Тайна

Я тебе Открою тайну, Никому Не говори!       тихий, детский плач раздается где-то внутри глухим звуком. бьется об голову, ребра, выходя из тела сиплым всхлипом. девочка стоит смирно, как учили её родители — слушалась старших. дом, тёплый и уютный, стоял теперь в золе и пепле, как напоминание, как обещание, чего-то ещё более ужасного. шепот раздается где-то изнутри, мышцы разрывает от бесконечного спазма. чувство вины — глубокое, всепоглощающее, оно знает: обещание, лишь слово, протертое ожиданиями и долговязым, неприятным чувством. он помнит. не забудет, через протертый стационарный телефон, проходящий насквозь в дом напротив. он бы хотел. правда-правда, клявшись на мизинцах и точно при точно, он бы так хотел сохранить свое слово, уйти с ним в могилу и быть кем-то для маленького человека. эгоизм — страшная вещь. он ненавидит себя за это, дальше слушая детские всхлипы с кухни. как бы он, блять, хотел. в дверь стучат. жёлтый человечек забирает последний луч надежды в небытие. там точно не тепло, там точно не весело и нету громких голосов. форма КЧС обманчива, яркой оболочкой обводя ребёнка вокруг своей оси. припирается он недолго, резкий удар в бок выбивает из равновесия и так обмякшее, изголодавшееся тело. где-то над ухом слышатся крики, «дядя! дядя!». это кричит что-то внутри. глубокое, закопанное подальше и распотрошенное одним движением лопаты чувство: вина. ему страшно и больно. неприятное чувство самозабвения разливается по костям, бьет куда-то в голову, в сердце, туда, где раньше была душа. была ли она вообще? Если рано Ты проснёшься, если встанешь  До зари, он поднимается с пыльного, от чего-то холодного в аномально жаркие дни пола. казалось, что из тела высосали все оставшиеся в нем силы и последние крупицы прозрачного утешения. боль — тупая и резкая, мешается в одно, разливается по конечностям, становясь привычным вестником чего-то отдалено похожего на жизнь. опираясь на стену рукой, он тихо кряхтит от поступающей к гортани рвоты. тело содрогается мелкой дрожью, но он не может позволить открыть себе и рта, опускаясь на вертикальную поверхность пластом. напротив него, открытые шторы а за ними голубая пелена чего-то, что ещё вчера считалось миром. все там смешалось, разлилось безобразными пятнами засохшей крови и чужих обугленных тел. воочию предстала перед ним жестокая картина: Если тихо Выпьешь чаю, Если выйдешь  Из дверей, бледная, аномально длинная фигура, вытягивала свои конечности до характерного хруста, отвратительно, откровенно мерзко корчась от вне гласного триумфа. в длинных пальцах — его победа. в желтом голова. подозрительно похожая на отряд КЧС, на тех, кто забрал его последнюю ниточку нормального. на худощавом лице, улыбка от уха до уха, как у довольного, сытого кота после долгой и приятной трапезы пойманными, ещё живыми мышонком. своеобразный акт милосердия приводит в ужас, руки трусит от панического чувства страха. хочется убежать, зарыться лицом в мамины руки, скрыться, уйти к тому, кто тебя точно спасет. она тоже хотела этого, пока он, лежащий в собственной горечи утраты, ничего для её спасения не сделал. Если ты  Пойдёшь направо, А потом Чуть-чуть левей, по телу проходится табун мурашек. он один. совершенно, чудовищно один, топя себя в немом одиночестве и крике, последних, живых эмоций в больше неживом доме. страх, холодный и безжалостный зарывается куда-то глубже, переписывая саму суть, уходя глубоко под кожу и попадая в костный мозг. Обогнёшь Большой колодец, лучше бы это была его голова. повисшая в обезображенных чужих руках, сжимающих крепко, дающих забвенную сладость смерти. он — тот кто этого поистине заслуживает. он видит, как фигура отходит от места своего бесчеловечного преступления и мучительно долго, давая отсчитать минуты до собственной кончины, надвигается ближе. он улыбается. широко, искренне, с новой, совершенно иной детской радостью. в его руках, чужие, забранные долгой, вязкой смертью жизни, за что хозяин безмерно, с чудовищной радостью благодарен. Обойдёшь  Засохший пруд... дверь ломается с сиплым хрустом. где-то на тыльной стороне век он не видит его — высокий, отбрасывавший аллегорично темную тень силуэт. он не сопротивляется, знает, что все рано или поздно должно было так закончится. в ожидании, в смертельной скуке и чувстве вины, в его собственной крепости засохлого отчаяния и несбыточного «завтра», он готов принять спокойствие в руках кошмара. холодные пальцы без усилий смыкаются на шее. что-то внутри кричит: «беги!», он повисает тряпичной куклой под весом сверху. последнее чувство, неуловимо теплое, полное нежности прощание — к его губам приставили фарфор, бездушный мрамор, целуя нежно и без боли, забвенно заводя в глубокий транс. Под забором Две собачки последнее, что успевает он подумать: спасибо. за всё, чего его лишил. Громко косточку Грызут!