На моей частоте

      Звенящая тишина в опустевшем отеле нарушалась лишь потрескиванием дров в камине. Аластор сидел за барной стойкой, наслаждаясь ощущением контроля, которое давало ему это место. Его пальцы лениво водили по набалдашнику трости. Всё шло по плану. Сделка с Чарли была мастерским ходом, тонкой нитью, привязывающей будущее этого места к его собственным амбициям.       Мысль об этом заставила его улыбнуться по-настоящему, без привычной театральности. — АЛАСТОР!       Стены задрожали. Стеклянные двери отлетели внутрь, не от удара, а от чистого звука, от ярости, обретшей голос. В проёме, залитый багровым сиянием, стоял Люцифер Морнигстар. Но это был не падший архангел в своем клоунском кабаре-костюме. Это было первозданное чудовище. Его фигура выросла, рога изогнулись к небу, а крылья, багряные как грех, распростерлись, заслоняя кровавый горизонт. Глаза пылали жидким золотом. — ГДЕ ОНА? — его рык был похож на скрежет разрываемых миров. Аластор резко обернулся, трость в его руке мгновенно превратилась из аксессуара в оружие. Его собственная аура, черная и колючая, сгустилась вокруг него. Статик зашипел, пытаясь заглушить невыносимое давление, исходящее от Люцифера. — Ваше Величество, — его голос, несмотря на статику, прозвучал напряженно, — вы нарушаете мой вечерний эфир. Что за несвоевременный визит? — НЕ ИГРАЙ СО МНОЙ В СЛОВА! — Люцифер шагнул вперед, и с каждым его шагом пол под ним плавился, оставляя следы из расплавленного камня. Воздух стал густым и сладким, как яд, от его альфа-прессии. — Сделка. С моей дочерью. Ты думал, я не почую чужую магию, вплетенную в её душу? Ты думал, я не узнаю почерк хищника?       Ледяная дрожь пробежала по спине Аластора. Он не ожидал этого. Не так скоро. Не с такой яростью. — Все взаимоотношения в этом отеле строятся на взаимной выгоде, — он заставил свой голос звучать ровно, хотя каждое слово давалось с трудом под гнетом этой древней силы. — Шарлотта взрослая и умная особа, она сама— — ЗАТКНИСЬ! — Люцифер взметнул рукой, и алая молния, похожая на расплавленную сталь, ударила в Аластора.       Тот едва успел выставить барьер из живых теней. Столкновение было сокрушительным. Это была не просто магия; это была воля, столкнувшаяся с волей. Сила того, кто создавал миры, против силы того, кто заключил сделку за обломки власти. — Ты вплел свои грязные ниточки в её судьбу! — Люцифер наступал, и с каждым его словом щит Аластора трещал, как тонкий лед. — Ты хочешь сделать её своей марионеткой! Её отель? Её мечта? Всё это станет декорациями для твоего убогого спектакля! — Она не ваша собственность! — крикнул Аластор, и его голос сорвался, потеряв часть показного спокойствия. Он контратаковал, высвободив сгусток тьмы, который должен был разорвать Люцифера на части.       Тень рассеялась в сантиметрах от груди короля, не оставив и царапины. Люцифер даже не моргнул. — ВСЁ в этом Аду — моя собственность! — проревел он. — Я создал правила! Я создал иерархию! И ты, ничтожный смертный, возомнивший себя богом, решил, что можешь играть по своим правилам с моей кровью?!       Люцифер выпустил не сгусток, а целую волну чистой, нефильтрованной силы. Силы, которая когда-то зажигала звезды.       Аластор, стиснув зубы, встретил ее всем, что у него было — всей мощью своей сделки, всей собранной им за десятилетия силой.       И в момент столкновения, когда вселенная, казалось, застыла в равновесии, случилось немыслимое.       Сила Прародителя, того, кто писал законы для Альф и Омег у истоков мироздания, на мгновение перезаписала саму реальность вокруг Аластора. Его и чужая, одолженная магия сжалась, отступила и...       Треск.       Статик — его щит, его голос, его личность — погас. Не с шипением, а с оглушительным, финальным щелчком, после которого наступила тишина, более страшная, чем любой звук.       Аластор замер. Его улыбка исчезла, оставив лицо искаженным гримасой шока. Он почувствовал это — внутреннюю плотину, сдерживавшую океан его истинной природы, разорвало в клочья. По его телу прокатилась волна изнуряющей слабости, за которой последовал всепоглощающий жар, палыхнувший внизу живота. Он схватился за горло, беззвучно шевеля губами. Его ноги подкосились, и он грузно опустился на одно колено. Трость с грохотом покатилась по полу.       И тогда он вырвалось наружу.       Запах. Сначала просто оттенок в воздухе — горький, как тёмный шоколад и испуг. Потом слаще, гуще — удушающая сладость гнили. И под всем этим — острый, электрический запах озона, его магии, смешанной с чистым, неразбавленным страхом. Запах Омеги в принудительной течке.       Паника, настоящая, первобытная, та, которую он не испытывал со дня своей смерти, сдавила его горло. Нет. Нет-нет-нет-нет. Он попытался встать, но его тело не слушалось, дрожа крупной, предательской дрожью. Он пополз назад, натыкаясь на дерево бара, его пальцы судорожно цеплялись за гладкий пол.       Должен скрыться.       Должен бежать.       Люцифер замер. Его ярость не утихла, но в ней произошел сдвиг. Из родительской она стала звериной, инстинктивной. Его ноздри расширились, вдыхая этот аромат — аромат его заклятого врага, униженного, поверженного и невероятно притягательного. Его собственная альфа-сущность, дремавшая под слоями депрессии и скуки, проснулась с рёвом. Его запах, запах прародителя — корица, спелые яблоки, прогорклый дым и расплавленное золото, — хлынул в ответ, тяжёлый, доминирующий, подавляющий собой всё. — О-о-о... — это был низкий, глубокий звук полного триумфа и пробудившейся жадности. Он медленно, как хищник, играющий с добычей, двинулся к Аластору. — Так вот что ты прятал. За всей этой бутафорией... такую маленькую, испуганную сущность. — Не... подходи... — прохрипел Аластор, пытаясь отползти подальше. Пути к отступлению не было. Его тело, предательское, выгнулось, грудь сама собой подставилась под приближающуюся силу, жаждая контакта. Нет! — Ты построил свою империю на песке, — Люцифер был теперь перед ним, заслоняя собой весь мир. Он наклонился. — И теперь прилив смыл твой песочный замок. Моя дочь... — он резко схватил Аластора за волосы на загривке, заставляя того вскрикнуть от боли и унижения, и задрал его голову, вынуждая смотреть на себя. — Ты покусился на моё. И теперь я возьму своё. Вдесятеро.       Люцифер грубо потянул его к себе, прижимая своим телом к холодному полу. Аластор пытался вырваться, оттолкнуть его, но его руки дрожали и не слушались. Паника душила его, смешиваясь с волнами жара, исходящими изнутри. Он чувствовал каждым мускулом, каждым нервом подавляющую силу, исходящую от Люцифера.       Это было ужасно.       Это было... пьяняще. — Думаешь, твоя сделка сделала тебя сильным? — Люцифер прошептал ему в ухо, и его горячее дыхание обожгло кожу. — Она сделала тебя интересным. А теперь ты стал моим.       Одной рукой он все еще держал Аластора за волосы, а другой грубо схватил его за бедро, впиваясь пальцами в мыщцы сквозь ткань брюк. Аластор застонал, пытаясь сдержаться, но звук вырвался сам — стонущий, полный позора и неконтролируемого возбуждения. — Ты слышишь? — Люцифер провел языком по его шее и Аластор вздрогнул всем телом, его ноги совсем ослабли. — Твоё тело уже выбрало хозяина. Оно умоляет о моём прикосновении.       Он резко развернул Аластора на живот. Демон вскрикнул, пытаясь вырваться, но Люцифер прижал его всем своим весом. Его грудь касалась спины Омеги, а руки, обхватившие его талию, были как стальные обручи. — Нет... — бормотал Аластор, закрывая глаза, чувствуя, как по его щекам текут горячие слезы бессилия. — Я убью тебя... Я... — Заткнись, — Люцифер впился зубами в место соединения шеи и плеча, не кусая до крови, но с такой силой, что обещание боли и владения было абсолютным.       Сильно не церемонясь, Владыка Ада разодрал дурацкое пальто, почти содрал его с дрожащего тела. Ему было все равно на бормотание, на обещания смерти. Больше Люцифера заботили вздрагивающие плечи, смыкающиеся лопатки и почти разъезжающиеся в стороны колени.       На стенания Аластора он, не обращая внимания, лишает его последней защиты, последней одежды, что прикрывала его беззащитную наготу.       Падший входит грубо, резко, без предупреждения. Боль пронзает Аластора, заставляет закричать — тихим, сдавленным, разбитым криком. Он вцепился пальцами в пол, его костяшки белеют.       Это насилие.       Это унижение.       Это полное уничтожение всего, чем он был.       Но затем... затем что-то меняется.       Волны жара, поднимаются изнутри, смешиваются с болью, трансформируя её. Его тело, преданное своей же природой, начинает отвечать. Стыдливый, предательский трепет пробегает по коже. Сладострастная волна удовольствия, столь сильная, что у него перехватывает дыхание, врывается в глубины его существа. Еще один стон, но на этот раз — не от боли, а от чего-то темного, запретного, страшного и презираемого им самим.       Люцифер ощущает каждую дрожь, каждый спазм его тела. Он издаёт низкий, удовлетворенный рык прямо у его уха. — Вот видишь, — он движется с жестокой, размеренной силой, подчеркивая каждым толчком свою власть. — Ты можешь лгать себе. Можешь лгать всему Аду. Но твоя кровь, твоя плоть... они знают правду. Они знают своего Короля.       Аластор больше не боролся. Его тело обмякло, отдаваясь на волю происходящего, потрясенное тем взрывом чувственности, которое он в себе никогда не подозревал. Слезы катились по его лицу, но сквозь них пробивалось что-то иное — ослепительное, постыдное, всепоглощающее наслаждение от того, чтобы быть взломанным, завоеванным, принадлежащим. Его собственный подавленный инстинкт Омеги ликовал, находя наконец того, кто был сильнее, чью власть нельзя было оспорить.       Люцифер, чувствуя его полную капитуляцию, одной рукой обвил его шею, прижимая к себе, а другой продолжал удерживать за бедро. — Запомни это, — его голос был хриплым и безжалостным. — Этот отель — мой. Твоя магия — моя. Твоя судьба — моя. И эта... — он толкнул особенно сильно, заставляя Аластора вскрикнуть, — ...твоя жалкая, прекрасная сущность — тоже МОЯ. С этого момента ты существуешь только по моей воле. Ты вещаешь только на моей частоте.       Когда всё закончилось, Люцифер отпустил его. Аластор остался безвольно лежать на полу, дрожа, покрытый потом и слезами, с разбитым взглядом. Его одежда была разорвана, тело горело от боли и остаточного удовольствия.       Люцифер встал над ним, снова приняв свой обычный облик, но в его глазах все еще пылала победа и собственничество. Он поправил манжеты. — Приберись здесь, — сказал он холодно, поворачиваясь к выходу. — Мой оленёнок.       Он ушел, оставив Аластора одного в тишине, раздавленного, униженного и до ужаса, до самого дна его искалеченной души, пойманного в ловушку собственного тела, которое уже тосковало по повторению этого унизительного восторга.