противоречие.

Смазливый подонок в уголке приемной скалится в кипу бумаг и ликует тихонько: поймал с поличным. У Чхве кулаки набитые и прицел не дурной, да вот газетные заголовки важнее. И Джиен будет ругаться, в глаза глядя с щемящей нежностью. Пальцы постукивают по двум серым галочкам на сообщении — где он шляется, когда так нужен? Точно. Ему же плевать. Квон как-то кинул сплеча, потушив косяк: —я не твоя собачка на побегушках, Хён. Иначе же не может быть, да? "Самодовольный уебок" думает и заусенцы ковыряет. Но курит он пиздец красиво, надо признать. Красиво настолько, что запястья содраны в кровь и на языке металлическое жжет. И оттого невыносимо. Его проебы сгущаются в неотвязной тоске. Нет, привязанности. Тупо, наверное, нуждаться в человеке, у которого по венам струится лирика, сочится через поры и льется откровениями на публику через биты. Но никогда не Хёну в вязкой тишине между антрактов. Интимно, свойски. Ровно никогда, кроме мелочей будничных: пластырь нелепый налепит на ссадины, прядь поправит при вспышках или хлипкое "спокойной ночи" с мигающим смайликом подле. Сейчас — звенящее молчание. До скрипа зубов, до зуда под кожей. Чхве кусает губы, понимая, что вся эта напускная фальшь — его заслуга, финита, награда. И ведь не затвердил никто, что если в априори ради виду казаться напыщенным мудаком, то ответка пригвоздит внезапно и по-больному. Нахуй. Нахуй его, поцелуи со вкусом табака и клубничных леденцов, псевдо-помощь. От-ва-ли. Он кроет его в голове как последнюю мразь до тех пор, пока в руке не вибрирует. Звонок. Там — Джиен и нелепый кот на аватарке. Забавный, даже улыбнуться охота. Точно, ему же плевать. Но внутри скребёт что-то по лёгким, как зубчиками по стеклу, растекается нефтяным пятном и сомнениями. Это бьёт хлеще прикладного, хлеще нишевого спиртного. Хён поджимает губы, глаза скользят по обшарпанным стенам. От чего-то хочется спрятаться, забиться в угол и остаться потерянным фантиком на дне тумбочки. Пальцы сами по себе тянутся к зелёной трубке на экране, в ухо хрипят на вздохе: "Я все решил, тебя выпрут через минут 5. Сядь в машину у входа, пожалуйста, —мнется, царапая ногтем руль, —хочу поговорить." Хочу поговорить. Блятьблятьблять.

***

Они пускают сигарету на двоих, в глазах — детский блеск и отсвет солнца. Джиен в его волосах фаланги топит, большим гладит висок и линию роста. —что будешь делать, когда все это закончится? —слова как бритвой по языку, режут по горлу и чужим ушам. Дым узорами тает в лучах, а те на носу плавятся мягкой пленкой. Чхве сжимает челюсть, затягиваясь, либо же сводит просто. Квон откладывает в вишлист обязательно сделать ему массаж и проспать в обнимку до рассвета. Когда-нибудь. Точно не сегодня, не завтра, —Хён занят, может, в следующей жизни. Обещание вылетает вместе со смогом: —не закончится.

***

Закончилось, похоже. Табун холода по позвонкам и пульс в самых пятах иначе не объяснишь. Это срывает установленные порядки в башке к чертям, — когда у тебя есть кто-то, кто под дых бьёт в ребра и целует туда же мягко. Невыносимо. Просто страшно, потому что он ведь любит. Любит всей своей душой черствой и вмазанным целоваться лезет. Он колеблется с ноги на ногу, ветер морозит лицо. Окна тонированные, и Чхве знает — Джиену не посмеют выписать штраф. Объяснится тот тем, что глаза слезятся на солнечных лучах. На деле же — Хёну на переднем нравится и класть руку поверх чужой на рычаге кпп удобнее. Назад дороги нет, спусковой крючок свернул в адище. Ладонь робко ложится на ручку, дёргает со всей дури, как ошпаренная. Чхве весь — натянутый провод, оголенный. Оттого в ушах закладывает и тянет опустить взгляд в пол. Позорно, как положено перед Квон. Другого он не заслужил, по-другому не может. Салон темный, темнее чем обычно. Сиденье под него, иначе быть не может — садится, пялясь в огни за стеклянным. Молчит. Секунда, десять, мозг кипит, трещит на прожилках, плавится и мешается в кашицу. Ему стыдно. Жутко. До мутной пленки на глазах, кроваво-сладкого месева на губах и озноба по костям. Кажется, обивка дрожит вместе с ним, или у него уже крыша едет — лучше бы второе. Может, тогда стыд отпустит, взрастет себе новое амплуа и забудется прежнее. Но жизнь сучка и скупа, как тварь. —Хён, заканчивай с этим. Заткнись закрой рот поцелуй меня. Чхве искренне хочется верить, что хрипотца в чужом голосе из-за сигарет, кофе по утру, сорванного голоса. Не из тоскливой усталости. Иначе он рассыпется на месте, вцепится руками в чужой ворот и прирастет всеми нервами. Чтоб переживать болезни вместе, боль, внутри, снаружи, любить и ненавидеть, ловя отходняки в гримерке. Это изощренная, больная зависимость. Понимал бы, к чему приведет — срезал бы с корнем ещё в начале. А сейчас у него на душе набито "бесчувственный подонок". На задней стороне век, языке, тазу. Саднит и болит. Он шипит сквозь зубы ядом, как настойное шампанское: —спасибо ждёшь? Дурак. Настоящий, ум вычерпал совсем. Все ещё не смотрит — у Квон, наверняка, взгляд настолько унылый, что Хён не выдержит и сдерет кожу прямо тут, на камерах. Отполирует и подарит в розовой коробочке с бантиком, внутри насыпав тишью. Только розовой, потому что Джиену по душе и у Чхве это любимый цвет. И он дёргается, поджав губы, когда слева, погодя, слышится мятое: —было бы славно. —обойдешься, —отрезает, мысленно бьясь головой об стенку. Надежда исчезает в одно хлипкое мгновение и больше не возвращается, хоть костяшки выворачивай. Язык колкий, кончиком жалит обоих. Обоим обидно, тоскливо, горько во рту. Признается лишь один. Может, кому-то другому, капая в стакан 5 капель. Может, пустующему стулу в полуночи спальни. Точно не друг другу. Никогда не друг другу. Квон глотает ком в горле, дёргает передатчик, сжимает костяшки на руле до белка. Злится. Снова, сильно. Колеса трещат по асфальту, и он называет Чхве по имени, плюется словами, как пеплом: —Сынхён, я вытащу тебя из любого дерьма ещё не раз, как только ты попросишь, —выдыхает рвано, шмыгая носом, —но я не вечен. Мы не вечны. Мы не вечны. Он впервые за вечер поднимает взгляд. А потом раны лопаются по швам. Слизистая жжет, губы дрожат, отдавая ей же в самые пяты: у Джиена дыры-пропасти с залегшими синяками, на кистях ссадины и зрачками бегает по тротуарам. Напуганный, слезами пропитанный до самого мяса. Хён мечтает шептать ему утешающее на ухо, видеть лишь его, вдыхать вязкий запах с шеи. Но он выбирает "хеппи энд" наоборот. Забывает как дышать, лёгкие сводит в судорогах, Чхве хочет быть сильным. Не может. Потому что слабый. С самого детства, штампованный нытиком и загнанный в тупик коридора. И кого бы из себя не строил, примеряя на день новый бренд — всегда останется таковым. На сердце тяжко и он будет скучать, пока курит косяки в одиночку. —высади меня, поговорим позже. Сводит все к нулю. Слова прошибают током 220 вольт, иголочками проникают в самый череп. Нет, выстрелами. Иголочки не пронзают насквозь, не сверлят дыру размером с кулак, не оставляют едкий осадок. Такой, что на глазах всплывает мутняк, оседает в слезы. Квон трет татуированным запястьем влагу на веках, нервно кивая. Мог бы закатить спектакль на 5 звёзд, разораться, с кулаками кинуться, но Хён и разбитых костяшек недостоин. Потому крутит руль к обочине, кидая броско, голос сталью: —я не буду тебя ждать, обещаю. Ещё как будет. Каждый раз, когда на языке тает экстази — будет. Каждый раз, когда в толпе мелькает яркое — будет. Каждый раз, когда телефон разрывается на сообщения — будет. Хлопок двери отбивает в самую грудную клетку. Он ждал, ждёт и будет ждать.