Хронология грехов

      Возвращение в КТЦ было обыденным — короткие отчёты, строгий порядок, звуки шагов, запах оружейной смазки и кофе. Но для Бориса всё вокруг будто звучало иначе: каждая мелочь напоминала, что они с Олесей больше не просто сослуживцы. А значит, он должен держать это в секрете. От всех. И от себя — тоже. Она вела себя идеально. Ни намёка, ни взгляда, ни слова. Работала, как всегда — точно, уверенно, с огнём. И только иногда, мимолётно, когда они случайно встречались глазами — там, глубоко, блеск, который знал только он. Борис делал вид, что всё под контролем. Пока в дверях не появился он — новый офицер.       Игорь Никитин. Позывной “Опер”. Молодой, уверенный, с тем самым нахальным спокойствием, которое всегда раздражает старших по званию. Улыбка — лёгкая, взгляд — прямой. Он появился в КТЦ как свежий ветер: все сразу повернулись. И первым делом, конечно, — к Уме. — Уманова? — спросил он, заглядывая в её папку. — Это ты тот самый новый аналитик с полевым прошлым? — Ага. Только не “тот”, а “та”. — Тогда тем более приятно познакомиться. Он улыбнулся — без пошлости, без нажима, но как-то… слишком открыто. И этого хватило, чтобы у Бориса где-то внутри щёлкнуло.       С того дня всё пошло наперекосяк. Он ловил себя на том, что смотрит слишком часто. Следит за их разговорами. За тем, как она смеётся, как поправляет волосы, как невзначай касается плеча Никитина, когда показывает что-то в планшете. Мелочи. Но из таких мелочей строятся бури. Он стал резче. Короткие приказы, холодный тон. Физик пару раз хмыкнул, Кот шепнул Муре: — Командир что-то совсем на взводе. — Или кто-то его выбесил, — ответила Женя, косо глянув на Уму. Та лишь отмахнулась. — Не начинай. Но Багира всё видела. Она заметила, как Борис избегает взгляда Олеси, как напряжённо сжимает кулаки, когда Никитин рядом, и как будто нарочно делает ей замечания при всех — чёткие, официальные, будто выговаривает, но на самом деле пытается спрятать что-то большее.       Однажды вечером, когда остальные уже разошлись, Борис застал Олесю у доски с планами. Она что-то писала, волосы собраны, рукав закатан, тонкая линия шрама на запястье. Он стоял у двери, пока не смог сдержаться: — Весело с Никитиным, да? Она обернулась. — Что? — Сказал, весело с ним? Он же теперь у тебя напарник по аналитике, насколько я понял. — Работаем вместе, да. — Вижу. — А в чём проблема, командир? Он усмехнулся, но взгляд был холодный: — Ни в чём. Просто наблюдение. Она выдохнула. — Боря, ты сейчас ревнуешь? — Я — командир, — отрезал он. — Ты мужчина, — парировала. — И не умеешь это скрывать. Пауза. Всё внутри него сжалось. Он подошёл ближе — слишком близко. — Ума, не играй со мной в эти игры. — Я не играю. — Тогда держи дистанцию. — Кого? Тебя или его?       Взрыв. Он шагнул вперёд, прижал ладонь к стене рядом с её плечом. Молча. Тень на лице, дыхание сбито. Она не отступила. — Знаешь, Боря, — сказала тихо, — если хотел, чтобы я была только твоей, надо было сказать это не приказом, а словами. Он выдохнул. Рука опустилась. Он развернулся и ушёл, оставив её с тем же странным чувством — будто между ними опять началась война, только теперь враг у каждого был внутри.       С каждым днём напряжение становилось ощутимее. Казалось, даже воздух в КТЦ пропитан порохом — не от выстрелов, а от чужих взглядов и недосказанных слов. Борис будто перестал быть собой. Раньше — спокойный, собранный, точный до миллиметра. Теперь — короткие фразы, резкие замечания, шаги по коридору — будто удары. Кот тихо ворчал: — Я понимаю, у командира хандра, но можно не превращать нас в мишени? Физик только кивнул, не поднимая головы от монитора. А Мура шептала Багире: — Слышала, как он вчера на Опера сорвался? — Слышала, — вздохнула та. — И на Уму тоже. — Думаешь, что-то случилось? — Думаю, что “что-то” случилось ещё до того, как они вернулись с задания.       Опер, как ни странно, держался спокойно. Он не лез в конфликты, выполнял приказы, шутил с Умой без задней мысли. Но Бизона это только злило сильнее. Каждый раз, когда он видел, как Никитин помогает Олесе с оборудованием, как она улыбается — пусть вежливо, пусть мимолётно, внутри всё сжималось. Однажды он не выдержал.       Комната отдыха. Физик и Кот ушли, Ума осталась с Опером у стола —обсуждали схему связи. Когда Борис вошёл, разговор стих. Он остановился на пороге. — Никитин, — голос ровный, опасно спокойный. — Что-то задержался на дежурстве. — Докладываю данные по линии связи, товарищ командир, — ответил тот без тени усмешки. — Докладывай быстрее. — Уже всё передал Умановой. — Тогда свободен. Опер кивнул и вышел, чувствуя на себе взгляд, которым могли сбить с ног даже без пули. Олеся подняла глаза. — Ты с ума сошёл? — Что? — Он просто делал свою работу! — Я тоже. — Нет, ты сейчас ведёшь себя как… ревнивый подросток! — Не переходи границы, Уманова. Она встала. — А ты перестань командовать мной вне задания. — А может, тебе вообще напомнить, кто тебя сюда привёл? — Напомни, — бросила холодно. — Только не перепутай: не ты, а Пригов.       Он замолчал, челюсть напряглась. На секунду показалось, что он взорвётся, но вместо этого выдохнул и шагнул к двери. — Если тебе нужен кто-то, кто смотрит тебе в рот, — сказал он тихо, — иди к нему. — А если тебе нужен кто-то, кто будет бояться, — ответила она, — зря потратил время. Он хотел что-то сказать, но не смог. Вышел, хлопнув дверью.       Смерчи переглядывались. Рита подошла позже, когда Олеся стояла у окна, упрямо глядя в темноту. — Он взбесился, да? — Он — командир. — А ты? — Я просто устала быть поводом для его злости. — Ума, — сказала Багира мягко. — Ты же понимаешь, он не злится. Он… боится. — Чего? — Потерять тебя. Даже если сам не имеет права держать.       В это время Борис сидел в оружейной. Тишина, запах масла и металла. Перед глазами — схема новой операции, но мысли всё время возвращались к ней. К Никитину. К тому, как она смотрела на него. К тому, что не может запретить себе это чувствовать, и от этого бесится сильнее, чем от любого противника. Он сжал кулак. Шагнул к стене. Ударил. Один раз. Второй. Пока не понял, что всё равно не станет легче. — Чёртова зависть, — выдохнул он. — Чёртова она.       Пригов терпел долго. Наблюдал, как дисциплина у “Смерча” начала давать сбои, как в рапортах появились несостыковки, как даже Физик — всегда бесстрастный и ровный — начал морщиться от командирских вспышек. Но утро, когда Борис сорвался на Никитина при всех, стало последней каплей. Опер докладывал спокойно, без конфликта, но стоило Уме вставить пару слов — Борис резко перебил, обвинил обоих в халатности и буквально выгнал из зала. После этого в КТЦ повисла тишина, такая, что даже кондиционер казался громким. К полудню Бориса вызвали “на ковёр”.       Кабинет Пригова был просторным, но сейчас он казался тесным. Генерал сидел за столом, молчал, не поднимая взгляда. Только после долгой паузы сказал: — Садись, Тарасов. Борис стоял. — Предпочитаю стоя. — А я — чтобы ты не нависал, как перед строем. Садись. Тарасов сел. Пригов отложил папку, посмотрел прямо. — Что происходит со “Смерчем”? — Работают. — Плохо работают. — Это моё решение, товарищ генерал. — Ошибочное. Пауза. Пригов выдохнул, потёр переносицу. — Боря… я тебя знаю не первый день. Ты всегда был ровный. Даже когда пули над ухом свистели — ты холодный как лёд. — И что? — А сейчас ты ведёшь себя как мальчишка. Борис молчал. Пригов продолжил: — Группа на взводе. Мура с Котом чуть не сцепились из-за пустяка. Багира ходит хмурая, как грозовая туча. Физик — будто в тумане. И всё это из-за тебя. — Проблемы в рабочем процессе, я разберусь. — Не в “процессе”. В тебе, — резко сказал Пригов. — Я вижу, как ты смотришь на Уманову.       Борис поднял взгляд. Столкнулся с глазами командира — спокойными, прямыми, без обвинения. — Это не твоё дело, — произнёс он тихо. — Пока это не рушит группу — не моё. Но сейчас рушит. Молчание. — Ты хочешь, чтобы я её перевёл? — спросил Борис глухо. — Я хочу, чтобы ты перестал убивать её взглядом и мучить себя. — Это не одно и то же. — Для тебя — да. Пригов встал, подошёл ближе. — Слушай, сынок. Я был на твоём месте. Не раз. И знаю одно: командир, который теряет голову из-за женщины в своей команде, теряет не только контроль. Он теряет доверие. Борис стиснул кулаки. — Ума — не “женщина в команде”. — А кто? — … Он не нашёл слов. Только опустил взгляд. Пригов тихо кивнул. — Вот видишь. Даже ответить не можешь. Потому что сам не знаешь. Он вернулся к столу. — Сделай паузу. Отдохни. Съезди домой. Проветрись. — Не могу. — Можешь. Это приказ. Борис поднялся. — Разрешите идти? — Иди. Только подумай, Боря. Зависть — плохой советчик. Сначала она выжигает гордость, потом любовь, а потом всё остальное.       Когда Борис вышел из кабинета, в коридоре было пусто. Он стоял, сжимая в ладони жетон, и слышал только собственное дыхание. “Кто она для меня?” — повторял в голове слова Пригова. Ответа не было. Только одно чувство, которое не помещалось ни в рамки устава, ни в звание. Он выругался тихо. И впервые за долгое время понял: эта зависть — не к Никитину. Это зависть к каждому, кто может быть рядом с ней и не бояться. Он ушёл от кабинета Пригова, но облегчения не было. Наоборот — словно кто-то расковырял старую рану. По уставу — отдых, пауза, перегруппировка. А по-человечески — он просто не знал, куда себя деть.       В комнате отдыха “Смерча” стояла тишина. Олеся что-то писала в журнале, склонившись над столом. Мура, увидев Бориса, тихо вышла, оставив их вдвоём — как будто все уже знали, что разговор всё равно неизбежен. Он стоял в дверях, руки в карманах, вид — спокойный, но глаза выдавали всё. — Я слышала, тебя Пригов вызывал, — сказала она, не поднимая головы. — Бывает. — И что он сказал? — Отдохнуть. Она медленно подняла взгляд. — Тебе это действительно нужно. — Спасибо за заботу, — ответил он сухо. Пауза. Олеся положила ручку. — Знаешь, Боря, я устала от твоих полутонов. — В смысле? — То ты при всех ледяной, то смотришь так, будто хочешь убить каждого, кто ко мне подойдёт. Определись уже: я подчинённая или преступница? Он резко обернулся. — Не переходи грань, Уманова. — А ты её сам уже давно перешёл! Он сделал шаг вперёд. Сердце билось как после боя, но на этот раз враг был внутри. — Ты… ты даже не представляешь, как это — видеть, как ты с ним смеёшься, — выдохнул он. — И знать, что я не имею права сказать хоть слово. — Потому что я не твоя собственность. — Потому что я твой командир! — рявкнул он. Тишина. Олеся не дрогнула. Только тихо сказала: — Нет, Боря. Ты мой командир на задании. А там… ты просто мужчина, который боится признаться сам себе, что ему больно. Он замер. Сжал челюсть, отвернулся к стене. — Ты ошибаешься. — Нет. Просто ты не умеешь любить без устава.       Её слова ударили сильнее любого выговора. Он хотел ответить, но не смог. Грудь сдавило, дыхание сбилось, мысли путались. — Я… не могу, — прошептал он. — Не имею права. — Значит, опять приказы вместо чувств? — У меня кроме приказов — ничего не осталось. Она подошла ближе, остановилась так, что между ними остался один шаг. — Тогда скажи хотя бы правду себе. Он молчал. Смотрел в глаза — долго, будто пытался вспомнить, как это делается. И вдруг, тихо, срывающимся голосом: — Я не знаю, что со мной. — Знаешь, — ответила она. — Просто боишься назвать. Он отвернулся, провёл рукой по лицу. Плечи дрожали от сдержанного напряжения. — Если я скажу это… — он выдохнул. — Всё закончится. — Или начнётся, — сказала она. Он посмотрел на неё. Долго, тяжело. Глаза — как буря, дыхание рваное. — Ума, — тихо, почти шёпотом. — Да? — Уходи. Она кивнула. — Как прикажешь, командир. И вышла, оставив его одного — в тишине, где каждый вдох был признанием, а каждое молчание — наказанием. Он сжал кулаки, и впервые за долгое время позволил себе шепнуть в пустоту: — Чёрт бы тебя побрал, Ума… я без тебя — не живу.       Он пытался заснуть, но ночь будто не отпускала. Комната казалась тесной, воздух — тяжёлым. Снаружи шёл дождь, и каждый удар капель по стеклу звучал, как отсчёт: ещё минута, ещё одна, ещё одна без неё. Ближе к полуночи он сдался. Не стал включать свет. Просто взял куртку и вышел.             Дверь в квартиру Олеси была приоткрыта — тихо, без звука. Она не спала. Сидела на подоконнике с книгой, но не читала — просто смотрела в окно, будто знала, что он придёт. — Поздновато для визитов, командир, — сказала она, не поднимая глаз. — Не командир, — ответил он. — Просто… не смог. Она закрыла книгу, повернулась. — Не смог что? — Делать вид, что не хочу видеть тебя. Пауза. Она молчала. Он подошёл ближе, сел напротив, руки на коленях — словно боялся дотронуться. — Я думал, если уйду, всё пройдёт, — сказал он. — Но стало только хуже. — Потому что ты не умеешь убегать от себя, Боря. — Я умею всё, кроме этого.       Он посмотрел на неё. Глаза усталые, но в них светилось что-то мягкое. Она не спрашивала “зачем пришёл” — ответ и так был очевиден. — Знаешь, — тихо сказала она, — мне тоже было не легче. — После всего, что я наговорил… — Неважно. Я знала, что это не злость. Он выдохнул, опустил взгляд. — Я… не знаю, что мне с этим делать. — А и не надо “делать”. Просто перестань сопротивляться.       Он поднял глаза, и всё, что было сдержано, прорвалось в этом взгляде. Не крик, не страсть — что-то гораздо сильнее. — Ума, — прошептал он. — Да, Боря. Он потянулся к ней. Неуверенно, будто в последний раз. И в этот миг мир снова замолчал. Поцелуй был не про желание — про то, что они наконец перестали прятаться. Ни устава, ни должностей, ни страха. Только они — живые, уставшие, настоящие.       Позже они просто лежали рядом. Не спали, не говорили. Дождь стих, а тишина стала лёгкой, почти тёплой. Он провёл рукой по её волосам, и сказал тихо, почти шёпотом: — Если бы я мог выбрать, что потерять — погоны или тебя, я бы впервые в жизни не выбрал службу. Она улыбнулась, не открывая глаз. — Слишком поздно думать, кого наказать. Мы оба уже проиграли. — Может, наоборот, — ответил он. — Впервые — выиграли. И впервые за долгое время он заснул спокойно.       Утро выдалось нервным. Смерчи вернулись к тренировкам, и весь КТЦ будто жил в ускоренном ритме — отчёты, брифинги, звонки. Только один человек выбивался из привычного порядка. Борис. Он был не в себе — собранный до внешнего блеска, но внутри словно гудел ток. Ни одной лишней эмоции на лице, и при этом — каждое движение, каждое слово отдавалось раздражением. Олеся старалась держаться спокойно. Она чувствовала на себе его взгляд, почти физически, и от этого каждое прикосновение к планшету, каждый ответ Оперу звучал как провокация. А Опер, конечно, не замечал. Или замечал — но не придавал значения. Шутил, помогал, улыбался. И этим только сильнее вызывал бурю.       Во время инструктажа, когда вся команда собралась в конференц-зале, Пригов говорил ровно и быстро, а Борис стоял чуть в стороне, скрестив руки, и не отрывал взгляда от Олеси и Никитина. Она наклонилась, чтобы что-то показать на экране. Он подался ближе, их плечи почти соприкоснулись. Мура тихо кашлянула, будто напоминая: мы все видим. Физик бросил короткий взгляд на Кота, тот только хмыкнул: — Держите меня, пока он не взорвался. Но было поздно. — Никитин, — голос Бориса был хриплым, как перед грозой. — Тебе мало задач на сегодня? — Выполняю поставленные, товарищ командир. — Тогда не отвлекай остальных от работы. В зале повисла тишина. Пригов медленно поднял глаза. — Тарасов, на два слова после собрания. Олеся сжала губы, не поднимая головы. Она знала: это не конец, это начало.       Когда все вышли, Борис остался один. Опер задержался у двери, словно хотел что-то сказать, но, встретив взгляд командира, только коротко кивнул и ушёл. Через пару минут зашла она. Без стука. — Ты хоть понимаешь, как это выглядело? — сказала резко. — Отлично понимаю. — Тогда почему? — Потому что не могу больше видеть, как он к тебе лезет. — Он не “лезет”! — А что это было? — Работа. Общение. Командная координация. Он засмеялся коротко, без радости. — Ты умеешь красиво подбирать слова, когда хочешь оправдаться. — Я ничего не оправдываю, Боря. Я просто не хочу, чтобы ты срывал злость на всех подряд. — Я не срываю. — Ты срываешься на каждом вдохе. Он шагнул ближе. Смотрел прямо. — Может, потому что мне не всё равно? Она отступила на шаг. — Тогда признай это хоть раз нормально, а не через крики! Он замолчал. Дыхание сбилось, пальцы дрожали. — Я не умею спокойно, — сказал наконец. — Не с тобой.       И в этот момент дверь открылась. На пороге стояла Багира. Молчала. Смотрела на них обоих и тихо сказала: — Либо вы разберётесь, либо я доложу Пригову. Потому что группа уже на грани. Она закрыла дверь, оставив за собой тишину, густую и колючую. Олеся выдохнула. — Вот видишь? Теперь страдают все. — Я знаю, — прошептал он. — Но остановиться уже не могу. В коридоре, у стеклянных дверей, Физик сказал Коту: — Наш командир горит дотла. — А Ума? — А Ума — его огонь. Только вместе они сгорят быстрее.       КТЦ жил своей жизнью: переговоры, отчёты, звонки, шаги в коридоре. А внутри Бориса всё кипело. После разговора с Приговым — даже больше. — Ты снят с задания, — сказал генерал.— Пока не восстановишь контроль. — Я в норме. — Нет. Ты кипишь. А кипящим не командуют людьми. Слова врезались как удар. Борис молчал, только пальцы сжались на краю стола. — Это не обсуждается, — добавил Пригов. — Останешься в штабе. Опер поведёт группу. Борис кивнул, коротко, как на казнь. И вышел, не сказав больше ни слова.       Смерчи знали: у командира день плохой. Но не знали, насколько. Когда Никитин зашёл в оружейную — просто проверить оборудование перед выездом, — Борис уже был там. Сидел на ящике, с сигаретой, в полной тишине. Опер кивнул ему —уважительно, спокойно. — Снаряжение беру с твоего блока, всё под контролем. Ответа не последовало. Только взгляд — тяжёлый, потемневший. — Борис, — сказал он осторожно. — Это приказ Пригова. Не я его придумал. И вот тогда что-то внутри сломалось. Не от слов — от спокойствия. От того, как легко тот говорил, как будто ничего не происходило. Тишина треснула. Он поднялся, подошёл ближе. — Приказ… — повторил хрипло. — Ты понятия не имеешь, что такое приказы.       Всё остальное случилось в доли секунды: резкий шаг вперёд, глухой удар по столу, разбросанные патроны, звук падающего стула. Не кулаки — крик, боль, злость, что не вмещалась больше ни в форму, ни в устав. А потом — тишина. Густая, вязкая. Опер стоял у стены, дышал тяжело. На губе — кровь, но глаза спокойные. Он не ответил ни словом, только выдохнул: — Знаешь, я не твой враг, Тарасов. — Знаю, — сказал Борис глухо. — Поэтому и больно. Он ушёл, не оборачиваясь.       Через час всё КТЦ уже знало. Мура молчала. Багира закрылась в кабинете Пригова. Олеся стояла у входа, не находя слов. Когда она наконец увидела его — в пустом коридоре, с перевязанной рукой, с глазами, в которых больше не было света — она не смогла даже сказать “зачем”. Он сам ответил: — Потому что ревность — это когда ты видишь, как её кто-то защищает, и понимаешь: раньше это был ты. Он прошёл мимо. И никому не позволил остановить его.       Кабинет был полутёмный, шторы опущены. За окном гудел порт, а внутри стояла густая, вязкая тишина — та, что наступает после бури. Рита стояла у стола, руки в карманах, взгляд — упрямо в пол. Пригов листал бумаги, но с первого взгляда было ясно: он не читает. — Садись, Кошкина, — сказал наконец. — Предпочитаю стоя. — Вы все сегодня предпочитаете стоя. Похоже, воздух у нас заряжён. Она не ответила. Только выдохнула, тихо: — С Никитиным всё в порядке. — Я знаю. — Ушибы, синяк, лёгкое сотрясение. Без госпитализации. — Угу. Пригов положил папку, снял очки. — Хочешь сказать, что это не повод для разбора? — Хочу сказать, — медленно произнесла она, — что если бы речь шла не о Тарасове, мы бы не стояли здесь так долго и не пытались найти правильные слова. — То есть ты предлагаешь сделать вид, что ничего не было? — Нет. Я предлагаю помнить, кто он и что он для всех нас сделал. Пригов нахмурился. — Никто этого не забывает. Но есть границы. — Есть. И он их перешёл. Я это вижу. Но если ты сейчас выставишь его за дверь — вся группа посыплется. Пауза. Генерал долго смотрел на неё, потом откинулся в кресле. — Ты думаешь, у него просто нервный срыв? Рита кивнула. — Думаю, он слишком долго держал всё внутри. И не про операцию речь. Про себя. Про то, что не может сказать, про то, что чувствует. — Про Уманову, — уточнил Пригов. — Да. — А она? — Она тоже горит, только молча. Пригов молчал. Рита продолжила: — Я не оправдываю его. Он должен понести наказание. Но если сейчас на него обрушатся все — он не встанет. А без него “Смерч” не встанет тоже.       Пригов поднялся, прошёлся к окну. — Знаешь, что самое тяжёлое, Кошкина? — Что? — Когда из лучших людей получаются самые сломанные. — Иногда, — сказала тихо, — сломанное можно починить. Только не приказом. Пригов кивнул, глядя в стекло. — Ладно. Поговорю с ним. Не как начальник — как человек. — Вот это и нужно, — сказала Рита. — Остальное он уже сам поймёт.       Когда она вышла из кабинета, в коридоре пахло кофе и металлом. Она остановилась, глубоко вдохнула. Борис сидел на скамье у стены, сутулый, не поднимая головы. Она подошла, не сказав ни слова, просто положила ладонь ему на плечо. — Что сказал Пригов? — спросил он. — Пока ничего. Думает. — Значит, всё плохо. — Значит, ты жив, — ответила она. — А это уже неплохо. Он тихо усмехнулся, не глядя. — Я всё испортил, да? — Нет, — сказала Рита. — Просто впервые показал, что ты человек. И пошла дальше, оставив его одного — наедине с виной, которая наконец перевесила гордость.       Комната для совещаний была полна, но тишина стояла такая, будто здесь только что прогремел взрыв. На столе — папки, кружки с холодным кофе, распечатки отчётов. Пригов стоял у доски, спиной к группе, долго молчал, а потом сказал: — Ладно. Давайте говорить как есть. Тарасов сорвался. Факт. Что с ним делать — решать будем вместе. Физик тихо стукнул пальцами по столу, потом опустил руки. — Командир у нас не первый день на пределе. — Это не оправдание, — ответил Пригов. — Не оправдание, — вмешался Кот, — но объяснение. Мы все видели, что он не спит, не ест, как заведённый. Сорвался, потому что больше не выдержал. Мура, до этого молчавшая, сжала кулаки. — А Никитин? Мы тоже должны закрыть глаза? — Никитин жив, — сказал Физик. — Пока, — бросила она. — В следующий раз кто-то может не успеть отскочить. Багира посмотрела на неё, спокойно, но твёрдо: — Он не ударил бы сильнее, чем хотел. Если бы хотел убить — убил бы. — Вот именно, — прошептала Мура. — Он себя не контролировал. Пригов поднял руку, обрывая спор. — Достаточно. Мне нужно решение, а не хаос. Он посмотрел на каждого. — Кошкина? Рита выпрямилась. — Моё мнение ты уже знаешь. Наказывать нужно, но не ломать. — Конкретнее. — Временно отстранить. Без дисциплинарки. Пусть приведёт голову в порядок. — А если не сможет? — Тогда придётся выбирать: либо служба, либо то, что его сожрало изнутри. Физик поднял взгляд. — Мы с ним прошли ад. Он вытащил меня под огнём, когда у меня уже не было шансов. Если сейчас его выкинуть — это будет удар в спину. — А ты, Кот? — спросил Пригов. — Поддерживаю. Но только если он сам признает, что перегнул. И перед Никитиным, и перед нами. — А если нет? — Тогда ему не место в строю. Даже мне это больно говорить. Мура вздохнула: — Он хороший командир. Был. Но если не остановится — потеряет всех нас.       Пригов молчал долго. В комнате слышно было, как где-то за стеной гудит сервер, как щёлкает ручка Физика. Наконец сказал: — Значит, решаем так. Дисциплинарку не оформляем. В отчётах — “конфликт на почве усталости и переутомления”. Тарасов — отстранён от командования на две недели. Опер временно ведёт группу. Багира тихо выдохнула. — Справедливо. — Посмотрим, — сказал Пригов. — Теперь главное — донести до него это так, чтобы он услышал, а не озверел окончательно.       Когда совещание закончилось, они выходили молча. Каждый с собственным чувством — жалости, злости, страха. Женя шепнула Васе: — Думаешь, он поймёт, что сделали это не против него? Кот пожал плечами: — Он поймёт. Только поздно. Такие, как Бизон, всегда понимают поздно.       А Пригов остался в комнате один, глядя на папку с фамилией ТАРАСОВ Б.А. Снял очки, устало провёл рукой по лицу и тихо сказал: — Ну что, Бизон… теперь твой черёд доказывать, что человек сильнее зверя.       Коридор был пуст. Только шаги, отражающиеся от стен, и запах табака, которым пропитался воздух возле технического выхода. Олеся нашла его там — вечно в этом месте, где он прятался, когда мир становился слишком громким. Он стоял, спиной к ней, курил, глядя куда-то в бетонную стену. Рука дрожала. Не от холода. — Пригов ищет тебя, — сказала тихо. — Пусть ищет. Я не прячусь. — Конечно. Просто куришь в закоулке, как школьник после пары. Он усмехнулся коротко, глухо. — Ты пришла меня отчитывать? — Нет. Я пришла понять, что с тобой. Он повернулся. Глаза — красные, усталые, лицо в тени. — Со мной всё просто. Я — проблема, как всегда. — Перестань, Боря. Это не ты. — А кто? — шагнул ближе. — Может, кто-то другой ударил Никитина? Может, кто-то другой каждый день сходит с ума, потому что не может смотреть, как ты улыбаешься ему? Она замерла. — Ты сейчас… ревнуешь? — Поздно спрашивать, — сказал он с горькой усмешкой. — Я ревную с того дня, как впервые увидел, как он держит для тебя дверь. Олеся тихо выдохнула. — Это не оправдание. — Это проклятие, — сорвался он. — Я не знаю, как с этим жить!       Он сделал шаг вперёд — уже слишком близко. Голос дрожал: — Я хотел сказать тебе… — Что? — Что, когда ты рядом, я теряю голову! Что мне плевать на устав, на звания, на всё это чертово показное спокойствие! Он резко выдохнул, отвёл взгляд, будто стыдясь самих слов. — Но теперь уже без разницы, да? Ты видела, во что я превратился. — Боря… — Не надо жалости, — перебил он, резко. — Не смей смотреть на меня, как на раненого пса. Она стиснула зубы. — А как я должна? Ты сам не знаешь, чего хочешь! То отталкиваешь, то рвёшься обратно, то ненавидишь за то, что я вообще существую! Он сжал кулаки. — Потому что ты единственная, кто может сломать меня до основания. — А я не просила! — выдохнула она. — Я не враг тебе!       Молчание. Только дыхание — короткое, тяжёлое. Потом он горько усмехнулся. — Нет. Ты не враг. Ты просто цель, по которой я сам нажал спуск. Она хотела что-то сказать, но он уже отвернулся, бросил сигарету в пепельницу. — Пригов ждёт. Пусть теперь разбирается с этим цирком. — А я? — А ты… живи, как умеешь. Только подальше от меня. Он ушёл, не оборачиваясь. А она осталась стоять — между злостью и болью, между желанием ударить и удержать. Когда дверь захлопнулась, она прошептала в пустоту: — Поздно говорить “подальше”, Бизон. Ты и так внутри.       Кабинет Пригова был освещён одним настольным светильником. Жёлтый круг света ложился на стол, на старую карту операций и на две чашки, одна из которых давно остыла. Борис стоял у двери, руки за спиной — выправка идеальная, взгляд остекленевший. Слишком правильный для того, кто только что чуть не уничтожил собственную группу. Пригов откинулся в кресле. — Закрой дверь, Боря. Тот послушно сделал шаг, захлопнул за собой створку. Щелчок эхом ударил по тишине. — Я думал, — сказал Пригов спокойно, — ты сломаешь стул у меня в кабинете. — Уже нечего ломать. — Ошибаешься. Ломать всегда есть что. Особенно себя. Он встал, обошёл стол, встал напротив. — Сядь. Борис не двинулся. — Приговор уже готов? — Я не прокурор, — ответил Пригов. — Я тебе не суд, я… последний, кто ещё верит, что из тебя можно вытянуть человека, а не только офицера.       Пауза. Пригов достал из ящика тонкую папку, бросил на стол. На обложке: “Проект НЕРПА”. — Что это? — спросил Борис. — То, что может спасти тебе жизнь. — Или добить. Пригов улыбнулся краешком губ. — Смотря, как посмотришь. Новая спецгруппа. Независимая. Работа с холодными регионами, подводные объекты, автономия. Я хочу, чтобы ты возглавил её. Борис поднял взгляд. — Ты всерьёз? — Вполне. — После того, что случилось? — Именно после. Ты не сломался, ты взорвался. Разница есть. Сломанные — уходят. Ты остался. Значит, ещё жив.       Он молчал. Смотрел на папку, будто внутри не бумаги, а порох. — И это, по-твоему, выход? — наконец спросил. — Это шанс. — На что? — На то, чтобы всё начать заново. Без призраков. Без Умановой. Борис напрягся, но не ответил. Пригов мягко продолжил: — Я не собираюсь тебя “спасать”. Ты взрослый. Но я вижу — ты задыхаешься. И если не дать тебе воздуха, ты утонешь. — А если я уже утонул? — Тогда нырни снова, — сказал Пригов. — Но туда, где нет того, что тянет вниз. Борис тихо засмеялся. — Это звучит красиво. Только всё это — бегство. — Иногда бегство — единственная форма выживания. Он подошёл ближе, положил руку ему на плечо. — Подумай. Не ради формы. Ради себя. Борис медленно кивнул, глядя на папку. Пальцы дрогнули, но он не открыл её. — Не знаю. — Это уже ответ, — сказал Пригов. — Не “нет”, но и не “да”. Значит, ты ещё способен выбирать.       Когда он вышел из кабинета, папка осталась лежать на столе. Но мысли — остались с ней. Он шёл по коридору, чувствуя под ногами гул металла и старых труб, и думал только об одном: Может, в новом подразделении не будет ничего, что напомнит ей лицо. Может, новая группа — это способ снова дышать. А может — просто новая форма той же алчности, желания иметь всё под контролем, в том числе — себя.