«Совет от судьбы»

Что есть человек? Не просто набор костей, мышц и нервов, обтянутых кожей. В его груди бьется сердце, способное на любовь, и в то же время таится ненависть. Человек — это существо, но вечно притягиваемое тенью, ищущее смысл в жизни. Он способен покорить горы, пересечь океаны, заглянуть в бездны космоса, разгадать тайны и даже попытаться обмануть саму смерть. Его интеллект — бывает развит по-своему. Он верит в науку, в логику, над первобытными инстинктами. Но что может в реальной жизни предстать перед ним, перед этим самонадеянным существом, и заставить его колени дрогнуть, а разум померкнуть? Что способно сломить его волю, разрушить его логику, и обратить его достижения в прах - в ничтожество? Страх. Да, именно страх. Не просто мимолетное видение или легкое волнение, но парализующий, первобытный страх. Он не имеет формы, но принимает любую. Он не имеет голоса, но шепчет самые настоящие кошмары. Он не имеет запаха, но от него веет могильным холодом и привкусом железа. Страх — это язык, понятный каждому существу, от мельчайшей букашки до самого высокомерного человека. Существуют страхи очевидные: страх смерти, потери, одиночества, неизвестности. Но есть и другие, более коварные, более глубокие, те, что прячутся в тени подсознания, под слоями рациональности. Страх быть отвергнутым, страх оказаться нелюбимым, страх собственной ничтожности, страх безумия, страх того, что самые близкие люди могут оказаться чудовищами. Есть страх, что мир, который мы считаем безопасным, на самом деле является лишь тонкая преграда, скрывающая нечто древнее, злобное и кошмарное. Именно этот последний страх, является пищей для того, что обитает в городке Дерри.

***

Дерри. На первый взгляд, обычный американский городок. Аккуратные домики с ухоженными газонами, центральная улица с магазинами и кафе, школа, церковь, библиотека. Типичная идиллия Новой Англии, где время течет размеренно, а жизнь кажется предсказуемой. Дерри живет историей. Она — череда трагедий, массовых исчезновений, жестоких убийств и безумных актов насилия, которые происходят с пугающей регулярностью, словно по календарю, каждые двадцать семь лет. Горожане, будто под воздействием амнезии, забывают о прошлом, отказываются видеть очевидное. Воздух Дерри тяжел. В нем витает нечто невидимое, но ощутимое — липкий, едва уловимый запах ужаса, который оседает, когда ты вдыхаешь его полной грудью. Деревья кажутся слишком старыми, их ветви — слишком корявыми, отбрасывающими тени, что извиваются и шевелятся, когда на них падает свет. Река Кендускиг, протекающая через город, не кажется чистой; ее воды мутны, а течение несет с собой не только листья и ветки, но и нечто необъяснимое. И в этом году, в 1989 году, когда весна медленно уступает место лета, а школьные каникулы подходят к началу, болезнь вновь проснулась. Дети начали исчезать. Сначала один, потом другой, затем еще и еще. И каждый раз, когда над городом сгущались сумерки, казалось, что из самых глубоких его трещин выползает нечто, что питается не только плотью, но и самым сокровенным, самым уязвимым, что есть в человеке: его страхом.

***

Я шла по Мэйн-стрит, руки глубоко засунуты в карманы моих выцветших джинсов, которые, казалось, были слишком облегающими для моих бедер, но я любила их за это. Ткань на коленях была уже почти до дыр протерта, но мне это нравилось – это было бунтарно и очень интересно. Солнце отбрасывало тени от старых зданий. Воздух был теплым, но в нем уже чувствовалось не по себе. Я - Эмбер Фриман, и я была чужой в этом городе, как и в большинстве мест, где мне доводилось жить. Моя мать была кореянкой, мой отец – типичным американцем из Среднего Запада, и это смешение кровей делало меня вечной «ни то ни сё». В Корее я была слишком американкой, в Америке – слишком азиаткой. Здесь, в Дерри, я была просто «новенькой», что уже само по себе было клеймом. Черные волосы, густые и прямые, доходили до лопаток, обрамляя лицо с молочной, почти фарфоровой кожей. Глаза всегда были предметом особого внимания. Миндалевидные, как у матери, но такие глубокие, такие черные. Некоторые говорили, что они похожи на омуты, другие – на потухшие глаза трупа. Рост мой составлял всего сто шестьдесят сантиметров, что делало меня одной из самых низких в классе, но я научилась компенсировать это внутренней силой, которую, как я надеялась, никто не мог отнять. Я шла, погруженная в свои мысли, в этот привычный для меня мир, где слова были яснее, чем вслух. Размышляла о том, как странно устроен этот город, Дерри. Он казался слишком тихим, слишком правильным. Мои глаза скользили по старым витринам магазинов, по лицам прохожих, по облупившимся кирпичным стенам. Я всегда была наблюдательной, это было частью моей натуры, частью моего способа выживания в мире, где я всегда чувствовала себя немного не в своей тарелке. В этом мире, я чувствовала себя не собой. А что можно сказать о других моих данных? Может быть мое хобби? Забудьте, у меня его нет. Еда? Я люблю все. Мой любимый школьный предмет? Терпеть не могу школу. А может, страх? Не припомню. Вроде как боязнь высоты я поборола, пауков тем более никогда не боялась. Как их можно вообще бояться? Внезапно, что-то мелькнуло. Быстрое, неуловимое движение, пронесшаяся мимо. Это было похоже на красное, или, может быть, оранжевое – я не могла быть уверена. Мое сердце пропустило звонкий удар. Я резко остановилась, разворачиваясь, и впилась взглядом в то место, где мне это показалось. Но после того, как я обернулась, передо мной стал...красный шар? И ничего. Только старый фонарный столб, отбрасывающий тусклый свет, и пустая улица, уходящая вдаль и шар. Ни души, ни звука, кроме далекого лая собаки. Я моргнула, пытаясь смахнуть наваждение. Может, это был просто блик света? Или усталость? Я провела рукой по волосам, пытаясь успокоить учащенное дыхание. Но ощущение, что что-то было, что-то пронеслось, осталось. Это было ощущение, которое проникло под кожу, заставив волоски на затылке встать дыбом. Я продолжила путь, но теперь каждый шаг отдавался глухим эхом в моей голове. Чувство тревоги, которое всегда было моим невидимым спутником в Дерри, усилилось, превратившись в холодный комок в животе. Мне хотелось поскорее добраться до дома, где я могла бы запереться от давящего ощущения. Наконец, я добралась до своего дома. Старый, двухэтажный, с немного скрипучими полами и запахом старой древесины, который я уже успела полюбить. Я поднялась в свою комнату на втором этаже, скинула обувь и, не раздеваясь, рухнула на кровать. Пружины жалобно скрипнули под моим весом. Кровать была не естественно не новой. Я лежала на спине, уставившись в потолок. Белый цвет немного меня пугал. Он мне напоминал о больницах или даже психбольниц. Он был белым, немного пожелтевшим от времени, с несколькими трещинами. Мой взгляд скользил по ним, пытаясь найти знакомые очертания. Это было моим привычным способом уйти от реальности, погрузиться в мир собственных фантазий и наблюдений. Я любила также сама с собой говорить и придумывать свои сценарии. Это было обычным для меня делом, но делится с кем-нибудь я не собиралась. Хотя, я думала, разве не все это делают? Время шло. Я не знала, сколько прошло минут – пять, десять, может быть, больше. Мои веки стали тяжелыми, но я не сомкнула и глаз. Мне нравилось это состояние полудремы, когда мысли становились более свободными, а границы между явью и сном размывались. Именно в этот момент, когда мой разум был наиболее восприимчив, когда сознание балансировало на грани, это началось. Сначала это было едва заметно. Едва уловимое изменение в текстуре потолка, словно тени сгущались не там, где им положено. Затем, очень медленно на белой поверхности стали проступать очертания. Красные. Не яркие, а глубокие, почти бордовые, словно сгустки старой, высохшей крови. Они появлялись не сразу. Сначала одна линия, тонкая, извилистая, затем другая. Неровные, корявые, словно выведенные дрожащей рукой или когтем. Мой мозг, все еще цеплявшийся за рациональность, пытался убедить меня, что это просто игра света, или, возможно, я просто слишком долго смотрела в одну точку, и мои глаза начали уставать. Но линии продолжали появляться, складываясь в буквы. Некрасивые, угловатые, с подтеками, которые стекали вниз. Каждая буква формировалась с медлительностью, и с каждой новой появлявшейся частью, холод, начавшийся где-то в глубине моего живота, распространялся по всему телу. Первая буква: "I". Затем "L". Еще одна "L". Пробел. "G". "E". "T". Пробел. "Y". "O". "U". Когда последняя буква, "U", завершила свое жуткое появление, я уже не могла дышать. Мои легкие сжались. Надпись, красная, неровная, теперь полностью красовалась на моем потолке. "I'LL GET YOU" Я тяжело сглотнула. Сухой спазм прошел по горлу. Мои глаза расширились от шока и чистого страха. Они были похожи на две черные точки. Мое тело, до этого расслабленное, напряглось до предела, каждая мышца окаменела. Это было не сном. Это было не игрой света. Это было реально. И оно было здесь. Машинально, словно под воздействием невидимой силы, я резко поднялась с кровати, отшатнувшись от потолка. Мои ноги коснулись пола, но я не чувствовала под собой земли. *** Я поднималась по узкой лестнице, на каждом шаге ощущая, как дом отвечает мне своим тяжелым скрипом. Дом не был враждебен; скорее он был утомлён, как живая сущность. Я всегда думала, что могу слышать такие вещи: ритм здания, дыхание стен, слабые следы тех, кто здесь обитал раньше. Это было частью моего привычного внимания к миру — способ жить, не влезая в чужие разговоры, но всё же умея слышать шёпот. Комната, в которую я попала, была маленькой, но аккуратной. Подоконник был усыпан суккулентами, которые моя мать любила выращивать ещё в тех домах, где мы жили прежде. На полке лежало несколько старых книг, и одна из них, с потрепанным корешком, несла на себе наклейку библиотеки Дерри. Я взяла её в руки, почувствовав скрип бумаги, её запах — смесь бумаги и пыльного камфорного чая, и на мгновение мне показалось, что рука, писавшая эти страницы, только что отложила перо. Но это была иллюзия, приятная и скоротечная. Я вернулась к кровати и присела на край, пытаясь привести дыхание в порядок. Сердце ещё билось и я отчаянно хотела объяснить себе всё рационально: усталость, стресс, слишком долгое пребывание на свежем воздухе, переоценка значимости случайных теней и трещин. Я пыталась выстроить версию, в которой на потолке вообще не появлялось ничего, где мои глаза просто играли со мной. Я встала и подошла к окну. С улицы доносился тихий гул — шаги редких прохожих, отдалённый лай собак. На тротуаре под моим домом жёлтая лампа проливала мягкий круг света, и в этом свете лились кружки тяжёлой, липкой пыли. Я положила ладонь на холодное стекло. Надпись на потолке всё ещё рисовала в моей памяти неровные буквы, и звук тех сил, которые могли их начертать, будто ещё не затих полностью. Я вспомнила о матери. Когда я была ребёнком, она учила меня распознавать запахи в еде, тени за окнами, ритмы голоса. Она говорила редко, но когда говорила, её слова ложились тяжёлым металлом в мою память. Я думала о ней сейчас, интуитивно ожидая ответа. Но мать была далеко, в другом городе, и её голос в телефонной трубке казался тонким и отдаленным от меня. Она бы сказала: «Успокойся, Эмбер. Это просто знак усталости». Или: «Поговори с соседями. Узнай, кто ещё видел странности». Но я знала — в Дерри соседям не всегда приятно говорить вслух то, что они думают. И всё же я решила не оставаться одна с этим. Я спустилась вниз и подошла к домашнему старому телефону и начала попутно нажимать на кнопки, набирая номер старого друга отца. Набор шёл механически, будто я звонила кому можно было бы сказать: «Смотри, я не сошла с ума». Но пальцы остановились. Что я могла бы сказать без того, чтобы не показаться смешной? Как объяснить, что потолок написал на меня угрозу? И кто поверит мне первым — мать, которая знает мои склонности к драматизации, соседка, у которой всегда найдётся совет типа «поставь для верности крест» или местный полицейский, который пристально посмотрит на меня и переведёт разговор на тему подростковых страхов и стрессов. В конце концов я не стала звонить. Я повесила обратно телефон и решила выйти на улицу. По мере того как я шла, дом казался всё более и более наполненным едва слышимыми знаками: дверной звонок, который сейчас и не звонил, где-то внизу тихо щёлкнул переключатель; где-то вдали чья-то дверь захлопнулась. Я подошла к зеркалу в прихожей. Мой образ в зеркале был привычно знаком: чёрные волосы, кожа до боли светлая, глаза — два глубоких провала. Но сейчас, глядя на себя, я заметила, как в зрачках моих глаз дрожит отражение лампочки. Я выглядела так, как будто прожила целую жизнь, но в то же время была в начале чего-то — в начале понимания, которое могло либо спасти меня, либо поглотить. Когда я открыла дверь, холодный вечерный воздух ударил в лицо и разогнал по щекам мурашки. Улица выглядела иначе, чем днём: домики стали более чуждыми, силуэты деревьев — более напористыми. Вдалеке, на углу, виднелся магазин, окно которого изнутри светилось желтовато-коричневым светом. На столбе у обочины постепенно блестели объявления: потерянные коты, объявление о сборе в церкви, и множество листовок о пропажей детей — их фотографии, черно-белые и слегка изношенные. Я остановилась, и начала читать первый попавшийся на глаза, читая слово «пропал» — оно повторялось слишком часто в Дерри. *** Я шла медленно, чувствуя, как земля под ногами притормаживает меня. Люди на улицах перемещались словно в тумане, их лица были бессвязны, а насчет разговоров - я даже не обратила внимания. Замечаю, как дети бегут в сторону парка, и их смех резал воздух. В тот момент я почувствовала, что город наблюдает за мной так же, как я наблюдала за ним. Я свернула на Бродвей-авеню и увидела небольшой антикварный магазин — витрина пестрела старыми игрушками, изогнутыми деревянными лошадками, фарфоровыми куклами с пустыми глазами. В какой-то момент мне почудилось, что одна из кукольных голов повернулась в мою сторону. Я остановилась, и в глазах куклы, в её треснувшей фарфоровой поверхности, мелькнуло отражение моего профиля. Я отстранилась, отшатнувшись, не потому что кукла реально двигалась, а потому что ощущение присутствия множилось: где бы я ни была, я чувствовала, что что-то наблюдает за мной, без устали и с холодным интересом. Память о потолочной надписи возвращалась ко мне с каждой мелочью: с шорохом моих шагов, с тенью, с хриплым смехом, который я, возможно, не слышала бы, если бы не была так настроена на звук. «I'LL GET YOU» — фраза застряла в голове. Но мне также хотелось отогнать её, спрятать, захоронить, и снова притвориться, что мир безопасен. Сажусь на скамейку в парке, ощущаю прохладу дерева под кожей штанов. Воздух пахнул влажной землёй и поздними цветами и вдали песню, которую кто-то исполнял. Мне казалось, что если я вслушаюсь достаточно глубоко, то смогу расслышать отдельные слова песен, и, может быть, даже различить: «Забудь, забудь, забудь…». Но я не хотела забывать. Я понимала — если я забуду, то не смогу потом рассказать о том, что произошло. И если я не смогу рассказать. *** Ночь шла плавно, не спеша. Моя мысль ворочалась то в сторону рациональных объяснений, то возвращаясь к темному интервалу между снами, где буквы на потолке ещё имели силу. Я знала одно: нельзя было оставаться в пассивности. Я поднялась со скамейки и медленно пошла обратно. Дом встречал меня тёплым ламповым светом в окне, и я почувствовала, как внутри что-то тянется к покою. Я шла не навстречу страху, а вдоль него, осторожно и равномерно. Мои мысли стали мягче, яснее. Я думала о маме, о её тихих советах, о том, как она всегда говорила: «Не бойся знание», — и в этом была её хрупкая вера, хрупковатая, но настолько крепкая. Когда я вошла в дом, я уже знала, что завтра я начну искать ответы. Я начну с библиотечных архивов, с газетных вырезок, с разговоров с теми, кто жил в городе дольше меня. Я начну с вопросов — тех простых, неудобных вопросов. Но лозунг надписи — «Я ТЕБЯ ДОСТАНУ» —, все еще не давал мне покоя. Если существо хочет меня достать, то он должен знать, что я тоже умею искать. Я сняла обувь, поднялась в комнату, выключила свет и лежала в темноте, слушая, как дом медленно погружается в ночное дыхание. Сердце ещё билось, и я бдительно хранила внутренний свет. В тишине, перед тем как глаза закрылись и мысли рассыпались по краям, мне привиделось, как на потолке едва заметно расплывается ещё одна черта — тонкая, почти неуловимая. И в этом жесте содержалась надежда: знак мог быть угрозой, но он мог быть и началом диалога. Я не знала, что ответ на этот вызов принесёт, но уже знала, что не отступлю. В глубине меня, где страх жил рядом, что-то тихо и твердо произнесло: «Пусть начнётся».

***

Ночь, которая последовала за надписью, растянулась как ядреная ткань — медленно, вязко, с запахом мокрой бумаги и старой краски. Она прорисовала на потолке угловатые буквы, — той же тонкой нитью. Всякий раз, когда я закрывала глаза, она приходила вновь. Сон не пришёл легко. Мне не удалось уснуть, тело моё отказалось подчиняться, а разум, наоборот, стал слишком острым, слишком восприимчивым. Ночь, предшествующая этому дню, оставила после себя не только физические следы, но и глубокий, тёмный след в моей памяти. Во сне я снова оказалась в Дерри, но это был иной Дерри, нежели тот, что я видела днём. Дождь лил сильно. Я шла по улице, не узнавая её, под зонтом, который казался слишком хрупким, чтобы защитить от такого напора. И тогда я увидела вдалеке маленького мальчика, в ярко-жёлтом дождевике, с капюшоном. Он бежал. Бежал с удивительной лёгкостью, словно дождь был ему не помеха. Он бежал за чем-то. Мой взгляд проследил за его движениями, и я поняла: он бежал за бумажным корабликом. Маленьким, он плыл по бурному потоку дождевой воды, стремительно уносясь вдаль. Я нахмурилась, наблюдая за этой сценой. Почему ребёнок в такой ливень? Почему один? Я подошла к нему, пытаясь перекричать шум дождя. -Эй! — крикнула я. — Малыш! Ты чего тут один? Дождь такой сильный, тебе нужно домой! Мальчик остановился, поднял голову, и я увидела его лицо. Оно было круглым, детским, с распахнутыми глазами. Он посмотрел на меня с такой беззаботностью, что я на мгновение забыла о страхе. - Я хотел испытать кораблик, который сделал мой брат Билл, — ответил он — Он сказал, что он очень хорошо плавает! Я невольно кивнула, улыбнувшись. Я не улыбалась так просто, так искренне, как этот ребёнок. - Билл, значит? — спросила я, чувствуя, как тёплое чувство разливается по моей груди. - А как тебя зовут? - Джорджи, — ответил он, и его улыбка стала ещё шире, осветив его лицо, как маленький фонарик. Моя улыбка, которую я так давно не дарила миру, появилась на моих губах сама собой. - Ну ладно, Джорджи, — сказала я, чувствуя, как моё сердце немного успокаивается. -Только не задерживайся, ладно? Родители будут волноваться. Я пошла дальше, и каким-то странным образом, улица привела меня к моему дому. Дом, который я, казалось, знала наизусть, стоял там, где, по всем законам логики, его быть не могло. Я вошла в свою комнату, посмотрела в окно. Мой взгляд упал на место, где я только что видела Джорджи. Он всё ещё был там, наклонившись над водостоком. Он будто бы разговаривал с кем-то. Но с кем? С водостоком? Это казалось абсурдным. Я нахмурила брови, продолжая наблюдать. Его лицо то освещалось улыбкой, то выражало смех. Он будто играл с кем-то невидимым. Но в один момент его выражение лица резко изменилось. Он жалобно посмотрел туда, где, казалось, кто-то стоял. Как будто там действительно кто-то был. Но логично, какой человек мог находиться там, в водостоке, особенно в такой дождь? И тут я увидела, как он тянет руку туда, в водосток. - Это не к добру, — мелькнула мысль в моей голове. Страх, который я пыталась отогнать, снова нахлынул волной. Не обращая внимания на то, что я не надела верхнюю одежду, что мне холодно, что я совершенно не готова к такому, я выбежала на улицу, к Джорджи. Я бежала, крича: -Джорджи! Не надо! - но мои слова, казалось, растворялись в шуме дождя. И в тот момент, когда я подбегала к нему, я увидела: его руку. Половина его руки, та, что он протянул в водосток, куда-то исчезла. Она просто… перестала быть. И тут же он начал истерично кричать, уползая прочь от водостока, словно его что-то утащило. -Что это такое…? — пронеслось в моей голове. Я стояла в ступоре, настолько шокированная увиденным, что не могла пошевелиться. Вода на асфальте, казалось, окрасилась в кровавый цвет. И тогда я увидела её. Чья-то рука, облачённая в серый рукав, выскользнула из водостока и стащила его ногу к себе. Я не могла ничего сказать. Не могла двигаться. Вся моя прежняя решимость, моя попытка вмешаться, всё испарилось. Я была настолько в шоке, настолько глупа, что не смогла предотвратить это. Поняв, насколько я виновата, насколько я была наивна, я внезапно проснулась.

***

Ночь, что принесла с собой шепот из-под земли и невидимые чернила на потолке, оказалась лишь прелюдией к кошмару, что затаился в утренней тишине. Я металась во сне, словно загнанная в ловушку, где стены сжимались, а потолок наклонялся, грозя раздавить. Не было побега, не было прозрения, только бесконечный лабиринт из страхов. Я слышала шелест, похожий на шуршание сухой листвы, но вместо листьев — тысячи мелких, острых предметов, скользящих по моей коже. Я чувствовала холод, проникающий до костей, и запах, напоминающий застоявшуюся кровь и сырость. Когда рассвет, бледный пробился сквозь шторы, я открыла глаза, ощущая, что не спала вовсе. Головная боль пульсировала в висках. Тело было тяжёлым, измученным, но разум, пробудившийся от ночных блужданий, был обострённым и тревожным. Я встала, чувствуя, как ноги еле держат меня, и побрела в ванную. Зеркало. Оно всегда было честным. Иногда слишком честным. Я посмотрела на своё отражение и замерла, словно парализованная. На моей щеке, прямо под глазом, тянулась тонкая, длинная, алая царапина. Она не была красной, как свежая рана, но имела тот оттенок, который появляется, когда кожа начинает заживать, но боль ещё не ушла. Она была настолько ровной, словно проведена острым лезвием. Откуда? Я не помнила, чтобы царапалась. Нет, я не помнила ничего, что могло бы объяснить её появление. Я чувствовала это кожей, ощущала каждой клеточкой. Страх, который я так старательно пыталась заглушить, снова поднял голову. Я взяла зубную щётку, выдавила горошину пасты, чувствуя, как холодная плёнка ложится на язык. Я начала чистить зубы, яростно. И тут это произошло. Я смотрела на своё отражение, на своё лихорадочное движение, как вдруг заметила нечто странное. Один из моих передних зубов, кажется, стал… другим. Он поблек, стал словно прозрачным. Я надавила щёткой сильнее, пытаясь смыть налёт, но зуб не поддавался. Он стал ещё более бледным, ещё более хрупким. Моё сердце начало колотиться быстрее. Следующий зуб, рядом с ним, начал темнеть, приобретая какой-то странный, гнилостный оттенок. Я остановилась, ощущая, как по рукам стекает холодный пот. И тогда, медленно, с пугающей лёгкостью, один за другим, мои зубы начали выпадать. Без боли, без крови, сначала они просто теряли свою твёрдость, становясь мягкими, как воск, а затем… они просто выпали. Я чувствовала, как они скользят по моей нижней губе, как они стучатся в раковину с глухим, влажным стуком. Кровь хлынула из десен, не как бурный поток, но как тонкая, алая нить, окрашивающая белизну раковины. Я ахнула. Звук вырвался из груди, сдавленный, наполненный абсолютным ужасом. Я потрогала свои десны. Они были гладкими. Никаких зубов. Ничего, кроме кровоточащей, болезненной пустоты. Мой разум отказывался принимать это. Я закричала во все горло и закрыла веки сильно, дабы это был ещё глупый кошмар. Вскоре я их открыла, и посмотрела на раковину. Она была чистой. Белоснежной. Никакой крови. Никаких зубов. Ничего, кроме блестящей эмали. Мои руки инстинктивно потянулись к моему рту. Я провела языком по деснам. Все зубы были на месте. Твёрдые, на месте. Я выдавила из себя тупую, натянутую улыбку. -Просто… просто недоразумение, — сказала я, пытаясь придать голосу лёгкость и пытаться успокоиться. Я почувствовала огромное облегчение, и быстренько закончила с умыванием, стараясь не смотреть на своё отражение слишком пристально. Выходя из ванны, я поплелась быстро в комнату и надела свои любимые джинсы — те, что были выше колен. Наверх — алого цвета майку, которая, как мне казалось, немного оживляла мою бледность. Волосы решила оставить распущенными — зачем заморачиваться? Главное, что я выжила, что всё оказалось миражом, сном. Но где-то глубоко внутри я знала, что это был не просто сон. Выйдя из дома, я вдохнула прохладный утренний воздух. Он пах осенней листвой. Я шла по дороге, погруженная в размышления о вчерашней ночи. Почему это случилось? Почему я видела это? Её вовсе не беспокоили новые одноклассники, сама школа. Её беспокоило лишь то, что произошло с ней лично. То, что было соткано из её личных страхов, но имело отзвук вовне, в этом странном, сонном городе. Я шла, не замечая ничего вокруг, погруженная в этот внутренний диалог. Пока я шла и раздумывалась, не поднимая глаз, я, не осознавая, дошла до школы. Школа Дерри. Вокруг неё кипела жизнь — множество подростков, шумных, смеющихся, спешащих. Компании девушек, парней, пары, держащиеся за руки. Все они казались такими живыми, такими настоящими. Я скрестила руки на груди, стараясь выглядеть как можно более непринуждённо, и спокойно прошла внутрь. Моя прошлая жизнь, моя жизнь за пределами Дерри, научила меня одной простой истине: если ты боишься, что на тебя смотрят, — смотри прямо. Не отводи взгляд, не прячься. Наоборот — сделай так, чтобы тебя заметили, но не для того, чтобы бояться, а для того, чтобы показать, что тебе всё равно. И, как всегда, когда я проходила через толпу, чувствуя десятки взглядов, я не стеснялась, а просто шла вперёд, словно меня влекло к какой-то неведомой силе. От лица Эмбер: *** Закончился школьный день. Эмбер вышла из школы, не испытывая облегчения. Внутри у нее всё ещё тлел уголёк тревоги. Она решила не спешить домой. Вместо этого, она отошла от шумного выхода, заняв своё привычное место у угла школы — там, где высокая стена из кирпича отгораживала её от остального мира, создавая небольшой, но уединённый уголок. Она просто стояла, облокотившись спиной о холодный кирпич, задумчиво глядя куда-то в пространство. И тут, когда она уже почти забыла о тревогах дня, её слух уловил разговор. Он доносился из-за угла. Четверо мальчишек, с шумом и смехом, что-то бурно обсуждали. — …и если бросить его под правильным углом, он пролетит… — говорил один. — Да какой там, он же сразу утонет! — возражал другой. — Нет, не утонет! Если правильно его сложить… — настаивал третий. И тут, когда один из них, с обрывком чего-то похожего на бумажный кораблик в руке, произнёс: — …как тот, что был у Джорджи… — Эмбер вздрогнула. Кораблик? «Кораблик». Слово, которое эхом отдавалось в её голове ещё с прошлого дня. Которое она видела во сне. Она просто почувствовала, что не может пройти мимо. Что это — её шанс.

Продолжение во II-ой главе...