Я тоже считал, что лучше бы не рождался вовсе

***

Массивную башню старого замка сотрясали один за другим чудовищные удары гигантских тварей, облепивших его со всех сторон. Всё ходило ходуном, трещало и грохотало, и каждый раз, когда очередной толчок снизу выбивал почву из-под ног, казалось, что он последний. Что вот сейчас строение обвалится и всё — конец. Ночной воздух был пропитан железным, тошнотворным запахом крови — Титаны только что растерзали четверых солдат, приставленных к отряду новобранцев. Четверо опытных солдат. Настоящих ветеранов. И все мертвы. Так на что же могут надеяться они — пятеро юнцов, к тому же совершенно безоружных? Но признать своё бессилие значило признать неизбежность смерти, страшной и мучительной. —Повезёт, если при обрушении кирпичами прибьёт. Или если есть начнут с головы. Мрачно сыронизировал Бледный, нарушив всеобщую затравленную тишину. —Ты можешь хотя-бы сейчас не быть таким мудаком?! Что с тобой вообще не так?!— Взорвался стоявший рядом Карл, до сих пор сдерживавший истерику. Он пережил слишком много за этот день. Падение стены, разлука с лучшей подругой, ушедшей помогать с эвакуацией жителям своей деревни, его, Карла, собственная деревня: разрушенная и растоптанная. И титан, лежащий неподвижно прямо на том, что когда-то было его родным домом. Поэтому жестокий цинизм однокашника, так легко и непринуждённо озвучившего мысль, которую все присутствующие старательно отгоняли на задворки разума, судорожно прикрывая надеждой на возможность чудесного спасения, стала последней каплей. —Можешь прямо сейчас себе башку об пол размозжить! Давай, вперёд! Хотя знаешь, я думаю, что тебе этого делать не нужно. Даже титаны побрезгуют жрать такую падаль, как ты!— Бледный выслушал эту тираду со странным сочетанием равнодушия, лёгкого раздражения и скорбного снисходительного понимания на лице. Слова Карла совершенно его не задели: как обладатель скверного характера и "человек со странностями", он уже давно привык к подобной реакции окружающих на свою персону. Сейчас ему даже было в какой-то степени приятно, что его облаяли заслуженно, по существу, а не как это бывало — за то, например, что при знакомстве он не называл своего имени. "Называйте меня по своему усмотрению, имени я носить не хочу, мне противно." — говорил Бледный. Новоиспечённые товарищи по оружию, тогда ещё в кадетском корпусе, на удивление, отнеслись вполне сносно. С молчаливым удивлением и негласным вежливым пониманием сделали про себя вывод о том, что у Бледного, видимо, связано с именем какое-то плохое воспоминание, и, посовещавшись между собой, условились называть его по по самой яркой черте внешности. Кто-то было предлагал "Длинный", но эта идея была отклонена, поскольку состоявшая в отряде Рене была на голову выше Бледного. —Полегчало? Спросил Бледный, глядя на дрожащего Карла, захлёбывающегося собственными рыданиями. —Перестань.— Подал голос стоявший чуть поодаль, рядом с Рене, Альберт. —Чего ты добиваешься?— —Я? Ничего. Просто мысли вслух.— Бледный поднял руки в примирительном жесте и пожал плечами. Выглядел и звучал он отстранённо, потому что его вниманием завладело движение слева — там металась хрупкая фигура Виктора, который только что случившейся короткой перепалки не слышал. Он подбирал какие-то мелкие куски брусчатки и осколки камней и бросал всё это в окруживших башню титанов, целясь, вероятно, в глаза, в надежде хотя бы за счёт этого ослабить неумолимый натиск гигантских людоедов. —Ты что делаешь?!— Бледный схватил его за локоть, оттаскивая от края. —Башня и так вот-вот рухнет!— —Но там же! Они сожрали наших товарищей, надо... надо хоть что-то... Хотя бы попытаться! —Им ты уже не поможешь! Угомонись! Виктор взглянул на Бледного, затем вниз, затем снова на Бледного и, стараясь сдержать подступившие слёзы, нехотя согласился. —Давайте не будем впадать в отчаяние,— сказала Рене, обводя глазами всех присутствующих. Она всегда была эдакой "наставницей" и "старшей сестрой" для своих товарищей, особенно в критические моменты. —Одного, там, внизу, мы уделали. Без УПМ и мечей, подручными средствами. Тем более, в первую очередь мы — солдаты,— Альберт подле неё как-то странно дёрнулся, услышав последнее слово, но ничего не сказал. —Мы должны хранить боевой дух до самого конца.— —Правильно!— Пылко поддержал её Виктор, шумно втянув носом, подавляя всхлип и быстрым, стыдливым движением, стёр рукавом рубашки всё-таки вырвавшуюся из глаз влагу — свидетельство страха, на которое он не имел права. Альберт и Бледный обменялись странными взглядами, смысл которых был понятен только им. И, как сговорившись, одновременно подошли поближе, каждый к своему: Альберт — к Рене, Бледный — к Виктору, и положили руки им на плечи, то ли выражая солидарность, то ли призывая сбавить обороты. Отстранённый этим странным актом близости Карл засуетился, точно подумав, что о его существовании забыли: —Красиво говоришь, Рене, но какие-то конкретные предложения у тебя есть? План, может, какой-нибудь?!— В его голосе уже не было той яростной претензии, которая звучала по отношению к Бледному. Рене в отряде все любили и уважали, и даже Карл, несколькими минутами ранее находившийся в полном моральном упадке, сейчас был готов с энтузиазмом принять любое предложение, которое озвучит "старшая сестра" бывшего 104-го кадетского отряда. Но вместо Рене отозвался Бледный. —Карл, дай мне свой нож.— Его голос был полон строгой и торопливой решимости, которая тут же заставила всех напрячься в тревожном ожидании. —Тебе зачем? —Блять, просто дай и всё! —Ладно, ладно...— Оторопевший от резкой перемены Бледного Карл быстро нашерудил в кармане холодную сталь клинка и, более не припираясь, протянул однокашнику. —Спасибо тебе, Карл.— Ответил Бледный и нежно, почти по-братски похлопал Карла по бритой голове. Этот жест, такой тёплый и... с перебором, по меркам Бледного, человечный, встревожил всех ещё сильнее. Что он задумал? —Бледный, что ты собираешься делать?— Подбежал к нему Виктор, у которого в груди уже билась страшная догадка. —Я?— Бледный быстро взглянул на нож, встретился взглядом со своим отражением в лезвии и... улыбнулся. Дико, жутко, безумно. —Буду сражаться.— —Что?! —Послушай!— Бледный перебил Виктора, схватил за плечи и встряхнул. —Помнишь, во время учений в горах ты дал мне кое-какое обещание?— Этот вопрос окончательно выбил Виктора из колеи: он так и замер, уставившись на Бледного своими большими, а через линзы очков и вовсе огромными, как у какого-нибудь оленёнка, синими глазами. —Я не понимаю... Башню пошатнуло от очередного удара. —Можешь дать мне ещё одно?— Лицо Бледного вдруг прояснилось, перестало опасно искрить помутнением рассудка, стало каким-то... одухотворённым? Нежным? —Если мы сегодня выживем, пообещай мне, что с этого дня ты будешь жить только для себя.— Виктора пробило крупной дрожью. Они с Бледным продолжали молча смотреть друг на друга, застыв в трагичной торжественности момента, словно памятники, не самим себе — а тому большому, необъятному и глубоко личному, что было выражено в этой просьбе. Карл, Рене и Альберт затаили дыхание, понимая, что становятся свидетелями чего-то очень интимного, чего-то, что при иных обстоятельствах никогда не предстало бы перед их глазами. Бледный, тем временем, мягко отстранился, выпуская всё ещё неподвижного Виктора из своих рук. Он отошёл подальше, проверил остроту ножа пальцем, удовлетворённо кивнул. —Не забывай об этом обещании, Виктор.— Он одарил его быстрым взглядом, полным искреннего тепла и абсолютной, уязвимой привязанности. И тут Виктора пронзило ужасное осознание: Это прощание. —Стой, подожди!—Закричал он, но Бледный уже не слышал. В три быстрых шага он оказался на самом краю башни и, оттолкнувшись ногами, сиганул прямо вниз: туда, где роились кровожадные твари. —Бледный!— В своей отчаянной попытке остановить его Виктор опасно свесился и сам чуть не рухнул, его удержали вовремя подоспевшие Рене и Карл. Все четверо уставились вниз, время будто замедлилось: каждый отсчитывал секунды до того, как их товарища неизбежно схватят и сожрут. По другому быть и не могло. К чему только был этот суицидальный акт? Замедлилось время и для Бледного. Летя навстречу верной смерти, он мысленно всё ещё был с Виктором, обращался к нему. "Я тебя понимаю" — думал Бледный, —"Я тоже считал, что лучше бы не рождался вовсе. Мир ненавидел меня за само моё существование. И дабы обрадовать множество людей, я отбросил свою жизнь...— И тут, что есть силы, резанул себя по руке. На лицо брызнуло алым, и всё вокруг заискрилось. Башню зашатало и затрясло, всё вокруг загудело. Огненно-рыжее свечение слепило яркостью, болезненно обжигало глаза. Карл зажмурился, Рене и Альберт прищурились, и только Виктор продолжал, не моргая, смотреть вниз. —Не может быть...— Голос Альберта над ухом не вызвал у него никакой реакции —И он... тоже...— —Титан.— Закончила за него Рене, тщетно силясь унять дрожь в голосе. Альберт бегло взглянул в её сторону и тут же упёрся во взгляд, полный не шока, а испуганного, чудовищного узнавания. —Ребят, а...— Сдавленно прохрипел Карл, затем откашлялся и продолжил: —А он... Он же, ну... он не как... он знал, что он так может. И скрывал. Бледный... он точно на нашей стороне?— Все эти причитания летели куда-то мимо Виктора, растворялись в пыльном душном ветре. Он смотрел на то, как Бледный, совершенно непохоже на себя, самоотверженно бьётся там, внизу, защищая их, защищая Его, и проваливался в воспоминания. О тех самых зимних учениях, которые Бледный упомянул прежде, чем спрыгнуть.

***

Пронизывающий ветер свистел в ушах и так и норовил ослепить нескончаемым потоком снежинок, летевших прямо в глаза. Бледный, чертыхаясь и ворча что-то нечленораздельное, пытался, для начала, хотя-бы не упасть, случайно запнувшись о какой-нибудь подло скрытый поколенными сугробами камень, а потом уже нагнать Виктора, который, судя по всему, задумал совершить самоубийство. Потому что иначе объяснить то, что он, этот маленький, хрупкий парнишка, уже насквозь продрогший и, к тому же, ничего не видящий из-под запотевших линз, решил переть на своём горбу потерявшего сознание однокашника до базы, Бледный ну вот никак не мог. —Виктор.— Позвал он, но ответа не последовало. —Виктор!— С нажимом повторил Бледный, после чего наконец был услышан. Виктор остановился и обернулся, правда не совсем туда, откуда звали (виной были всё те же запотевшие очки), и откликнулся: —Ты можешь нас оставить! Мы сами дойдём! —"Дойдём" это громко сказано— Сострил в своей привычной манере Бледный и начал спешно нагонять Виктора, пользуясь его временной остановкой. —Нам до базы переть час, а он, дай бог, протянуть сможет ещё минут двадцать.— Бледный небрежно кивнул на бедолагу, которого Виктор тащил за собой. —И ты не ломовая лошадь, долго не выдержишь. Все втроём здесь откинемся.— —Я тебе уже сказал, если хочешь — уходи! Тебя тут никто не держит!— Виктор на секунду отпустил верёвки, за которые тянул товарища, протёр очки и сердито уставился на Бледного. Тот на него посмотрел как-то странно... оценивающе, что ли? И вдруг, совершенно невпопад, сказал: —Ты же на самом деле не спасти соратника хочешь, да? Этот вопрос, жестокий в своей совершенно неделикатной, топорной прямолинейности, застал Виктора врасплох. —Ч-что? Н-нет конечно, я хочу его спасти! Я— Бледный резко приблизился и наклонился к самому лицу Виктора, не давая тому закончить фразу: —Не-а. Ты и впрямь хочешь здесь героически умереть. Чтобы тебя потом вспоминали добрым словом, да? Говорили, какой ты хороший, какой благородный? Хочешь, чтобы тебя похвалили, я прав? Откровение, с которым Бледный на него навалился, заставило Виктора задрожать сильнее, чем это делал трескучий мороз. Он даже не смотрел на него — не мог набраться смелости заглянуть в эти бездонные чёрные глаза, которые, судя по всему, смогли каким-то образом проникнуть в самую глубину его души, и того дальше — в его прошлое, скрытое ото всех маской почти святого чистосердечия и фальшивым именем. —Нет!— Наконец-то смог возразить Виктор, собравшись с мыслями. Бледный снова оценивающе — теперь Виктор был уверен, что именно так — оглядел его, пожал плечами и кардинально сменил направление мысли: —На самом деле я поступил сюда для того, чтобы встретиться с тобой. Теперь Виктор окончательно был сбит с толку. Может, Бледный утомлён холодом и долгим путём больше, чем может показаться, и начинает сходить с ума? —Так... Хорошо. Допустим.— Бледный ядовито усмехнулся, услышав, что Виктор заговорил с ним тоном лазаретного врача, который успокаивает буйного пациента. —Если ты пришёл в кадетский корпус, чтобы найти меня, то... зачем? —Не знаю. Пойдём. Негоже в нашем положении ещё торчать на ровном месте и языками чесать.— Бледный отвернулся и зашагал вперёд, жестом подзывая Виктора сделать то же самое. Тот, посильнее вцепившись в верёвку, последовал за ним. Теперь уже Виктор безнадёжно отставал — утопающий в снегу по колено и к тому же с мёртвым грузом за плечами он не имел ни малейшего шанса нагнать длиннющего Бледного, стремительно удалявшегося пусть всё ещё не очень сноровистыми, но-таки широкими шагами. —Наверное, дело в нашей с тобой схожести.— Бросил Бледный не оборачиваясь. —Мы... мы с тобой... похожи? —Да. Похожи.— Коротко ответил Бледный и резко остановился. —А теперь смотри.— Бледный отошёл в сторону, позволяя Виктору увидеть разверзшийся перед ними обрыв высотой метров так десять. А в заснеженной низине, чуть дальше, виднелись огни базы. —Сбросим твоего бедолагу отсюда. Снега много, он должен выжить. А сами по верёвкам спустимся. —Что? Нет! Ты с ума сошёл!— Запротестовал Виктор, загораживая собой свою драгоценную ношу. —Тут слишком высоко! Это же убийство! —Виктор...— Неожиданно мягко произнёс Бледный, медленно подходя к нему. Он снял с Виктора капюшон, приспустил закрывавший пол лица шарф и придержав, чтобы не рыпался, за плечи, заглянул ему в глаза. Смотрел он в них долго, внимательно так, изучающе, словно пытался что-то там найти, а может, и прочитать. На горизонте забрезжил холодный зимний рассвет. — Пообещай мне, что когда-нибудь, когда будешь готов... Раскроешь мне своё настоящее имя.— Виктор сделал вдох, чтобы что-то сказать, но Бледный его грубо прервал: —И перестань ебать мне мозги.— после чего легко, словно тот весил не больше пушинки, сгрёб Виктора в охапку, отошёл подальше и бросил в сторону леса, откуда они пришли. Прокатившись с горки кубарем, Виктор крайне болезненно повстречался с сосной. И будто этого было мало — с её густой кроны, прямо на него, свалилось снега на целый сугроб. А когда он наконец выбрался из своего "плена" и вернулся к обрыву, ни Бледного, ни потерявшего сознание сослуживца там уже не было. Доковыляв, наконец, до базы, попутно поминая Бледного всеми возможными и невозможными эпитетами и словами, Виктор с удивлением обнаружил виновника тряски сидящим на снегу у забора. —О, наконец-то.— Сказал Бледный, услышав шаги. —Ты меня ждал? —Да. —Но как... как ты меня обогнал? И что с тем солдатом? Бледный кивнул в сторону окна, в котором виднелась живая суета других кадетов, оказывающих помощь товарищу.

***

—Ну нет, нет, твою мать!— Крик Карла вернул Виктора к реальности. Сфокусировав доселе блуждавший где-то внутри собственного сознания взгляд он увидел, что положение дел снизу стремительно ухудшается. Титаническая форма Бледного была шустрой и подвижной, он стремительно и методично расправлялся с противниками, но их, этих самых противников, всё-таки было больше. Виктор Видел, как Бледный бегает глазами туда-сюда, слышал вырывающиеся из него рыки, которые, он знал точно, в человеческом обличии звучали бы как нервное "Блять, блять, блять...", как он судорожно отбивается, ища возможный путь если не к отступлению, то к позиции, которая будет удобна для контратаки. Уворачиваясь от очередного чистого титана Бледный прыгнул в сторону башни и повис на ней. Карл, Рене и Альберт, не сговариваясь, начали жестами всячески его подзывать — давай, мол, обратно. Но Бледный на них не смотрел. Огромные чёрные глаза были устремлены на Виктора. —Я не понимаю!— Крикнул Виктор, который был уверен в том, что этим пристальным взглядом Бледный хотел у него что-то спросить. —Лезь обратно, тебе нужна хотя бы короткая передышка! Бледный помотал головой в отрицательном жесте и отпустил руки. И тут всё стало ясно. —Он защищает башню.— Констатировал Альберт, в голосе которого с ужасом граничило самое настоящее искреннее удивление — он никак не ожидал, что Бледный может быть, ну... самоотверженным. —Идиот!— Сорвался Виктор и, повинуясь порыву, залез на то, что оставалось от башенной ограды. —Эй, эй, ты чего творишь?!— подорвался с места Карл, хватая Виктора за ноги, чтобы тот не рухнул. Эта трогательная товарищеская забота была Виктором проигнорирована, всего его мысли были обращены туда, вниз, к Бледному: —Не смей умирать, мать твою! Уж точно не в таком месте!— Виктор кричал громко, до срыва голоса, до боли в горле, но его это не заботило. Он Видел, что зажатый в схватке Бледный поднял на него взгляд, что он его слышал. —Паиньку из себя строить решил, дурень?! Хочешь умереть героем, да?! Уже слишком поздно для получения билета в рай! А как же это твоё "живи для себя", А?! Собрался подохнуть, защищая эту башню?! Перестань заниматься хуйнёй, блять! Разрушь её к чёртовой матери!

***