в снегу, излучая пульсирующую энергию. ОН сделал шаг к нему. Она дернулась в сторону куба, стараясь схватить сквозь боль. Фигура остановилась, металлическая рука подняла оружие. Чтобы убрать помеху. И вот тогда она увидела это. Не лицо — его скрывала маска. Не фигуру — она была скрыта под одеждой. Его движение. Тот самый, до мелочей отточенный, плавный и безошибочный боевой прием, которому он когда-то учил ее в далеком, пропавшем мире. Прием, который она сама тысячу раз отрабатывала на плацу до седьмого пота. Ее тело среагировало раньше сознания. Инстинкт, вбитый в мышцы его же руками, заставил ее сделать зеркальный блок. Слабый, беспомощный из-за раны и боли, но — идеально точный. Он замер. Всего на долю секунды. Его рука с оружием зависла в воздухе. Не было ни воспоминания, ни эмоции, ни узнавания. В его глазах, видимых через прорезь маски, не мелькнуло ни осознания, ни боли. Было лишь пустое пространство, внезапно образовавшееся в стройной логике его программы. Сбой. Краткий, мгновенный. Неуместный идентификатор. Знакомый шаблон движения, встретивший зеркальный, непредусмотренный отклик. Его процессор на миг завис, пытаясь сопоставить данные и найти угрозу в этом новом параметре. “Нет…” — ее шепот был больше похож на стон, выдох, на который ушло последнее дыхание. Глаза расширились от ужаса и невозможности происходящего. “Баки?..” Это имя, прозвучавшее в эфире, стало вторым, непредусмотренным внешним стимулом. Оно не пробудило память. Оно загрузило новый протокол: идентификация угрозы, попытка манипуляции, нейтрализация. Пустота в его глазах сменилась леденящей ясностью. Сбой был подавлен. Перезагрузка завершена. Орудие снова было готово к работе. Его палец плавно лег на спусковой крючок. Выстрел. Горячая волна боли в теле. Ее крик потерялся в вое ветра. Ее кровь брызнула на синюю грань Тессеракта. И вселенная взорвалась. Энергия куба, будто разбуженная всплеском агонии и близостью смерти, вырвалась из-под контроля. Синий свет поглотил все... Последнее, что она увидела, — его фигуру, ослепленную силой вспышки. И лицо Стива. Его глаза, полные той самой тихой грусти, которые были ей дороже любой надежды. Его голос, который она слышала сквозь сон: «Я люблю тебя... Обещай мне, что будешь жить». Потом — абсолютное ничто. 2013 год. Нью-Йорк, Квартира Стива Роджерса ...Очнулась она от пронзительной, знакомой боли во всем теле, отдающей в плечо и оглушительной тишины. Не гула мотора грузовика. Не завывания альпийского ветра. Не приглушенных голосов солдат. Тишина была абсолютной, давящей, неестественной. Воздух пах странно — не снегом, горной пылью и кровью, а чем-то химически чистым, с легкой нотой остывшего металла и... кофе? Сознание возвращалось обрывками. Вспышка синего света. Ледяной холод. Грохот. Его безразличная фигура, растворяющаяся в метели. Обещай мне, что будешь жить. Она лежала на чем-то мягком. Диван? Ее плечо и часть туловища были туго перебинтованы. А боль в голове и в теле приглушена, будто ей дали сильные анальгетики. Но это не могла быть полевая палатка СНР. Слишком... тихо. Слишком стерильно. Слишком тепло и слишком мягко. Как будто лежишь на вате... Она медленно, с трудом повернула голову. Комната. Чужая. Чистая, почти пустая. Большое окно, за которым сияли незнакомые огни какого-то невероятного, футуристического города. Сердце упало. Где она? Лаборатория «ГИДРы»? Новый комплекс Золы? Очередной сон, навеянный Тессерактом? И тогда в дверном проеме появился Он. Высокий, мощный. Идеальный солдат. Тот самый силуэт, который она тысячи раз видела в лагере и на поле боя. Но сейчас все было неправильно. Слишком тихо. Слишком стерильно. Его лицо было искажено не боевой яростью, а какой-то немыслимой, чужой для него тревогой. “Ты... в порядке?” — его голос. Похожий. Почти такой же, до боли знакомый. Она резко отодвинулась, вжимаясь в спинку дивана. Глаза расширились от чистого, животного страха. Ее мозг отчаянно пытался сложить пазл: знакомые черты и незнакомый контекст равно опасность. “Не подходи. — ее голос звучал хрипло и прерывисто. — Что это? Что вы со мной делаете? Где я? Это... это новая иллюзия? Воздействие? Ты должен быть мертв. Все вы должны быть мертвы”. — Она говорила скорее сама с собой, пытаясь найти логику в безумии. Он для нее был частью прошлого, которое не могло, не имело права вторгаться в настоящее. “Это не галлюцинация. Я настоящий. Алекс…”– тихо произнес он. Его голос сорвался, когда он произносил ее имя. “НЕТ! — ее крик прозвучал отчаянно и громко в тишине квартиры. Она сжалась в комок. — Настоящий? Настоящий что? Призрак? Тень, которую они вырезали по его образцу? Тот Стив... мой Стив... он смотрел на мир иначе. Он не смотрел бы на меня так... как на музейный экспонат. Он был настоящим, а не этой... этой идеальной копией!” — она махнула рукой в его сторону. В его идеальное, чужое тело. В его глаза, полные неподдельной, а потому совершенно невозможной для нее боли. Ее слова ранили его, это было видно по тому, как он сжал кулаки и отвел взгляд. Но он не настаивал. Не спорил. Он просто медленно опустился на колени на пол, чтобы быть с ней на одном уровне, и протянул руку. В его ладони лежала старая, потускневшая, разорванная цепочка. На ней висел один-единственный жетон. Она с недоверием посмотрела на него, потом на цепочку. Ее рука дрожаще потянулась к своей собственной шее. Она нащупала одну цепочку. Ее рука спустилась по ней и нащупала холодный металлический овал. Один. “Этого не может быть…”— прошептала она. Она не договорила. Ее взгляд снова прилип к жетону в его руке. К буквам, выбитым на потускневшем металле. АЛЕКСАНДРА СТАРКОВА. Время остановилось. Она смотрела на свое имя в его руке. Потом на его лицо — на эти чужие, но до боли знакомые глаза, в которых она сейчас увидела не идеального солдата, а того самого хрупкого парня из Бруклина, с его бесконечной, упрямой надеждой. Потом на жетон, висевший у себя на шее. Его жетон. И в этот миг все осколки сложились в одну ужасающую, невозможную, но единственно верную картину. Это был не сон. Не эксперимент. Он был настоящим. Этот город был настоящим. А она... она опоздала. Опоздала на всю жизнь. Тихий, сдавленный звук вырвался из ее горла. Потом другой. Плотина, сдерживаемая годами, ледяная скорлупа, в которую она заключила всю свою боль, всю свою любовь, все свои потери — треснула. Ее лицо исказилось гримасой непереносимой агонии. Глухой, срывающий горло вопль, полный всей тоски, ужаса и потери, вырвался наружу. Ее тело содрогнулось в рыданиях, таких сильных, что казалось, оно разорвется на части. Она не плакала. Она рыдала, захлебывалась, сотрясалась, теряя всякий контроль, всякое достоинство, выплакивая наконец-то все: Баки, Стива, свою сломленную жизнь, весь свой исковерканный, несвоевременный мир. Он не говорил ничего. Он просто подхватил ее, эту маленькую, бьющуюся в истерике фигурку, и прижал к себе изо всех сил, позволяя ей рыдать, гладя ее по волосам и молча принимая каждую ее слезу, каждую судорожную дрожь. Он держал ее — свою последнюю связь с прошлым, самое живое доказательство того, что его прежняя жизнь не была сном.