grab me tight

Они знали друг друга с тех пор, как только могли себя помнить. Первое воспоминание Джисона было о том, как Минхо плакал из-за ссадины на колене — слёзы застыли на его ресницах, щёки покраснели, а четырёхлетний Джисон клеил яркую наклейку со стегозавром на ссадину. — Вот, — заявил он, поглаживая липкую пластиковую наклейку грязной рукой. — Всё будет хорошо. И, как по волшебству, так и было. После этого они стали неразлучны. Но даже тогда все чувствовали разницу. То, как глаза Джисона всегда сначала искали Минхо в комнате. То, как голос Минхо смягчался, только когда он разговаривал с Джисоном. Люди улыбались и говорили, что они предначертаны, что они созданы друг для друга. И, возможно, они были правы. Потому что, как бы далеко они ни отдалялись друг от друга — разные классы, разные друзья, разные привычки — они всегда, неизбежно, находили путь друг к другу. Это было не столько выбором, сколько фундаментальным законом: Минхо и Джисон были созданы друг для друга. Это была гравитация. Это был инстинкт. Когда Минхо проявился в восемнадцать лет, это не было сюрпризом. Он всегда обладал тихой, непоколебимой уверенностью, чем-то устойчивым и магнетическим, что заставляло людей следовать за ним, слушать его. Но когда перемена наконец наступила, когда его запах из чистого, знакомого мальчишеского превратился во что-то более насыщенное, приправленное корицей, в аромат альфы, у Джисона заныло в груди. Его трансформация была незаметной, но для Джисона она была очевидна. Его движения, когда-то плавные и танцевальные, приобрели новую, укоренённую тяжесть. Его запах, более тёплый и густой, долго держался на свитерах и толстовках Джисона после их расставания. Он начал каждый день провожать Джисона до дома, не дожидаясь просьбы, его крупное тело прижималось немного слишком близко в вечернем холоде. Когда он передавал Джисону кофе или книгу, его пальцы задерживались, позволяя их плечам прижаться друг к другу. А когда незнакомец в метро стоял слишком близко или одноклассник слишком фамильярно обнимал Джисона за плечи, Минхо молча реагировал. Его челюсть сжималась, появлялся едва заметный тик, а глаза слегка сужались. Это никогда не было сценой, никогда не было угрозой, высказанной вслух, но этого было достаточно, чтобы Джисон заметил это, почувствовал, и достаточно, чтобы внутри него пробежала дрожь чего-то горячего и волнующего. Вскоре после этого начались ухаживания. Не так явно и властно, как делают некоторые альфы — публичные заявления, рычащие предупреждения или показные подарки — а тихие, осторожные жесты, которые были в его стиле. После экзаменов на крыльце Джисона были свежеиспечённые сладости, которые он находил ещё тёплыми, и всегда те, которые ему нравились больше всего. Небольшой браслет из плетёной кожи, грубый и простой, но пропитанный ароматом Минхо, который Джисон пока не мог как следует уловить, хотя каким-то образом знал, что он там, слабо цепляющийся за кожу. Иногда, когда Джисон наклонялся слишком близко, из груди Минхо доносилось низкое, гулкое мурлыканье. Как будто его альфа был счастлив, что Джисон находился рядом с ним. Это был непроизвольный звук, который скорее ощущался, чем слышался, резонирующий гул, что сгущал воздух между ними, насыщенный слишком глубокой тоской, чтобы её можно было назвать. Ещё он целовал его. Мягкое, мимолетное прикосновение губ к виску Джисона, когда тот полуспал на диване Минхо. Прикосновение к уголку его рта, настолько быстрое, что Джисон позже задавался вопросом, не придумал ли он это. Этого было недостаточно, чтобы перейти черту, недостаточно, чтобы требовать взаимности. Но этого было достаточно, чтобы сердце Джисона заныло от отчаянного, тоскливого желания. Потому что это не было официально. Потому что Минхо не пометил его, не попросил ничего взамен. Его сдержанность была ощутимой силой, тяжёлым обещанием, которое было одновременно волнующим и мучительным. Потому что Джисон все ещё не представился. И Минхо, несмотря на тихую жажду в его глазах, никогда не взял бы то, что Джисон ещё не мог дать. — Я буду ждать, — прошептал он однажды, его голос был низким, уверенным гудением на коже Джисона, когда его большой палец рисовал медленные, гипнотические круги на чувствительной внутренней стороне его запястья. — Я всегда буду ждать тебя, жучок. Итак, они ждали. Они существовали в этом хрупком промежуточном состоянии, в чём-то большем, чем дружба, но что ещё не было той связью, которая пульсировала под их кожей. Каждый взгляд задерживался слишком долго. Каждое прикосновение пальцев несло в себе тяжесть того, что должно было произойти. Когда Минхо наклонялся ближе, воздух между ними менялся, когда он отстранялся, Джисон всё ещё чувствовал его присутствие, как тепло после огня. Они не говорили об этом. Им не нужно было. Обещание уже было дано в мягкой твердости взгляда Минхо, в том, как его запах, казалось, защитно окутывал Джисона, одновременно служа щитом и заявлением о правах. Оба знали, что это только вопрос времени. И когда это происходит, перемена настолько незаметна, что Джисон почти убеждает себя, что это не так. Ему двадцать три года, прошёл целый месяц после его дня рождения, когда происходит первое изменение. Оно начинается как беспокойное гудение под кожей, как статическое напряжение в венах, постоянный гул, от которого он не может избавиться. Его одежда, его любимые мягкие свитера, теперь кажутся ему грубой шерстью, и он становится гиперчувствительным к каждому человеку в комнате, их близость приводит его в напряжение. Сначала Джисон ничего не понимает. Ни когда его мышцы начинают странно болеть, ни когда тепло, густое и вязкое, собирается внизу живота, с каждым днём сжимая его всё сильнее. Он говорит себе, что это стресс, может быть, переутомление или перемена погоды — всё, что угодно, чтобы избежать того, что пытается ему сказать его тело. Но когда тупые спазмы начинают пульсировать в ритме его сердцебиения, а слабый сладкий запах — спелых персиков — упрямо держится на его коже, сколько бы раз он ни принимал душ, Джисон осознает. В двадцать три года, спустя долгое время после того, как у большинства уже проявились признаки, его тело наконец выступает. Он омега. Но ему не нужно говорить это вслух. Потому что Минхо уже знает. Он может сказать это по тому, как взгляд Минхо, обычно такой ласковый, теперь становится интенсивным, задерживаясь на линии горла Джисона и румянце на его щеках; по тому, как ноздри Минхо раздуваются, когда Джисон входит в комнату, как будто он улавливает что-то новое; по тому, как его тон неосознанно смягчается, становясь одновременно осторожным и властным. Однажды ночью, когда всё это стало слишком тяжёлым бременем, Джисон не выдержал и задал вопрос. Минхо смотрел на него, ласково касаясь губами его лба, отчего у Джисона защемило в груди. Это прикосновение пронзило его, и он слишком поздно осознал, каким неровным стало его дыхание, как резко и ново его запах должен был ощущаться в воздухе между ними. Едва слышным шепотом Джисон спрашивает: — Ты понял это раньше меня, да? Губы Минхо изгибаются в понимающей улыбке, хотя его глаза остаются мрачными. — Я чувствовал это уже несколько недель, — шепчет он, и его голос вибрирует в костях Джисона. — Я не хотел тебя пугать. Я хотел, чтобы ты сам до этого дошёл, когда будешь готов. И тогда разгорячённый и ошеломлённый разум Джисона начинает блуждать, возвращаясь к полушепотным историям, которые он слышал в детстве, к древним сказаниям, которые люди больше не рассказывают. К старым обычаям. Об омегах, диких и свободных, которые бегали по освещённому луной лесу, когда их первая течка достигала пика, позволяя вести себя чистому инстинкту, а их сильный запах, подобный сиреневому зову, привлекал избранного альфу в первобытную погоню. Брачный забег. Примитивный. Животный. То, что люди сейчас называют устаревшим, даже варварским. Но когда образ обретает форму в его уме — лунный свет, пробивающийся сквозь деревья, лёгкие, горящие от бега, густой запах Минхо, приближающийся сзади — его желудок скручивает. Это варварство, говорит он себе. И всё же что-то внутри него трепещет от этой мысли. От того, что его преследуют. От того, что его хотят так сильно, что разум отключается. От звука ломающихся за его спиной веток, от жара погони и от рук Минхо, которые наконец-то хватают его, заявляя о своих правах, потому что он должен. Стыд бьёт его сильно и горячо, но под ним пульсирует что-то более мрачное. Его пульс учащается, бёдра сжимаются без его воли. Его слабый запах — сладкий и зрелый, как раздавленные персики — становится более интенсивным, прилипая к коже. Когда он выдыхает, его дыхание дрожит, и слабый аромат корицы отвечает ему из другого конца комнаты. Это Минхо. Он витает в воздухе, тёплый и пряный, застревая в горле Джисона. От него кружится голова. С каждым днем он пытается бороться с этим. Он пытается думать о чем-нибудь другом, подавить дикое влечение, но с каждым ударом сердца его желудок сжимается всё сильнее. Мысли о забеге, о том, что Минхо преследует его, отчаянное возбуждение от того, что его грозятся догнать… Это грызёт его, сжимает и точит, пока он не может нормально дышать. Его губы дрожат. Горло болит. Он больше не может сдерживаться. Даже если это заставит его выглядеть сумасшедшим, даже если это обнажит его, он должен сказать. Даже если он будет выглядеть жалко. Итак, однажды ночью он сломался. — Минхо, — шепчет он едва слышно над звуком собственного пульса. — Пойдем со мной. Ненадолго. Минхо замирает. Его глаза округляются, в них мелькает беспокойство, которое затем сменяется чем-то более мягким. — Джисон-а, ты скоро будешь представляться. Скоро у тебя начнётся течка… Тебе сейчас небезопасно выходить на улицу, — осторожно произносит он, как будто тихий голос может успокоить его. Джисон качает головой, выдыхая резкий, дрожащий вздох. Воздух между ними пропитан запахом персика и корицы. — Я знаю, — хрипит он. — Я знаю, но… — его голос обрывается при следующем вдохе, и слёзы щиплют уголки его глаз. — Ты защитишь меня, правда? Губы Минхо изгибаются, на этот раз мягче, и его пальцы касаются дрожащих пальцев Джисона. — Всегда, — шепчет он. И Джисон знает, что он это сделает. Минхо готов убить за него. Ночной воздух кусает кожу Джисона, но едва ли пробивает жар, кипящий под ней. Его тело горит, беспокойное и покрасневшее, сладость его запаха усиливается с каждым их шагом. Они углубляются в лес, их шаги заглушаются опавшими листьями, мир сжимается до постоянного звука их дыхания. Чем дальше они уходят, тем сильнее становится аромат корицы и мускуса Минхо, одновременно успокаивающий и опьяняющий. Он окутывает чувства Джисона, пока мыслить становится невозможно. Его пальцы дрожат; он кусает губу до боли, но это не помогает остановить боль, разливающуюся внизу живота. Он не должен этого желать. Но он желает. И в момент поразительной ясности он понимает, что всегда желал. Когда он останавливается, всё его тело дрожит. Лунный свет заливает его — кожа покраснела, волосы прилипли к вискам, зрачки расширились. Его бёдра скользкие, воздух вокруг него густой, словно сироп, с ароматом персиков и течки. — Минхо, — шепчет он едва слышно. Минхо подходит ближе, его глаза тёмные и острые, корица в его аромате искрится ещё ярче в холодном воздухе. Он не спрашивает, что случилось. Ему и не нужно. Пространство между ними пульсирует этим, сладостью Джисона, ставшей расплавленной и отчаянной, и отвечающей ей землистой пряностью потребности Минхо. — Джисон, — шепчет Минхо низким и грубым голосом, звук которого тянется по воздуху, словно рычание. Он обвивается вокруг позвоночника Джисона, успокаивая. Его колени почти подкашиваются, когда последние нити сдержанности разрываются, оставляя только дикое, мучительное влечение к своей паре. Он дрожит, каждый мускул трепещет, когда последние нити сдержанности разрываются. Стыд, страх, колебания — он отпускает их все, позволяет им сгореть, пока не останется ничего, кроме потребности. Слова вырываются из его горла, неровные и дикие. — Я хочу, чтобы ты преследовал меня. Его голос ломается, срывается на краях. Он спотыкается о слова, слишком отчаянный, чтобы заботиться о том, как ужасно звучит. Минхо замирает. Совершенно потрясённо замирает. Хищник, застывший на полпути. Увидев это, Джисон чувствует, как всё внутри сжимается. Каждая линия тела Минхо напряжена сдержанной силой, на руках выделяются вены, плечи прижаты, как будто одно неверное слово может сломать его. Это зрелище заставляет что-то внутри Джисона заскулить. — Я знаю, что это варварство, — задыхается он, сжимая подол своей кофты, скручивая ткань, пока его костяшки не становятся белыми. — Я знаю, что это устарело и глупо. Но я всё время думаю об этих историях… О брачных забегах… О том, как ты гонишься за мной, — его щёки горят, губы дрожат, и он сглатывает комок в горле. — Я хочу, чтобы ты поймал меня. Чтобы повалил. Чтобы ты толкнул меня в грязь и взял так, как будто больше не можешь сдерживать себя. Глаза Минхо темнеют, зрачки расширяются, пока карий цвет не исчезает полностью. Его запах меняется, корица сменяется чем-то более тёмным и голодным, жар окутывает Джисона, как дым. Он чувствует, как это бьет его в грудь, кружит голову, проникает под кожу, пока он не начинает дрожать с головы до пят. Его омега скулит. Пара. Пара. Пара. — Джисон-а, — звук выходит низким, почти как предупреждение, рычание, обёрнутое его именем. Но Джисон не может остановиться сейчас. Жар, пронизывающий его вены, делает это невозможным. Каждый вздох становится неровным, дрожащим от усилия, необходимого, чтобы просто оставаться в вертикальном положении. Каждый выдох ощущается как дрожащее признание. Его кожа кажется слишком натянутой, нервы гудят, как живые провода. Он обхватывает себя руками, впиваясь пальцами, пытаясь удержаться от тяги, от той части себя, которая кричит, призывая двигаться, бежать. — Я хочу, чтобы ты преследовал меня, — говорит он, голос его дрожит, слова с трудом пролезают через язык. — И я не хочу, чтобы ты был нежен. Я хочу, чтобы ты взял меня… Как будто ты действительно этого хочешь. Он поднимает взгляд, стеклянный и беззащитный, глаза сияют чем-то, граничащим с поклонением. — Я хочу почувствовать, что меня преследуют… и ловят. Я хочу почувствовать, что ты выбрал меня. Он ненавидит, как уязвимо он звучит, ненавидит, как отчаянно — и всё же не может остановиться. Потому что в некотором смысле это глупо. Минхо выбрал его давно — с тех пор, как ему исполнилось восемнадцать, с того момента, как он проявился как альфа, резкий и гордый, и отметил Джисона своим взглядом так, что не осталось никаких сомнений. Но Джисон хочет большего. Он хочет, чтобы его выбрали снова. Не с помощью спокойных рук и тихих обещаний, а с помощью голода. Он хочет, чтобы желание Минхо разорвало каждый миллиметр сдержанности, чтобы Минхо хотел его так сильно, что преследовал бы его, ловил, брал, не сдерживался. Этот голод — голод Минхо — является доказательством преданности, в которой нуждается Джисон. Не осторожной и не нежной. А дикой и неумолимой. А Джисон… Джисон готов бежать. Челюсть Минхо напрягается, мышцы дёргаются, воздух между ними вибрирует от напряжения. Его кулаки сжимаются и разжимаются. Он выглядит так, будто борется со своим собственным телом. — Ты не знаешь, о чем просишь, — хрипит он, голос разрывается, каждое слово пропитано едва сдерживаемым желанием. — Я знаю, — шепчет Джисон, ноги дрожат, жар расцветает внизу живота. — Я думал об этом неделями… Представлял, как бегу, пока не могу больше, представлял, как ты находишь меня, тащишь вниз, помечаешь, — его слова льются быстрее, без фильтра. — Я хочу всего этого. Ветер разносит их запахи по поляне — сладкий и сиропообразный запах Джисона, зрелый, как персики, которые слишком долго пролежали на солнце; острый и пряный запах Минхо, насыщенный корицей и желанием. Это смешение заставляет голову Джисона кружиться. Оно прилипает к его коже, тяжёлое и опьяняющее, каждый вздох наполняет его лёгкие Минхо. Минхо делает один медленный шаг вперёд, затем останавливается, не успев сдержать рык. Его голос звучит изможденно: — Джисон… если я начну, я не смогу остановиться. — В том-то и дело, — шепчет Джисон, голос его неуверенный, но решительный. — Это то, чего я хочу. Я не хочу, чтобы ты останавливался. Я хочу, чтобы ты потерял контроль. Он делает шаг назад, ноги вдавливаются в холодную землю. Его сердце не просто бьется, оно бешено, дико пытается вырваться из груди. — Ты придёшь за мной, правда? Грудь Минхо поднимается и опускается, как у зверя, борющегося с цепями. Его костяшки белые, всё его тело — напряжённая пружина хищного намерения. Минхо обнажён до костей. — Ты знаешь, что я приду, — хрипло произносит он. И на мгновение в лесу воцаряется полная тишина. Слышно только их дыхание, в воздухе витает смешанный аромат персиков и корицы и обещание того, что вот-вот начнётся. Затем Джисон кивает. И прежде чем мысли успевают его остановить, он бросается бежать. Он не просто бежит, он мчится в лес. Его ноги, как бурный барабанный бой, ударяют по земле, дыхание вырывается из легких неровными, горячими вздохами. Это не игра. Это исход, первобытное бегство, движимое ужасом, который на вкус точно такой же, как желание. Ветки царапают его руки, оставляя следы огня. Корни поднимаются как ловушки, чтобы поймать его ноги, укусить за лодыжки. Его толстовка цепляется и рвётся, ткань разрывается, но он не чувствует ничего, кроме жжения в мышцах и скользкой смазки, заливающей его бедра. Он бежит и бежит. Бежит. Бежит. Бежит. И он никогда не оглядывается. Ему и не нужно. Он знает. Он знает, что Минхо — тень в деревьях позади него, наблюдающий, ждущий, терпеливый и расчетливый хищник. Он позволяет Джисону бежать. Он позволяет страху пропитать каждую клетку, позволяет ему бродить в его крови, пока он не превращается в мощное, опьяняющее зелье грязи и потребности. Каждая сломанная веточка — это выстрел. Каждый шелест листьев — это дыхание Минхо на его шее. Каждый звук пронзает его молнией, заставляя бедра дрожать и потеть, горячая, постыдная жидкость пропитывает кожу и стекает по ногам. Запах корицы — это призрачная петля на шее, горячая и тяжёлая, подталкивающая его бежать быстрее, чтобы охота была удачной, чтобы его хищник потрудился для своей добычи. Лес живой, но Джисон осознаёт только своё дрожащее тело: смазка, которая делает его грязным, болезненная пульсация члена, глубокая, грызущая боль, у которой есть зубы и когти. Огонь в нём не от бега — он расцветает изнутри, как лихорадка, пожирающая его клетку за клеткой. У него кружится голова, он не в себе, мысли разлетаются, как искры. Каждая часть его тела кричит, желая почувствовать вес Минхо, укус его зубов, жестокое, властное давление его тела. Он нуждается в нём. Он так сильно нуждается в нём. Затем раздаются шаги. Сначала медленные. Осознанные. Затем более чёткие. Шаги. Тяжёлые. Ритмичные. Звук кожи на влажной земле, методичный и неторопливый. Минхо движется. Игра окончена, он закончил играть с ним, затягивая погоню, пока Джисон не сгорел. Охота действительно началась. Отчаяние Джисона превращается в боль, как натянутая струна в его животе. Ноги подкашиваются. Он спотыкается, коленкой ударяется о корень, ладонями царапает кожу о грубую кору, пытаясь удержаться. Боль — это вспышка острого удовольствия, заставляющая его стонать прерывистым, влажным звуком. Ещё больше скользкой жидкости, горячей и грязной, стекает по его дрожащим бедрам. Он хочет, чтобы его поймали. Он хочет, чтобы его бросили на землю, прижали и использовали. Он хочет, чтобы вес Минхо был на нём, чтобы зубы скользили по коже его шеи, умоляющей погрузиться в нее. Он хочет подчиниться. Он теряется, глаза, широко раскрытые и дикие, сканируют тьму. Тень сдвигается: стройная, широкая и ужасающе знакомая. Силуэт Минхо мелькает между деревьями — то появляется, то исчезает — всегда достаточно близко, чтобы сердце Джисона замирало. Он всегда там, всегда наблюдает. Лес кажется смыкающиимся вокруг него, запах корицы теперь настолько густой, что Джисон чувствует его на языке. Его разум растворяется в головокружительной, отчаянной потребности. Ветки царапают его лицо, целуют его щёки до крови, но он этого не замечает. Каждая мысль — о Минхо. Каждый задыхающийся вздох — молитва о Минхо. Каждый бешено-быстрый пульс под кожей — барабанный бой для Минхо. Каждая скользкая, пульсирующая, пустая боль между его ног — для Минхо. Теперь он может видеть это — момент столкновения: тело Минхо врезается в его, запах корицы наполняет чувства, топит его. Зубы на его горле. Пальцы оставляют синяки на его бедрах. Его разум кружится от обещания этого, от того, что его схватят, что его пометят. Затем — щелчок. Шуршание, тихое и быстрое. Джисон оглядывается, грудь поднимается, глаза чернеют от ужаса, который на вкус похож на желание. Минхо стоит всего в десяти шагах от него, материализовавшись из тени. Он не дышит тяжело. Его взгляд — физический груз, горящий красным свечением, его тело — скульптура извивающейся, хищной грации. Воздух сгущается, насыщаясь его запахом — пряностями, железом и чистым, неразбавленным альфой. Это волна, которая обрушивается на Джисона, заставляет его колени подкоситься, а свежий, горячий поток смазки пропитывает джинсы. — Хватит облегчать мне задачу, Сон-а, — голос Минхо звучит хрипло. Дикая улыбка мелькает на его губах, обнажая острые зубы. — Разве ты не говорил, что хочешь бежать? Джисон тяжело выдыхает дрожащими губами. Его тело — предатель, оно дрожит от такой глубокой потребности, что кажется, будто его кости тают. Каждый инстинкт кричит: «Подчинись!». Но старшая, более глубокая часть его, та, что первобытна, та, что связана с его наследием — та, что из рассказов, нашептанных в темноте, та, что говорит о священном забеге — побеждает. Он бежит. Лес размывается в пятне теней и жары. Лунный свет льётся разбитыми лентами, прокладывая ему путь сквозь тьму, но его зрение затуманивается, головокружительное и лихорадочное, опьянённое огнём, бушующим под его кожей. Его легкие обожжены, каждый вздох — жгучее клеймо. Течка вихрями и волнами поднимается внутри него, расплавленная и живая, пульсируя с каждым бешеным ударом сердца, пока не наполняет его вены, как лесной пожар. Она делает его мысли вялыми, конечности тяжёлыми и неуклюжими. Пульс стучит в ушах, пока не становится единственным, что он слышит: бум, бум, бум. Он прорывается через заросли. Шипы рвут его одежду и царапают кожу, но он едва это чувствует. Его член пульсирует, опухший и мокрый, болезненно зажатый в джинсах. Смазка покрывает его бёдра, густая и унизительная. Воздух пропитан его запахом: сладким и приторным, безошибочно узнаваемым. И сквозь всё это — Минхо. Его запах витает в воздухе, виляя, как дым: на коре деревьев, в дыхании ветра. Он обволакивает горло Джисона, как ошейник, невидимая верёвка, которая с каждым шагом затягивается всё сильнее. Джисон чувствует его где-то там. Уверенное, неторопливое присутствие хищника, которому не нужно преследовать добычу, чтобы знать, что он победит. — Это всё, на что ты способен? Голос прорезает ночь слева от него, достаточно близко, чтобы у него по коже побежали мурашки. Он не громкий, но пронзительно прорезает туман в его голове. Тон Минхо низкий, насмешливый, жестокий в своем спокойствии. — Я видел кроликов, которые сопротивлялись сильнее. Из горла Джисона вырывается прерывистый всхлип. Он спотыкается о корень и удерживается, упираясь в покрытый мхом валун. Он едва ощущает царапины от камня на ладонях, только мимолетный шок от холода на раскаленной коже. Он разваливается на части, и его тело предаёт его с каждым шагом, а разум растворяется в одной мысли. Альфа. Альфа. Альфа. Его дыхание становится резким, прерывистым, тело дрожит так сильно, что кажется, будто оно может развалиться на части. Минхо уже мог бы поймать его, он это знает. Минхо мог бы поймать его в первые три секунды, если бы захотел. И это знание — эта милость — заставляет грудь Джисона болеть, заставляет его член дёргаться от постыдного импульса, который крадёт последние силы. Его тело горит ещё сильнее, кожа натянута, как дикий огонь. Каждый неровный вздох раздувает пламя, обжигая его горло и лёгкие. Воздух между его ног влажный и непристойный, скользкая смазка стекает по бёдрам. Его разум затуманивается, мысли растворяются в чистом инстинкте добычи. Найди его. Подчинись. Альфа. — Беги быстрее, Джисон-и. Голос прорезает темноту, низкий и гортанный, скользящий между деревьями, как дым. Он не воздушный и не дразнящий, это скорее грубое дыхание сдерживающегося волка, голодного и контролирующего. Джисон знает, что тот наслаждается этим. — Это всё? — кричит Минхо, и в его голосе слышится улыбка, которую Джисон чувствует в костях. — Ты уже замедляешься? За этим следует мягкий смех, обволакивающий Джисона и сжимающий его позвоночник. — Ты же этого хотел, не так ли? Джисон задыхается. Его ноги путаются, и он едва не падает. Звук, который вырывается из него, — это прерывистое хныканье, больше животное, чем человеческое. Его тело полностью предаёт его — он мокрый, мышцы размягчаются, как вода, мысли разбиваются на статику. Воздух пропитан его запахом: густым, головокружительным ароматом течки, сладким перегноем лесной подстилки, острой пряностью Минхо, пронизывающей всё это. Он может почувствовать его вкус. Шаги Минхо приближаются, теперь за его спиной слышен ровный, стучащий ритм. Неспешный, но целеустремленный: неумолимый, пожирающий землю шаг хищника, который знает, что до убийства остались считанные секунды. — Ты тоже это чувствуешь, да? — кричит он, и его голос становится хриплым, вибрирующим в костях Джисона. Ближе. Всё ближе. — Ты просишь, чтобы тебя поймали. Из горла Джисона вырывается неровный звук. Он спотыкается и падает вперёд в последнем отчаянном рывке, лёгкие жаждут воздуха, который только разжигает огонь. Его ноги тяжелые, как свинец, тело неуклюжее и непослушное. Течка тянет его вниз, распространяясь под кожей, как расплавленный металл, пока он не становится для неё просто сосудом. Лес наклоняется, превращаясь во вращающееся пятно из теней и дыхания. Мир сужается до звука его сердцебиения, мокрых хлопков его шагов, непристойного хлюпанья его собственной смазки. Он не знает, бежит ли к спасению или к проклятию. Может быть, и к тому, и к другому. Его сердце — дикое, безумное существо, бьющееся о ребра; жар ползет по его позвоночнику роем, пожирая мысли. Где-то позади него Минхо снова смеется, и этот звук — низкий, довольный гул, который вибрирует в подошвах ног Джисона. Он звучит довольным. — Беги дальше, малыш. Мне нравится смотреть, как ты пытаешься. Этот звук не просто ползёт по позвоночнику, он захватывает его. Колени Джисона подкашиваются. Он спотыкается, пробираясь через стену из кустарника, шипов и листьев, которые царапают его перегретую кожу. Он чувствует свой пульс повсюду — в горле, за глазами, в отчаянном, пульсирующем жаре между ног. Каждое прикосновение ночного воздуха — как клеймо. Каждый вздох — это лёгкие, наполненные Минхо. Его тело больше не принадлежит ему. Его разум сбежал, оставив внутри него только омегу, вопящую правду: он никогда не был предназначен для бегства. Единственный существующий пункт назначения — тот, кто преследует его. Он вырывается из последней чащи, задыхаясь от рыданий. Его сердце бьется так, как будто пытается вырваться из груди. Его глаза сканируют темноту. Каждый шелест — это дыхание Минхо. Каждая тень — его протянутая рука. И тогда он слышит это. Не позади него. Рядом с ним. Сбоку. — Налево, Сон-а. Голос Минхо — горячий, влажный шёпот прямо у его уха, и Джисон вздрагивает так сильно, что чуть не падает. — Ты всегда поворачиваешь налево, когда паникуешь. Джисон замирает. Все мышцы застывают, парализованные страхом и чем-то гораздо худшим. Звук его имени в этом низком, понимающем рычании разбивает его. Колени подкашиваются, огонь в животе сменяется раскалённой болью. Бедра инстинктивно сжимаются от стыда, когда по коже стекает влага. Дыхание замирает, прерываясь рыданием. Он поворачивается, дрожа, глаза широко раскрыты от ужаса и желания, сканируют непроницаемую тьму. Он делает один шаг назад, спотыкаясь. А затем ещё один. Минхо выходит из-за деревьев, не как человек, а как призрак, материализовавшийся из самой ночи. Его глаза горят, как два угля, диким красным цветом, который вытягивает воздух из лёгких Джисона. Его грудь поднимается медленно и ровно, каждый вдох приближает его запах. Он накрывает Джисона волнами, горячими и густыми, удушающими. Мир замирает. Единственный звук, который остаётся, — это влажное, прерывистое дыхание, вырывающееся из горла Джисона. — Не останавливайся сейчас, — шепчет Минхо. Слова мягкие, но в них слышится голод хищника. Он делает один шаг вперёд, сокращая последнее расстояние между ними. — Ты почти у цели. Джисон дрожит, каждая клетка его тела зажата между базовым инстинктом бегства и более глубокой, тёмной потребностью упасть на колени. Воздух трещит, насыщенный течкой, и запахом, и ужасающей, возбуждающей уверенностью, что игра может закончиться. Он знает, что Минхо хочет, чтобы он двигался, но его тело не слушается. Минхо наклоняет голову, его улыбка — вспышка зубов в темноте. Он выглядит так, будто может почувствовать каждую суматошную мысль, каждый импульс отчаянного желания Джисона. — Что не так, Сон-и? — шепчет он, и его насмешка звучит как бархатный коготь. — Ты забыл, зачем бежал? Какая-то глубокая, фундаментальная часть него хочет упасть на колени, обнажить горло, позволить всему закончиться здесь, в грязи, где ему и место. Но судорожный выдох вырывается из него. Сердце поднимается к горлу, а жар внутри нарастает до кричащего пика, пока единственное, что он слышит, — это грохот собственной крови и тихий звук дыхания Минхо. Момент затягивается. И тогда Джисон снова бежит. Это не изящное бегство. Скорее, это безумное, спотыкающееся падение в движении. Его лёгкие — как два огненных клейма, каждый вздох — рваная, скребущая агония. Лес кружится вокруг него, деревья размываются в полосы смолы и серебра. Его зрение становится серым по краям, ноги кричат, чтобы он остановился, мышцы дрожат, как перенатянутые струны, готовые порваться. Но лихорадка гонит его вперёд, как кнут под кожей, безжалостный и горячий. На мгновение он осмеливается надеяться — верить, что Минхо даст ему ещё один шанс пережить это мучение, ещё один вкус ложной свободы. Надежда уничтожается шагом. Не далеким, дразнящим шагом, как раньше. Этот шаг близко. Так близко, что вибрация пробегает по подошвам его ног. Затем ещё один, неумолимый, стучащий ритм, который совпадает с бешеной дробью его собственного сердца. Прямо за ним. Сердце Джисона подскакивает к горлу, как от сильного, душащего удара. Он не смеет оглянуться. Он вкладывает последние силы в свои слабеющие ноги, его тело бунтует — мышцы сжимаются, грудь сдавливается. Но он продолжает бежать, движимый потребностью, которая наполовину страх, наполовину голод, движимый осознанием, что он не хочет ничего сильнее, чем остановиться, упасть, быть пойманным, даже когда его разум кричит последнюю команду бежать. — Продолжай бежать, чаги. Голос Минхо прорезает воздух уже не шёпотом, а грубым рычанием. Он скользит по затылку Джисона, горячий и влажный. — Посмотри на себя, ты устал. Эти слова бьют как хлыст. Тело Джисона содрогается, новая волна скользкой влаги стекает по его бёдрам, унизительно контрастируя с жгучим трением. Его ноги подкашиваются. Он спотыкается, врезаясь в дерево, кора царапает его ладони, приковывая его к земле болью. На секунду затихает всё, кроме дикого стука его пульса. Затем Минхо двигается. Удар жёсткий. Крик Джисона разрывает воздух, когда Минхо врезается в него, прижимая к коре дерева. Воздух вырывается из его лёгких в виде резкого, болезненного вздоха. Вес Минхо прижимает его к стволу, пригвождая к месту, тепло его тела прожигает их одежду. Его запах наполняет голову Джисона — пряный и мускусный, густой и головокружительный — пока он не тонет в нем. Грубые руки хватают его за талию и тянут назад. Ноги Джисона подкашиваются, грязь и корни цепляются за его ступни, когда Минхо тянет его вниз. Земля ударяет его ладони, влажная и холодная, вкус почвы щиплет язык, когда Минхо накрывает его — каждой линией своего тела прижимается к нему, как хищник, заявляющий права на добычу. — Ты этого хотел, — рычит Минхо, и этот звук царапает кожу Джисона, словно когти. Его зубы оставляют острый, властный след на сухожилии шеи Джисона. — Ты хотел, чтобы я преследовал тебя. Чтобы я тебя выследил. Чтобы я трахнул тебя в грязи, как какое-то дикое животное. Из горла Джисона вырывается прерывистый звук. Всё его тело сотрясается, его пронзает сильная дрожь. Пульс бьется в груди, и он чувствует, как смазка свободно стекает по бёдрам, пропитывая джинсы. Воздух наполнен приторной сладостью персиков — спелых, пьянящих, неизбежных. — Я… — он задыхается, голос срывается, голова кружится от статического электричества и жары. — Ты… — рычит Минхо, бёдрами потираясь об изгиб задницы Джисона, джинсы грубые и жёсткие. — Даже просил об этом. Ты просил, чтобы тебя преследовали, как в тех старых историях, — его рука скользит вниз, лаская задницу Джисона, пальцы впиваются глубоко. — Сказал, что хочешь, чтобы я взял тебя так. Из Джисона вырывается стон. Его пальцы впиваются в грязь, тело откидывается назад, ища большего контакта. Но Минхо не уступает. Его вес абсолютен, он зажимает Джисона, заставляя того чувствовать отчаянное биение собственного тела без освобождения. Грязь впивается в его кожу. — Посмотри на себя, — шипит Минхо. Он впивается кулаком в волосы Джисона и оттягивает его голову назад, пока перед глазами не появляются звёзды. Ночное небо размывается: белые полосы сквозь слёзы. — Покрытый грязью, дрожащий, такой чертовски грязный. Тск. Джисон хнычет, его тело горит. Лес исчезает, пока не остается ничего: ничего, кроме тепла Минхо, его запаха, его голоса, давящего веса, удерживающего его, жёсткой линии его тела, прижимающей Джисона к земле, разрывающей его сантиметр за сантиметром. Последние остатки сопротивления сгорают. Ты этого хотел. И тело Джисона, предательское, дрожащее, кричит свой ответ с каждым прерывистым вздохом. Да. Страх — это живой ток под его кожей, заставляющий его мышцы дрожать, а сердце биться о ребра, как запертое в клетке животное. Но это не только страх. Это голод, ужас и желание, слившиеся в одно неразделимое целое. Страх быть поглощённым. Разорванным. Переделанным. Но это страх, который он искал. Причина, по которой он бежал. Не чтобы убежать, а чтобы быть пойманным. Минхо крепче сжимает его волосы. Укол острый, но успокаивающий, жёсткий якорь в головокружительном вихре, угрожающем поглотить его целиком. — Больше нет слов? — бормочет Минхо, голос его густой от веселья. Его дыхание обжигает ухо Джисона. — Больше нет игр? Больше нет бега? — его губы касаются чужого уха. — Такой глупый маленький омега… Заманил себя в ловушку там, где тебе и место. Подо мной. Джисон пытается заговорить, но из его горла вырывается лишь прерывистый звук — задыхающийся стон, который царапает по краям. Минхо снова надавливает, грубое трение джинсовой ткани — сладкая агония. Его тело полностью предаёт его, из него вытекает влага, ещё больше пропитывая ткань джинсов. На них налипает грязь. — Я чувствую запах твоего страха, — шепчет Минхо, уткнувшись носом в шею Джисона и глубоко вдыхая. — Он острый. Он вдыхает. — Но под ним… — пауза. Он облизывает полоску по потной шее Джисона, и следующий за этим гул почти похож на мурлыканье. — Под ним — только желание. Густое и сладкое. Твоя течка. Моя течка. Эти слова разрушают то, что осталось от разума Джисона. Ничем не сдерживаемое рыдание поднимается по его горлу и вырывается наружу. Страх теперь является скорее не препятствием, а фитилем, искрой, тем, что заставляет всё гореть ярче. Он сам просил об этом. Требовал этого каждым вызывающим взглядом, каждым насмешливым шагом. Он бежал только для того, чтобы Минхо его преследовал. Рука Минхо скользит с его ягодиц на бёдра, пальцы впиваются так глубоко, что остаются синяки. — Перестань сопротивляться, Джисон-а, — приказывает он, его голос обнажённый — сырой и грубый, дрожащий от владения, которое ощущается и как обещание, и как наказание. — Забег окончен. Осталось только это. Только я. Забирающий то, что принадлежит мне. Последняя дрожь сотрясает Джисона, а затем наступает тишина. Напряжение уходит из него, оставляя только усталость: мягкие мышцы, неровное дыхание, руки, опущенные в грязь в жесте полной капитуляции. Единственная слеза прочерчивает чистую линию по его грязной щеке. Минхо чувствует это — уступку, перемену — и что-то в нём гудит, мрачно и одобрительно. — Вот так, — хрипит он, голос его огрубел от голода и чего-то почти благоговейного. Его хватка на волосах Джисона ослабевает, рука медленно скользит по изгибу позвоночника, прежде чем зацепиться за пояс джинсов. — Теперь, — шепчет Минхо, и это слово звучит как лезвие, прижатое к его горлу. — Ты готов. Передышка длится менее секунды, исчезая в мгновение ока. Минхо двигается. Воздух трещит, заряженный, и его прикосновение меняется с клеймящего на обладающее. Одна рука сжимает бедро Джисона, другая — плечо, и с сильным напряжением он переворачивает его на спину. Мир смещается. Земля ударяет его, холодная и влажная, безжалостная. Его толстовка рвётся о корни и камни. Дыхание застревает в груди, зрение затуманивается, когда его руки тянутся не для того, чтобы оттолкнуться, а чтобы ухватиться за плечи Минхо, отчаянно ища опору. Глаза Минхо почти чёрные, когда он встречает другие. Его пальцы цепляются и тянут, звук рвущейся ткани громко раздаётся в тихом лесу, и Джисон оказывается обнажённым до бедер, холодный воздух шокирует разгоряченную кожу. Он задыхается, его тело выгибается от земли, стремясь к теплу, исходящему от тела Минхо, к его весу и доминированию, давящему на него. Минхо нависает над ним. Он не говорит. Он просто смотрит, его взгляд имеет физический вес, впитывая вид обнажённого и дрожащего Джисона, его тело скользкое и блестящее от пота, а член капает на собственный живот. Прежде чем Джисон успевает даже вздохнуть, грубая рука захватывает его челюсть, большой палец стирает грязь и слёзы в одно пятно. Уязвимость настолько абсолютна, настолько обнажена, что из него вырывается новая волна скользкой жидкости. — Смотри на меня, — рычит Минхо, и его приказ не оставляет места для неповиновения. Джисон широко открывает глаза. Лунный свет превращает лицо Минхо в нечто чудовищное и божественное — острые черты, раздутые ноздри, дикий, необузданный голод. Он ужасает. Он прекрасен. Затем губы Минхо прижимаются к его губам. Поцелуй с самого начала был жёстким, грязным и влажным, и дыхание Джисона пронзает его лёгкие, когда язык Минхо погружается в чужой рот. Он пахнет кровью из разбитой губы, землёй, первобытным металлическим привкусом желания. Но под всем этим Джисон чувствует вкус своего партнёра. Он отчаянно рычит в ответ, впивается пальцами в футболку Минхо, разрывая её, притягивая его ближе, пока между ними не остается ничего, кроме жара и голода. Каждый вздох, каждый прерывистый звук поглощается ртом Минхо. Мир рушится под ударами зубов и языков и под скользким, непристойным звуком их пожирания друг друга. Минхо облизывает его сильнее и глубже, пока разум Джисона не разбивается на куски. Его тело выгибается, бёдра двигаются в безумном, беспомощном ритме. Смазка течёт из него, горячая и густая, пропитывая слои одежды, пока бедро Минхо не становится скользким от неё. Слюна стекает по подбородку и шее Джисона, блестя в лунном свете. Минхо отрывает свой рот только для того, чтобы голодно укусить шею Джисона — над его пульсом, над ключицей, прямо над набухшей запаховой железой. Джисон кричит, высоко и разбито, выгибая спину, пока его тело пытается предложить себя. Руки Минхо блуждают повсюду, властно сжимая бёдра, лаская его задницу, оставляя синяки на дрожащей коже. Минхо отстраняется ровно настолько, чтобы отдышаться, грудь его поднимается, губы опухшие и влажные. Мозг Джисона заполняет белый шум. Только одно слово выживает в этой статике. Пара. Пара. Пара. — Ты такой мокрый для меня, — хрипит Минхо, звук гортанный, вырывающийся из глубины его груди. — Истекаешь, чаги, — его большой палец движется по скользкой лужице между бёдер Джисона, кружась близко — слишком близко — к его жаждущей дырочке. Джисона ослепляет белый свет. Джисон скулит высоким, отчаянным криком, его кожа покрывается мурашками от огня, который может погасить только Минхо. Прохладный воздух — издевательство над его горячей кожей. — Пожалуйста, — умоляет он, и слово растворяется в прерывистом повторении — Пожалуйста, пожалуйста, альфа, трахни меня. Палец Минхо без предупреждения проникает в него. Джисон кричит. Это крик не боли, а обнажённого, раскрывающегося облегчения. Его тело содрогается, смазка вытекает вокруг вторжения, его разум кружится. — Минхо! — задыхается он, рыдая. — Тише, — хрипит Минхо, и этот приказ вибрирует прямо в сердце Джисона. Его глаза вспыхивают красным диким светом и приковываются к лицу Джисона. — Я знаю. Я знаю, что тебе нужно, милый. Звук, который издает Джисон, не человеческий. Это скорее грубый, вырвавшийся из глубины рык, звук животного, попавшего в ловушку, грызущего, чтобы освободиться, и в то же время умоляющего, чтобы его поймали. Его тело сотрясается, мышцы дрожат, ноги раздвигаются ещё шире, смачивая грязь под собой. Его мысли повторяют. Мой. Мой. Мой. Взгляд Минхо становится острее, как у хищника, почувствовавшего запах победы. Глаза прикованы к лицу Джисона: слёзы прорезают грязь на его щеках, губы оттянуты от зубов в беззвучном крике. Он сгибает палец, нажимая на опухшее, дрожащее тепло внутри. Джисон рыдает, впиваясь ногтями в плечи Минхо. Второй палец входит внутрь, и Джисон стонет. Растяжение становится жгучим, но затем оно превращается в удовольствие. Пальцы Минхо сгибаются внутри него, и бёдра Джисона поднимаются с пола, трахая себя на его пальцах. — Вот так, — хрипит Минхо, и в этих словах слышится победа охотника, когда его пальцы находят то место, которое заставляет всё тело Джисона содрогнуться. Зрение Джисона размывается. Страх всё ещё присутствует, острый и волнующий, но он полностью поглощён этим — жгучей правотой того, что его преследуют, заявляют о своих правах, владеют им. Два пальца погружаются глубже, растягивая его, скручивая его внутренности в тугой узел желания. Большой палец Минхо с жестокой точностью вдавливается в его промежность, каждое нажатие — как огонь, а третий палец поддевает его скользкую дырочку. — Ах, ах, ах, — задыхается Джисон, влажные всплески скользкой жидкости разбрызгиваются по лесной земле. На мгновение он задается вопросом, не услышит ли кто-нибудь — не увидит ли, как его трахают в грязи — и эта мысль заставляет его член задрожать, а дырочку сжаться вокруг пальцев Минхо, выделяя ещё больше смазки в бесстыдном подношении. Он надеется, что услышат. — Расслабься, чаги, — рычит Минхо, зубами скользя по его горлу, дыханием обжигая его кожу. Третий палец врывается внутрь, погружаясь до сустава. Джисон задыхается от рыдания, его дырочка растягивается до невозможности. Пальцы Минхо двигаются внутри него, жестоко царапая опухшие, сверхчувствительные стенки. — Ты это примешь, — говорит он, и в его голосе слышится решимость. — Ты создан для этого. Создан для меня. И затем — они исчезают. Джисон задыхается от внезапной пустоты. Он выгибается, желая того, что только что было. Он едва успевает вздохнуть, как слышит звон пряжки ремня, шуршание ткани, а затем весь вес Минхо обрушивается на него, прижимая к земле. Он раздвигает ноги Джисона с силой, как будто заявляя о своих правах, бёдрами давя на него, как будто метит территорию. Лесной воздух исчезает под палящим жаром Минхо, каждый сантиметр его тела впивается в Джисона. Не давая Джисону возможности вздохнуть, член Минхо прижимается к его гладкому, растянутому колечку мышц. — Смотри на меня, — хрипит Минхо, прижимая запястья Джисона к земле, полностью заключая его в клетку. Глаза вспыхивают красным хищным светом. — Я дам тебе то, что ты хочешь, хм? Со слезами на глазах, дрожа, Джисон встречает взгляд своей пары. Слова вырываются из него, прерывистые и отчаянные. — Спасибо… спасибо, спасибо… — лепет падения, молитва о владении. Минхо сдвигается, член дразнит его дырочку, скользя по гладкой коже. Джисон выгибается, хнычет, каждый нерв как под напряжением. Руки Минхо сжимают его бёдра, большие пальцы впиваются в нежную плоть, удерживая его неподвижно. Джисон дрожит, смазка стекает по его бёдрам и ягодицам, а спина инстинктивно выгибается. Каждый нерв в огне, каждый мускул напряжён, пока руки Минхо блуждают по нему — сжимая его бёдра, разминая нежную кожу, уговаривая принять больше. Затем Минхо погружается, сантиметр за сантиметром, и крик Джисона разрывает воздух. Растяжение горячее, как расплавленный металл, тугое и всепоглощающее, но он жаждет его. Он толкается назад, обхватывая ногами талию Минхо, втягивая его глубже. Руки Минхо сжимают талию, удерживая его, как добычу, наконец пойманную в ловушку. Джисон полностью отдаётся, омега дрожит, тело содрогается под весом его альфы внутри него. Он завладевает им, наполняет его. — Мммггх, да, да, о боже, о боже, да, хён, — бормочет Джисон, голос его дрожит, когда Минхо глубоко входит в него, член двигается внутри, а дырочка туго обхватывает его. Жжение превращается в удовольствие, когда Минхо входит до конца. Затем он движется, медленно и методично. Каждый толчок — это заявление о правах, сообщение хищника: это моё. Его бёдра двигаются контролируемо, испытывая, наслаждаясь, отмечая, заставляя Джисона принимать каждый сантиметр. — Вот так, — хрипит Минхо, голос его гортанный и тяжёлый от победы. — Так туго… так идеально для меня. Разум Джисона разбивается: толстый член Минхо внутри него, скользкое давление на опухшие стенки, тугая спираль удовольствия, скручивающаяся глубоко внутри него. Каждое движение бёдер Минхо вызывает дрожь по его позвоночнику, удовольствие пронзает резкими, восхитительными всплесками. Смазка свободно течёт, пропитывая его бёдра и грязь под ними. Его дырочка сжимается вокруг члена Минхо. — Мммгх, чёрт, так хорошо, Джисон-и, — рычит Минхо, его голос грубый и благоговейный. — Знал, что ты будешь идеален. Джисон цепляется за него, впиваясь ногтями в плечи, отталкиваясь, подстраиваясь под каждый жестокий толчок. — Ах, ах, хён, ты так глубоко во мне, — его слова вырываются из горла, прерывистые и плаксивые. Его смазка покрывает всё — бёдра и задницу, член Минхо, яйца и лесную подстилку под ними. Минхо наклоняется, зубами скользя по его горлу. — Я оставлю тебя таким, — шепчет он тёмным, густым голосом. — На моём узле. Ты этого хочешь, не так ли? Из груди Джисона вырывается прерывистый стон, его бёдра дергаются, беспомощно двигаясь, несмотря на растяжение. Его член течёт, смазывая живот, пока он рыдает: — Хён, мнх, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, так полон, о боже, о боже… Ритм Минхо становится быстрее, сильнее, каждый толчок приближает Джисона к пределу. Его пальцы впиваются в гладкую кожу омеги, и крики Джисона раздаются неровными всплесками, пока тело выгибается, дрожит, теряясь в темпе, заданном Минхо. Затем узел Минхо начинает набухать. — Хён, — рыдает Джисон, голос его срывается, а слова звучат невнятно. — Это слишком, черт… мнг, я чувствую твой узел, господи. Минхо не останавливается. Он оттягивается настолько, чтобы снова войти, бёдрами прижимаясь к заднице Джисона, пока его тело не задрожало от силы. Затем одним жёстким толчком Минхо погружается полностью, узел набухает, когда он кончает, скрепляя их вместе. Джисон кричит, выгибая спину, мышцы дрожат, когда он кончает между ними. Растяжение жжёт, узел держит, и всё, что он может сделать, это дрожать под своим альфой — дыхание неровное, тело дрожит, и он полностью поглощен. Давление ошеломляющее: полное до разрыва, необузданное и расплавленное, превращающее боль в удовольствие, пока каждый нерв не закричит. Он рыдает, смазка и сперма скапливаются между их телами, дрожа под тисками веса альфы. Минхо напрягается над ним, каждый мускул сжимается и натягивается. Низкий, гортанный звук вырывается из горла Минхо, а затем он опускает голову. Его горячий и влажный рот прижимается к потной коже шеи Джисона, прямо над бешено бьющимся пульсом, утыкаясь в него, словно он хищник. Его зубы впиваются. Это не нежный укус. Это заявление о правах. Острая, решительная боль, которая прорезает подавляющие ощущения и запечатлевается в самой душе Джисона. Его глаза широко раскрываются, в груди застревает прерывистый вздох. Мир становится белым, сужаясь до острых зубов Минхо и глубоких пульсаций его спермы, наполняющей Джисона. Волна чего-то более глубокого, чем удовольствие, более связывающего, чем любой узел, накрывает его. Безопасность. Принадлежность. Полнота, которая разрушает последние остатки его связности. Пара. Пара. Пара. — Я люблю тебя, — бормочет он, голос низкий и прерывистый, прижавшись к плечу Минхо. — Люблю тебя, люблю тебя, мнх, люблю тебя, альфа… — отчаянный лепет, смягчающийся и затихающий, когда он тонет в ощущении полной принадлежности. Минхо стонет, затем медленно отстраняется. Тонкая струйка крови течет из укуса, тёмная на фоне опухших от поцелуев губ. Он выглядит невероятно красивым, думает Джисон. Светлые волосы влажные от пота, глаза тёмные и тяжелые, прикованные к ошеломленному взгляду Джисона. Его большой палец трёт кровь на своей губе, не прерывая контакта. — Теперь ты, Джисон-а, — шепчет он, голос грубый, но невероятно нежный. — Укуси меня в ответ. Сделай меня своим. Джисон, всё ещё дрожащий от последствий, действует по инстинкту более древнему, чем мысли. Он поднимает голову, слабый, но решительный, и прижимается мягким поцелуем с открытым ртом к коже Минхо, чувствуя под ней сильный пульс. Затем, с дрожащим вздохом, он впивается зубами в плечо Минхо. Укус неаккуратный, неровный из-за его усталости, далёкий от хирургической точности Минхо. Но его отчаяние говорит всё, что не могут выразить слова. Медный привкус крови и соль пота смешиваются на его языке, создавая мощный коктейль, который кричит: «Минхо, Минхо, Минхо». — Я люблю тебя. Моя пара, — шепчет Минхо, обнимая его крепче, и продолжает изливаться в него, скрепляя их узлом. Моя пара. Моя пара. Моя пара. Джисон отстраняется, зубы выскальзывают с влажной дрожью. Его улыбка ошеломлённая, глаза затуманены, щёки испачканы грязью, губы скользкие от крови. Он задыхается, голова откидывается назад, а тело колеблется от последствий, каждый вздох дрожит, каждая вена гудит от связи. Медленная, кривая улыбка прорезает грязь. Его укус жжёт.