Исповедь Брюса

В этот день каждый плакал. Не всякий показывал это, но любой на этой чёртовой планете понимал, что им никогда не отдать долга перед ним. В Метрополисе его провожали как Героя, как спасителя торжественными выстрелами пушек. Когда гроб несли, стройные ряды военных, шагавших рядом в едином ритме, отдавали дань его храбрости. Те, кто не маршировал, прикладывали руку к виску, отдавая последнюю честь Защитнику. И тысячи людей, пришедшие на площадь проводить его, лишь молчали: кто-то из них еле сдерживал горькие слёзы, созерцая землю, кто-то со скорбным лицом смотрел прямо, туда, где под развевающимися флагами несли гроб — в усыпальницу, что будет служить мемориальным памятником великой жертвы. Только правда в том, что Величайшего героя Земли там не было. Его похоронили на маленьком кладбище в городке Смолвиль. На похоронах были лишь самые близкие: мать, возлюбленная, дева-воительница и… противник. Соперник, тот, кто сначала хотел убить криптонца, считая его угрозой. Прозвучал последний аккорд волынки, каждый кинул в могилу горсть земли, пожелав покоиться с миром. Она, хрупкая рыжая девушка, такая разбитая и утомлённая, что казалось, её сдует ветром, если не удержать. Она плакала, про себя просила его вернуться, ругалась на него, говорила, что не простит, и тут же прощала, не вымолвив ни слова. Она тоже ушла, не выдержав холода и боли, разрывающей грудь тоски и печали, ложившейся дорожками слёз на щёки.

***

Я последний остался стоять над его ещё не закопанной могилой, и мне хотелось спросить: «Почему? Почему я был так слеп и эгоистичен, что осознал твою нужность мне только сейчас, когда тебя не стало?» Диана увела меня спустя несколько минут, но она увела лишь тело, я сам остался у могилы.

***

Прошел месяц с похорон, и я снова здесь. Уже стоит обычное серое надгробие, на котором написано: «Кларк Джозеф Кент 19**-2016. Ты был прекрасным сыном, возлюбленным и другом». А снизу приписка на криптонском, которую видно только в ультрафиолете: «Твоя великая жертва не будет напрасна». Я падаю на колени перед могильной плитой, хватаюсь за холодный камень загрубевшими ладонями, провожу пальцами по твоему имени, высеченному на граните, прижимаюсь лбом к безответному, холодному надгробию. Хочется завыть, закричать во всё горло от боли, разрывающей грудную клетку, от тоски, застилающей разум, и от вины, поработившей душу. Я виню себя в твоей гибели, я тоскую по твоей улыбке, моё сердце болит от того, что я не успел ничего сделать из-за своей гордости и самоуверенности. У нас даже не было первого поцелуя, да и не могло быть. Ты до странного помешательства любил эту рисковую рыжую журналистку, она была для тебя воплощением самого лучшего в человеке, ты видел в ней всё хрупкое человечество, что нуждалось в твоей защите. Ты видел в ней своё будущее. Я тоже нуждаюсь в твоей защите, но ты не сможешь укрыть меня своим красным плащом от бед, от горя и боли, ведь тебя уже нет. Тебя нет, а я всё ещё не верю. Не верю, что ты перестал дышать, что твои глаза больше не блестят живыми искорками, что ты лежишь под землёй, навсегда укрытый спокойствием смерти. Не верю, что ты ушёл, покинул меня и человечество по моей вине, сколько бы Диана ни утверждала обратное. Наивная женщина, она не понимает, почему я так корю себя. Неужели я настолько безнадёжен, что утонул в собственной вине? Ты не мог умереть, просто не мог. Это невозможно, бог не может умереть от одной раны. Ты ведь бог, Кларк? Нет. Не бог, ты сам мне сказал. Просто нечто большее, чем человек. Вернее, совсем не человек, но более человечный, чем многое обитатели этой планеты, гордо зовущие себя людьми. Лицемерные твари. Ты был чистым, слишком идеальным для этого мира. Я помню, когда мы столкнулись на приёме у Лютора, ты улыбался приветливо, слегка иронично и с напором танка задавал вопросы, а я просто пытался сбросить тебя с хвоста. Следовало затащить тебя в какую-нибудь подсобку, стянуть с тебя эти огромные уродливые очки, нечаянно разбить их об пол и поцеловать, прижав к стене, вжаться в тебя всем телом, прихватив за рубашку, зарывшись пальцами в смоляные кудри, ласкать рот самого совершенного существа на Земле, пока ты не оттолкнешь или не ответишь. Обнаглеть вконец и развести ноги коленом, обхватить за плечи и усилить напор, заставляя тебя задохнуться от возмущения. Скорее всего, я получил бы в челюсть или в глаз, заработав синяк, а если бы ты не рассчитал силу, то и перелом, хотя кто его знает. Но я этого не сделал. Поздно сожалеть. Я бы всё отдал, чтобы ты был жив. Не рядом со мной, не просыпаясь каждое утро в моей постели после бессонной ночи, не пытаясь пошутить, когда я зол как черт и меня спасает только кофе, но жил. Я бы наслаждался удовольствием видеть тебя даже издалека, смакуя бьющуюся в груди теплоту от просмотра каждого фото, на котором ты улыбаешься, потакал бы своей слабости, временами совершая вылазки в Метрополис, чтобы наблюдать с соседней крыши за твоим сном. Смотрел бы со стороны, как ты живешь, как каждый день ты счастлив с этой женщиной, как потом ты скрепишь ваш союз узами брака, как у тебя появятся дети, как твоя мать будет всё так же просить тебя быть осторожным, как ты день изо дня будешь спасать множество жизней, ничего не прося взамен, как твоя работа журналиста превратиться в страсть, и, когда Уайт уйдёт на покой, ты станешь главным редактором газеты, вся твоя жизнь медленно приобретёт оттенок повседневности, и ты снимешь свой плащ, чтобы защитить родных. А я буду всё так же бегать по улицам этого прогнившего города и клеймить психов, напиваясь, когда нервы будут совсем не выдерживать. Мне будет не хватать блеска твоих глаз, что так недолго были моим маяком во тьме. Слишком светлая, невинная душа. Ты имел силу, чтобы за один день прекратить все войны, заставить людей уважать себя или бояться до дрожи, заставить правителей прислушиваться к твоему мнению, или мог сам стать единоличным правителем этой планетки, уничтожить всё оружие и жить в мире. Мог построить идеальный мир, контролируя вздох каждого смертного, дабы избежать повторения великих трагедий, но ты не стал. Что тебя останавливало? Воспитание? Мораль? Воля? Собственные принципы? Кодекс чести? Мне кажется, тебя останавливала лишь твоя человечность, твоё милосердие. Ты хотел помочь всем и каждому, не нарушая прав, но не желал вмешиваться в политику, в эту грязную порочную игру с обществом, что, словно послушное стадо, слушало лживые обещания, длинными спагетти навешиваемые им на уши членами правительства. Слово «демократия» просто вывернули наизнанку и поставили с ног на голову. Демократия 21 века — великая насмешка сильных мира сего над обывателями. Кем из двоих — Суперменом или Кларком Кентом ты был? Ты не был неуклюжим смертным журналистом, скрывающим свои невероятные глаза за очками, носящим слегка мешковатые вещи, чтобы скрыть идеальную фигуру, робко щебечущим при Лоис, но охотно ведущим пикировки с кем-то другим. Ты не был воплощением Великого Спасителя, идеалом Героя, Богом, каким все видели Супермена. Этим суеверным существам требуется во что-то верить, ведь без веры у них нет надежды, а если нет надежды, зачем жить? И ты невольно стал их идолом, породил целые культы, являясь в их глазах воплощением божественной силы, призванной спасти. Но все забыли, что боги тоже не всесильны, что и богам свойственно ошибаться и гневаться. Ты был пришельцем, выросшим в этом мире. Добрый, простодушный, нежный с любимой женщиной, ответственный, уважающий и любящий мать, преданный родине, не одной стране, а всей планете, стойкий духом, колкий на язык — это всё ты Кэл-Эл. Я мог бы говорить о тебе долго, часами расписывая твои достоинства, но больше некому слушать мои хвалебные речи, разве только ветру. Как бы это ни было парадоксально, но ты был одинок, несмотря на всех близких и друзей, несмотря на любовь большей части человечества. Потому что некому было рассказать, как трудно сдерживать свою силу, когда понимаешь, что руками можешь сломать и обрушить, как карточный домик, целый город; как тяжко осознавать, что даже она — Любовь всей твоей жизни — с тобой не столько по любви, сколько из-за обстоятельств, но ты сам её выбрал, спасая каждый раз, сделал мишенью и рычагом давления на себя, единственной болевой точкой. У неё не было шансов отвергнуть тебя, да и хотелось ли? Как больно было осознавать, что единственное твоё желание — быть как все — никогда не исполнится? Задай вопрос, что будет с тобой, если ты потеряешь силы: останется ли с тобой Лоис? Поддержат ли тебя люди, узнав о слабости своего героя? Марта — единственная, кто любит тебя, не прося ничего взамен. Хоть она и не твоя родная мать, она пожертвует всем, чтобы защитить тебя, как тигрица, яростно защищающая своих детей даже в неравном бою… Я бы понял тебя, отчасти. Я тоже одинок, но свой вакуум я создал сам, в моей жизни нет постоянных связей, нет привязанностей, и это делает меня сильным и слабым одновременно. Людям опасно сближаться со мной, им нет места в кристально чистом разуме, они как пыль, мешающая работе линз новейшего телескопа, и я отталкиваю каждого, кто хоть немного пускает корни в мою жизнь. Как я могу говорить, что люблю тебя, даже не зная, кто ты? Просто. Один взгляд, и я потерялся: буквально на пару секунд утонув в океане синевы твоих глаз, я увидел то, что никогда не видел прежде — живой интерес. Тебе было неважно, сколько нулей у меня на банковском счете, сколько стоит моя машина, как долго я могу говорить о всякой светской ерунде, чем от меня пахнет и как я выгляжу. Тебе не было до этого дела, но было до Мыши Готэма. Ты единственный дерзнул что-то сказать в ответ. Ты считал его методы жестокими, хотя для спасения журналистки рискнул убить немало боевиков. Я тебя понимаю, я не сразу стал таким, мне пришлось потерять нескольких близких и дорогих людей, прежде чем очерстветь окончательно. Я уже испытывал боль потери, но сейчас она намного сильнее, словно мне проткнули сердце раскалённым прутом и провернули несколько раз, прежде чем резко выдрать, оставив кровоточащую рану, несовместимую с жизнью. Я просто не могу жить дальше, притворяясь, будто ничего не произошло. Когда твою грудь проткнул костяной шип, я не поверил сразу, думал, что это кошмар. Я так надеялся, что ты выживешь; и с каждым днем всё тяжелее становиться различать, где мои галлюцинации, а где реальность. Я больше не выхожу на патрулирование. В каждом шорохе листьев я слышу твои шаги, в каждом порыве ветра ощущаю твое дыхание, и мне кажется, что твои внимательные синие глаза постоянно наблюдают за мной — стоит только позвать, и ты придешь. Я постоянно вижу тебя во сне, и ты повторяешь лишь одно: «Ты не виноват! Не вини себя!» Я схожу с ума. Это уже очевидно: я помешался и не желаю смириться с реальностью, с твоей гибелью. — Прости, — тихий, хриплый шепот вырывается из замёрзших губ. Я уже весь дрожу от ветра, но не могу найти сил встать и уйти. — Позволь мне умереть, забери меня к себе, я не могу больше так жить. Меня пожирает изнутри вина перед тобой. Я отдам свою жизнь, продам душу, пожертвую телом и мифической вечностью после жизни. Только вернись в этот мир, ты нужен ему, ты нужен мне, Кларк.

***

Недалеко в роще при кладбище, за деревом стоял человек; из его рта вырывался пар, а руки были сжаты в кулаки. Невероятные синие глаза, сравнимые цветом только с сапфирами или голубыми карликами, смотрели с болью, но он не мог выйти к несчастному и утешить его. Мертвецы ведь не восстают из могил? Но он точно был жив, сердце билось, тело было тёплым, он дышал. Но глаза словно заволокло серой дымкой, они побледнели, и сам он стал тенью.

***

По щекам катятся обжигающие слёзы, а окоченевшие руки из последних сил сжимают гранитный памятник. Я устал, я не могу больше. Пусть я замерзну, но избавлюсь от этого чувства вины, что выжигает нутро адским пламенем. Я готов уйти, мне уже давно пора на покой.

***

Брюс потерял сознание, просидев около восьми часов на холодной земле под пронизывающим ноябрьским ветром. Тень из рощи быстро приблизилась к бессознательному мужчине, подняла его на руки и взмыла вверх, направляясь на север. Пришелец уложил мужчину в постель, не привлекая внимание дворецкого, коротко коснулся губами холодного лба и сказал: — Не вини себя, Брюс. Ты должен жить, чтобы нести справедливость, защищать этот мир. Я уже отдал всё и не желаю больше нести эту ношу. Прости и прощай, мой Темный рыцарь. Силуэт исчез в небе так же быстро, как и появился. Брюса лихорадило три дня, а когда он пришел в себя, то подумал, что слова, услышанные им, были лишь видением больного сознания. Если бы он знал, как ошибся. Альфред знал правду, но раскрывать тайну не стал: если человек не хочет воскресать, то он не имеет права его оживлять даже для одного человека, который нуждается в этой правде сильнее всего. — Простите, мастер Брюс, но я не могу облегчить вашу боль, если он сам не оживёт для вас, — дворецкий прошептал это в темноту пещеры, пока хозяин бился в лихорадке и звал пришельца всеми известными ему именами. А Кларк просто наблюдал и не приближался. «Прости, Брюс, но ты должен смириться и двигаться дальше, ведь меня больше нет для этого мира. Ни как Супермена, ни как Кларка, меня похоронили и по мне скорбят. Я не хочу возвращаться, теперь я просто Кэл-Эл — последний криптонец, и моя миссия — найти выживших, возродить Криптон во имя моего наследия».

(июнь '17.)