dainlumi: золотой блеск твоих уст.

море звёзд золотых и серебряных дарует спокойствие молодому рыцарю, взор которого рассыпается на элементаль. неустойчивый фундамент из лжи и проклятий — в него он едва ли верит.

верил, когда-то. когда трава была зеленее, когда вино в мондштате было дешевле, и когда чьи-то очень атласные локоны оттенка пшеничного развевались по ветру: взрывчато, смело, вольно, словно листья клёна решили исследовать мокрую землю в одиночку, и каждая из этих частиц зависела друг от друга: как младенец зависит от матери, как цветы зависят от солнца, как дайнслейф зависел от их разговоров после заката. эффект плацебо. усыпанное звёздами небо, а под ногами поле. интейват — она их любила, любила так сильно, что рыцарь сумеречного меча постоянно вплетал особенной женщине цветок в локоны. вертит в руке цветок этот, вертит, а перед глазами образ собирательный: платье, но не свадебное, чистейшее белое — фарфор в руках полководца, нежнейшее, что можно было созерцать; макушка, словно подсолнух, словно самый чистейший мёд, словно рожь и овёс, которые собрали в один натуральный букет. таков был язык любви бренного. фея? белое гнездо, длинное, ленты шёлковые от платья развиваются под подушечками пальцев сумеречной чести, — боится сломать, стереть в смоль, изничтожить, умертвить, ведь что-то должно жить вечно: память о прекрасном. коллективный разум посчитал это за отголоски неадекватности, но кому его судить? в мире интейвата только он да разум обветшалый, дряхлый совсем, но рациональный, скептицизм крепчает, а за ним и мысль такая — «ты сошёл с ума», но я ведь… держу принцессу в руках? это она? это она, это она, это она, это точно принцесса бездны. смотри, она не говорит, не плачет, не смеётся и не пытается убить. лишь танцует на перчатке обсидиановой, переплетаясь с ножки на ножку, грацию создавая по тейвату. блеск подобен зареву, подобен оттепели по весне, желанному цветению персикового сада: так блестели её очи, когда она смотрела только на его лицо, попеременно рассказывая об аранарах, о песке, который застревает в каблуках и, в конце концов о том, насколько деспотичны были внутренние законы царя дешрета. категорично ломит глаза цвета обсидиана, — там была настоящая ночь, в них же и осталась вплетена, ведь не вернуть жизнь в то, что всепоглащающе разорвал орден; смотрит ненавязчиво, бредит, но сжать в руках? ну уж нет, он любил цветы, потому что с ней говорить на языке цветов мог, она — цветком была, тем, который питает свою оболочку солнцем, запивая грозами и ливнем.

«не сделать больно, не сделать больно»: что только и делает, что приглаживает ткань белёсую, драконя фырканье, чувствуя тепло странное, неестественное, чудное.

цветы не любят боль, не любят человеческие капризы, ведь цветы фактор принцесс, королевское обличие.

гордыня заставляет лепестки шевелиться, а к голосу мужскому прислушиваться, потому трескается стебель, словно хруст снежинок под ногами поздно ночью в декабре, трескается так, словно ломается сердце, выпрыгивает из груди эта ненужная, совсем отвратительная вещица, которая не сгодилась даже самому агностику, он же смерти бог, её избежал, но привлёк посредников на гибель.

феи нет, не было и не будет: интейват обломан, лакированная перчатка покрыта двумя слоями серой пыли, а стебля будто никогда не существовало: её будто никогда не было рядом. цветок зла и бесчестия оказался хрупок, как в одночасье глаза ака стекло, разбились в ту же секунду, когда ресницы коснулись грязи на дороге.

он разрушил, он сломал, он умертвил.