карта созвездий

Daniel Caesar ft. H.E.R. — «Best Part»

You don't know, babe When you hold me And kiss me slowly It's the sweetest thing

Первое, что вернуло Оскара из сна, был свет. Мягкий, золотистый, он просачивался сквозь щель в шторах, ложась на смятые простыни. Воздух в комнате казался густым, сотканным из танцующих пылинок. Он пах чистотой, теплой кожей и чем-то неуловимо-сладким — запахом Ландо. Из внешнего мира доносился лишь приглушенный, далекий гул просыпающегося города — утробный, низкий звук, который только подчеркивал идеальную, почти звенящую тишину их комнаты. Вторым было тепло. Живое, обволакивающее тепло чужого тела, прижавшегося к его спине, и знакомая, до невозможности собственническая тяжесть руки на талии. Оскар лежал, не открывая глаз, полностью растворяясь в этих ощущениях. Сознание еще не до конца проснулось, оно плавало где-то в пограничной зоне, в мире, сотканном из остатков снов и вполне реальных ощущений — мягкости матраса под спиной, гладкости простыней, касавшихся кожи, и мерного, едва слышного дыхания у самого его затылка. Медленно, с ленивым удовольствием потягиваясь под тяжелым одеялом и чувствуя, как хрустит под ним дорогой хлопок, Оскар повернулся на другой бок. Сердце отозвалось ровным, уверенным и гулким ударом, наполняя грудную клетку знакомым, обволакивающим чувством тотального обладания. Он смотрел на спящего Ландо — безгранично любимого, умиротворенного, с растрепанными темными волосами, упавшими на лоб, и чуть приоткрытыми губами, с которых срывалось едва слышное, ритмичное дыхание. Темные ресницы отбрасывали на щеки дрожащие тени, и в утреннем свете его кожа казалась почти фарфоровой. Мой. Оскар думал о том, что есть два Ландо. Один — для мира: шумный, сияющий, с вечной мальчишеской улыбкой на губах, окруженный светом камер и вниманием тысяч людей. А второй — вот этот. Тихий. Беззащитный. Принадлежащий только ему. И этот, второй Ландо, был в тысячу раз дороже и реальнее. Внутренний монолог, который никогда не смолкал в голове Оскара, сейчас был необычайно прост. В нем была всего одна мысль, повторяющаяся, как мантра, как утренний ритуал, без которого день просто не мог начаться.

Ты кофе, тот, что нужен мне по утрам. Ты солнце во время проливного дождя.

Он осторожно, кончиком пальца, убрал с лица Ландо непослушную прядь. Кожа под пальцами была горячей, бархатистой. Мужчина во сне едва слышно вздохнул, и его рука на талии Оскара сжалась чуть крепче, притягивая ближе, в кокон их общего тепла. Словно почувствовав на себе этот тяжелый, собственнический взгляд, Ландо пробормотал хриплым, сонным голосом, не открывая глаз: — Уже любуешься? На губах Оскара сама собой появилась легкая, снисходительная улыбка. — А есть на что не любоваться? — голос был тихим, но полным непоколебимой уверенности, и от этого низкого тембра по комнате, казалось, прошла едва заметная вибрация. Ландо наконец медленно открыл глаза — сонные, глубокие, цвета утреннего моря, в котором уже заплясали озорные солнечные блики. Он моргнул раз, другой, фокусируя взгляд, и когда узнал лицо склонившегося над ним Оскара, губы растянулись в такой искренней, такой безгранично счастливой улыбке, что у Оскара сладко защемило где-то под ребрами. Он подпер голову рукой и склонился над Оскаром, его взгляд стал внимательным, дотошным, почти благоговейным. Он смотрел на россыпь родинок на лице Оскара, и тот, вместо привычного в прошлом желания спрятаться, ощутил лишь волну теплого, ленивого удовлетворения. Оск лежал неподвижно, с царственным спокойствием позволяя себя изучать, наслаждаясь этим безграничным вниманием.

Я лишь хочу увидеть, насколько ты красив. Ты знаешь, что я вижу это.

«Да, я вижу, — подумал Оскар, глядя в эти обожающие голубые глаза. — Я вижу, какой ты невероятный в этот самый момент». А потом губы Ландо коснулись его кожи. Этот жест заставил Оскара прикрыть глаза в приступе чистого удовольствия. Ландо, этот невероятный, его потрясающий мальчик, с какой-то трогательной, почти научной сосредоточенностью целовал каждую, абсолютно каждую родинку на его лице. Легкие, почти детские касания, теплые и влажные, блуждали по коже, и Оскар с легкой, довольной усмешкой наблюдал из-под ресниц за этим завораживающим ритуалом поклонения. Он слышал тихий, едва различимый звук этих поцелуев, чувствовал легкое покалывание от утренней щетины Ландо, вдыхал его теплое дыхание, пахнущее сном и им самим.

Я знаю, что ты моя путеводная звезда.

Его губы коснулись родинки у самого виска. — Моя путеводная звезда, — прошептал Ландо в самую кожу, и его слова были почти точной копией мыслей Оскара, словно они были подключены к одной вселенной. — Та, что всегда ведет меня домой. К тебе. Оскар молчал, но его пальцы мягко легли на плечо Ландо, поглаживая теплую кожу. Затем губы Ландо переместились к кончику его носа, задерживаясь на мгновение. — А это самая нахальная комета, — снова прошептал он, в голосе слышались смешинки. — Всегда привлекает к себе внимание. Каждое касание было безмолвной клятвой верности, признанием, отданным без остатка. Это было до ужаса интимно. И Оскару это чертовски нравилось. Ландо оторвался от своего занятия, его взгляд был до смешного серьёзным. — Что ты делаешь? — спросил Оскар тихо, с ноткой насмешливого тепла в голосе, запуская пальцы в мягкие, растрепанные волосы Ландо. Они были шелковистыми и прохладными на ощупь. — Составляю карту, — просто ответил Ландо, подаваясь навстречу ласке, как кот, и прикрывая глаза от удовольствия. — Карту?.. — Оскар чуть сжал пальцы на его затылке, заставляя Ландо снова поднять на него взгляд. — Карту созвездий. Моих любимых. Знаешь, я раньше думал, что звезды есть только на небе. Какой же я был глупец. Оскар промолчал, но его большой палец мягко огладил щеку Ландо. Этот мужчина, его мужчина, был способен превратить в поэзию любую мелочь, и это вызывало в душе Оскара ураган из нежности и желания защитить от всего мира. — Продолжай, — приказал он шёпотом. Это не было просьбой. И Ландо, послушный и влюбленный до дрожи, повиновался. Снова склонился, и губы нашли родинку у самого уголка губ Оскара. Он задержался там на мгновение дольше, и его язык едва ощутимо, дразняще скользнул по коже. Внутри Оскара что-то медленно и сладко растаяло. Его хваленое самообладание просто исчезло под этой тихой, всепроникающей волной нежности. Он больше не мог просто лежать и принимать это обожание. Ему нужно было ответить, окутать, утопить этого невероятного мужчину в своей собственной любви, которая сейчас переполняла его до самого края. Он мягко повернул голову, и легкое касание у уголка губ мгновенно переросло в нечто большее. Это был медленный, глубокий, обволакивающий поцелуй, лишенный всякой спешки и требовательности. Поцелуй-ответ. Поцелуй-благодарность. Он был переполнен тем тихим, оглушающим чувством, которое копилось в груди Оскара, пока наблюдал за своим мальчиком. Оск вложил в это движение всё: свое восхищение, свое тихое обожание, свое безмолвное обещание беречь и хранить. Ландо издал тихий, счастливый вздох и тут же подался навстречу, полностью растворяясь в этом касании. Его ладони, до этого лежавшие на подушке, скользнули вверх, и пальцы мягко запутались в волосах на затылке Оскара, притягивая еще ближе, словно боясь, что этот сон может закончиться. Он отвечал с той же самоотдачей, но уже без отчаянной жадности — лишь с бесконечным, доверчивым теплом. Когда они наконец оторвались друг от друга, тяжело дыша, Оскар не отпустил его. Его рука легла на теплую щеку Ландо, большой палец нежно поглаживал кожу на щеке. Он заглядывал в его глаза, потемневшие до цвета глубокой воды и затуманенные от счастья, и не мог перестать улыбаться. — Что?.. — едва слышно выдохнул Ландо, выглядя таким растерянным и до невозможности милым, что сердце Оскара сделало сладкий кульбит. Оскар медленно покачал головой, не убирая руки. — Ничего, — его голос был хриплым, глубоким и до предела нежным. — Просто… до чего же ты невероятный. На мгновение Ландо замер, словно пытаясь в полной мере осознать это тихое, веское признание. А затем его лицо озарила такая ослепительная, такая обезоруживающе счастливая улыбка, что у Оскара сладко защемило в груди. Он чуть приподнялся на локте, чтобы заглянуть Оскару прямо в глаза, и его взгляд был полон чистого, неподдельного благоговения. — Твой, — счастливо прошептал он, словно это было единственно верным ответом на все вопросы мира. — Я невероятный, потому что я твой. С этими словами Ландо снова опустился, устраиваясь на груди Оскара и буквально вжимаясь в него, пытаясь стать еще ближе, чем это было возможно физически. Оскар слышал, как гулко бьется его сердце, и чувствовал теплое дыхание на своей шее.

Если жизнь — это фильм, То ты её лучшая часть. Ты её лучшая часть, Лучшая часть.

— Оскар? — пробормотал Ландо ему в шею, голос был приглушенным и доверчивым. — М-м? — отозвался Оскар, запуская пальцы в его волосы и медленно их перебирая. — Если бы наша жизнь была фильмом, — начал Ландо тихо, словно озвучивая самую сокровенную тайну, — то вот это… вот это утро, ты, я, эта кровать… это была бы лучшая его часть. Не гонки, не подиумы, не вспышки камер. А вот это. Сердце Оскара сжалось от такой оглушающей нежности. Он крепче обнял мужчину, прижимая к себе. Ответил не словами. Вместо этого продолжил гладить его по волосам, по спине, очерчивая позвонки сквозь тонкую ткань футболки, в которой спал Ландо. Он хотел, чтобы его прикосновения сказали все за него. Что для него это тоже лучшая часть. Что без этих тихих утренних моментов все остальное теряло свой смысл и цвет.

Если ты любишь меня, хочешь ли ты сказать что-нибудь? Если ты любишь меня, будешь ли ты любить меня, не так ли?

Ландо немного отстранился, но не поднял головы, его щека все еще лежала на груди Оскара. — Ты любишь меня? — прошептал так тихо, что Оскару показалось, будто он ослышался. Это не был вопрос, продиктованный неуверенностью. Нет, в его голосе не было и тени сомнения. Это была просьба, почти мольба, рожденная избытком чувств. Желание услышать вслух то, что он и так знал, просто чтобы ощутить вибрацию этих слов, позволить им окутать себя так же, как окутывало одеяло. Оскар замер, его рука перестала гладить спину Ландо. Он ждал, что тот поднимет на него взгляд, но Ландо продолжал лежать, прижавшись к нему, словно ребенок, и ждать. И Оскар понял. Мягко взяв его за подбородок, заставил поднять голову. Он посмотрел в эти пронзительно-голубые, влажные от переполнявших эмоций глаза. — Глупенький, — выдохнул он, и в этом слове не было и намека на упрек, только безграничная, всепоглощающая нежность. — Посмотри на меня. Ландо послушно смотрел. — Я не просто люблю тебя, — медленно и четко произнес Оскар, вкладывая в каждое слово всю силу своих чувств. — Ты — вода, которая нужна мне в пустыне. Ты — солнце в моей жизни. Ты — кофе по утрам и моя путеводная звезда ночью. Ты не просто часть моей жизни, Ландо. Ты и есть вся моя жизнь. И если она — фильм, то ты не лучшая ее часть. Ты — весь этот чертов фильм от начала и до конца. Понял? Слеза, которую Ландо так отчаянно сдерживал, все-таки скатилась по щеке, и Оскар бережно стер ее большим пальцем. — Понял, — одними губами прошептал Ландо, и его лицо снова озарила та самая улыбка — дрожащая, но до невозможности счастливая. И Оскар, видя эту улыбку, чувствуя под пальцами тепло его кожи, вдыхая его запах, слушая его сбитое дыхание, ощущал не просто счастье. Он чувствовал себя центром вселенной. Его собственной, идеально устроенной, теплой и доверчивой вселенной, которая сейчас так безгранично лежала в его руках. Он снова наклонился и поцеловал его — медленно, глубоко, вкладывая в этот поцелуй все невысказанные признания.

Это самая сладкая вещь.