Дрожь

      Под полуприкрытыми веками осень расплывается в желто-зеленые невнятные кляксы на горизонте. Может, это просто от взгляда в расфокусе, а может, тоже последствие переизбытка гормонов в крови. Феликс пытается фиксироваться на забавном наблюдении, чтобы немного отвлечься от происходящего в действительности. Но щека сама собой прижимается теснее к горячей шее, будто так есть шанс согреться и унять дурацкий тремор. Вот только это тоже самообман.       Он чувствует, как Хёнджин вторит его движениям. Его скула мягко касается промерзшего на ветру уха. Следом новую волну дрожи пускает по телу шёпот:       — Совсем ледяное...       И губы обжигают горячей влажностью холодную ушную раковину, вырывая тихий вздох-всхлип из груди.       Феликсу хорошо и страшно. Чувство эйфории и чувство загнанности в ловушку мешаются в крови, заставляя сердце биться чаще. Его стук будто играет в соревнование с колотящимся сердцем Хёнджина — которое первым не выдержит и разорвётся? Феликс чувствует, как подрагивает в пульсации вена на шее. Слышит, как чужие ребра движутся в содроганиях неистово качающей кровь сердечной мышцы. Хёнджин весь трясётся, как и он сам. И унять озноб не помогают даже крепкие объятия. Это всё дурацкие гормоны, а вовсе не холодный ветер, пронизывающий насквозь. Феликс это знает. Но всё равно пытается прижаться ещё теснее к телу, по которому испытывает невыносимый голод. Вдруг всё же выйдет согреться?       Они вдвоём в этом капкане. Как два диких зверя, которые никак не могут решиться перегрызть себе лапу и сбежать прочь. Не способные вырваться, убить друг друга или взбунтоваться против притяжения, но дрожащие от переполняющих эмоций.       Это мелкое содрогание стало почти привычным. Оно впервые родилось почти три месяца назад и больше никогда не отпускало до конца. Даже в те моменты, когда Хёнджина не было рядом, одна только мысль о нём заставляла атомы организма вибрировать на какой-то новой частоте, забирая воздух из лёгких, кружа голову и лишая воли.       Поначалу Феликсу казалось, что это неприязнь. Правда, он искренне верил, что не выносит высокого самодовольного новичка, пришедшего под самый выпуск, до дрожи в коленках. Ага, конечно, именно такие ощущения и вызывает обычно ненависть, не так ли?       А потом случилась эта дурацкая фраза, брошенная на выходе из раздевалки:       — Не пялься так. А то подумаю, что ты на меня запал.       Она мгновенно воспламенила все внутренности гневом, устремила это пламя куда-то в виски, заставила тело снова мелко вибрировать, ища выход накопленной непонятной энергии. Хотелось сказать в ответ что-то едкое и остроумное, а лучше просто сразу вмазать по точеной скуле насмешника. Но только в миг, когда Феликс был уже готов сделать хоть что-то, хозяин вкрадчивого голоса испарился из поля зрения, оставляя наедине с полыхающими жаром щеками, насмешливыми шепотками за спиной и долбаной вечной дрожью...       Прикосновения, гревшие до этого ухо, возвращают в реальность, когда нежно сбегают вдоль скулы до самого краешка губ и замирают там. Феликс не знает, когда успел развернуться навстречу этому движению, но покорно приоткрывает рот в ожидании. Дыхание вырывается изо рта лихорадочно и смешивается с ответным дыханием. Губы Хёнджина тоже дрожат. Как их тела. Как вся реальность вокруг последние несколько месяцев — трясётся, грозясь вот-вот осыпаться мелкими осколками и исцарапать их души. И кажется, что этой дрожи нет конца и края. Кажется, что она уже не может быть сильнее, во всяком случае, без опасности для их жизней. Но уже в следующую секунду Феликс понимает, что заблуждался. Горячий, влажный от бесконечного облизывания и трепещущий рот Хенджина накрывает губы Феликса, и точка их нового соприкосновения становится эпицентром очередного катаклизма. Дрожи становится так много, что в глазах темнеет. Кажется, что под ногами вот-вот разверзнется пропасть. Руки, ища спасения, непроизвольно хватаются за мягкость свитера под курткой Хенджина, куда они успели пробраться чуть раньше. Тело под тканью отвечает крупным содроганием на этот непроизвольный жест и прижимается теснее. Все эмоции заволакивает какой-то почти наркотической дымкой. Остаются лишь ощущения.       Рот Хенджина всасывает нижнюю губу Феликса. Зубы смыкаются на плоти, мягко, лишь намекая на угрозу, но не причиняя боли. И когда язык Хенджина проскальзывает в ласке вдоль прикушенной губы, хриплый стон сам собой вырывается из горла. Феликсу хочется целовать в ответ. Кусаться, вырывать всхлипы и стоны. Но всё, что он делает — это жалко трясётся в таких же колотящихся объятиях.       Это не первый их поцелуй, и Феликс знает, что будет дальше. Только градус напряжения эти знания ничуть не понижают. Может, даже наоборот. Взвинчивают амплитуду колебаний нервных окончаний до предела, почти сводя мышцы болезненной судорогой. Он закрывает глаза и тонет в ласке, пытаясь хоть чуть-чуть расслабиться. Жар сползает от точки соприкосновения его губы с языком Хёнджина куда-то вниз. Вдоль гортани, пищевода, солнечного сплетения. Ухает прямиком в желудок, скручивает внутренности в тугой узел и наконец-то облизывает горячей волной низ живота, выдавая Феликса с потрохами. Член дёргается в штанах, задевая слои ткани их одежд и подавая незримый сигнал телу Хёнджина, говорящий о том, каковы истинные причины тремора в теле Феликса.       Пару месяцев назад он, наверное, сгорел бы со стыда, но сейчас лишь непроизвольно толкается пахом. Ближе к такому же возбуждению, рвущемуся навстречу. И тогда Хёнджин тоже тихо стонет. Приоткрывает рот в этом порыве, выпускает губу Феликса из плена и впускает его язык. Рецепторы восторженно взрываются от переизбытка ощущений. Феликс может в будущем сколько угодно рассуждать о том, что у человеческой слюны нет вкуса, но прямо сейчас ему сладко, пряно и эйфорически-хорошо до звёздочек перед глазами. Было бы ещё лучше, если бы проклятая дрожь не сводила челюсти и не мешала целоваться. Но уж как есть. Поэтому он целует до одури отчаянно и надеется, что чёртово время прекратит сегодня свой бег.       Руки Хёнджина ледяные. Они зарываются пальцами в волосы и обжигают холодным контрастом кожу головы, усиливая озноб и заставляя ещё более голодно вжиматься губами в губы в поисках утешительного тепла. Но Феликс готов простить этот холод, потому что даже в нём находит какое-то больное удовольствие.       Сознание балансирует на тонкой ниточке между явью и грёзами. В этих грёзах Феликс ласкает бархатную кожу члена Хёнджина, а не его язык. Заходит куда дальше, чем когда-либо смел. Проявляет инициативу и слышит награду из музыки самых вкусных на свете стонов. Хочется упасть на колени и сделать прямо сейчас представляемое в мечтах. Но это желание не слишком реализуемо в промозглом осеннем сквере, в одной минуте от собственного подъезда, под единственным неработающим фонарём. От невыполнимости желаний хочется плакать. Даже когда так хорошо, горячо, влажно и старательно язык Хёнджина пытается подарить ему утешение в поцелуе. Феликс, конечно же, не плачет, только забирается озябшими пальцами под свитер и вжимает ногти уже не в ткань, а в кожу, наверняка оставляя алые полумесяцы следов принадлежности. Единственных, которые они могут себе позволить, чтобы не вызывать лишних подозрений.       Хочется раскрасить шею Хёнджина цветами засосов, чтобы никто не подумал вдруг, что этот парень свободен, но это чревато последствиями. Их странную излишне тактильную дружбу и так слишком часто отмечают пристальными взглядами в коридорах. Во всём виновата дрожь. Это она заряжает конечности электрической статикой, превращая их в вечно притягивающиеся помимо воли магниты.       Мысленно Феликс стряхивает груз тревог с собственных плеч. Об этом всём можно подумать потом. А сейчас минуты бегут неумолимо, превращая сумерки в стремительно сгущающуюся темноту. Их поцелуй всё длится, забирая кислород и остатки здравомыслия. Феликс тонет в звуках, которые издают их губы, присасываясь к коже, а после отпуская, чтобы потом впиться ещё сильнее. Язык Хёнджина буквально прилипает к дёснам, когда его хозяин вытягивает остатки воздуха, словно пытаясь выпить без остатка весь самоконтроль. Феликс повторяет мгновенно, спеша поделиться приятными ощущениями и новыми волнами вибрации по телу. Он уже очень хорошо научился танцевать этот танец и заведомо знает, чем всё закончится. Но всё равно наивно цепляется пальцами за кожу спины и ритмично вжимается пахом в пах, будто может позволить себе что-то большее. Стеснение или осторожность остаются где-то на задворках сознания, поглощённые голодным отчаянием. Язык исследует мягкие губы Хёнджина, чтобы потом снова проникнуть как можно глубже, ловя рецепторами все оттенки любимого вкуса.       В голове крутятся несбыточные сценарии. Затащить Хенджина в свою квартиру, пока мать ещё не вернулась с работы. Утянуть в свою комнату, повалить на кровать и сделать всё, что только успело напредставляться за эти месяцы томительного влечения. И плевать, что мать никогда не возвращается в одно и то же время, а значит, и подстроиться под неё невозможно.       Или хотя бы утянуть его в подъезд, подняться наверх, почти под самую крышу, чтобы можно было не просто целоваться, а хотя бы друг другу подрочить. Феликс много думает об этом. И каждый раз сходит с ума от одной мысли. Столько месяцев вместе, а он всё ещё ни разу не видел вживую член своего парня. Своего... От этого собственнического определения в груди становиться сладко-жарко. Хёнджин — его парень...       На этой мысли Феликс всё же прикусывает губу Хёнджина чуть сильнее, вызывая вместо всхлипа удовольствия обиженный стон. Поцелуй прерывается и сменяется дрожащим шёпотом:       — Больно вообще-то...       Феликс прижимается лбом ко лбу Хенджина, пытаясь отдышаться. На губы рвётся проказливая улыбка.       — Если пообещаю больше так не делать, то постоим тут ещё? — хрипит он.       — Ты соврешь, — усмехается Хёнджин в ответ, — и нам пора. Скоро мой автобус. И у твоей матери могут возникнуть лишние вопросы, если она вернётся раньше тебя.       Феликс стонет протестующе. Он почти жалеет о глупом укусе, отрезвившем Хёнджина. Пытается утянуть его в новый поцелуй. И почти верит в свой успех, потому что ощущает, как лихорадит от взаимного желания тело в его руках. Но ладони Хёнджина всё равно упираются в грудь и мягко отталкивают. Из них двоих именно в нём всегда оказывается чуть больше здравомыслия. И это кажется обидным. Потому что благоразумие в самом Феликсе напрочь вытесняют чувства. Хочется, чтобы в Хёнджине их было не меньше.       Феликс делает шаг назад на ватных ногах, едва ли не шатаясь.       — Хорошо. Тогда иди, — роняет он.       Хочется звучать уверенно и непринуждённо, но тень обиды добавляет в голос фальши. К тому же его всё ещё трясёт.       — Ты первый, — мягко улыбается Хёнджин.       Даже не верится, что ещё пару месяцев назад Феликс как-то жил без этих препирательств. Без тремора под кожей. И без поцелуев до полной потери рассудка. Он движется по заданному сценарию. Говорит:       — Нет, ты, — и ощущает счастье.

***

      Уходить не хочется, но когда Феликс всё же решает, то дрожь гонит прочь на сверхскоростях. Перешагивая лужи, он правда пытается успокоиться. Отвлечься от желания развернуться и бежать обратно, в самые нужные на свете объятия. И мысли тоже больны Хёнджином насквозь.       В памяти всплывает их первый вечер. Феликс всё ещё с трудом верит, что прошедшие месяцы — не продукт его воображения. А тогда...       Феликс не мог не смотреть, пока Хёнджин, ссутулив плечи и спрятав руки в карманы, шёл к нему. Ну, или скорее, к мусорке возле пошарпанной лавки. Но в момент, когда Хёнджин приблизился вплотную и сел рядом, хлопнув ладонью о дерево скамьи, будто пригласил присесть ещё какого-то невидимого друга, Феликс сделал вид, что всё это время просто смотрел перед собой. Так было легче утаить зарождающуюся в теле дрожь.       — Ты всё ещё пялишься, — лениво протянул Хёнджин.       И Феликс был бы рад огрызнуться, но в горле будто что-то застряло от неловкости и беспричинного страха. Хёнджин определенно не мог сделать ему ничего плохого. Он в целом не был конфликтным парнем. Скорее, улыбчивым и внимательным к окружающим. Феликс успел неплохо его изучить за время наблюдений. Но собственной тревожной натуре этого было не объяснить.       — Помнишь, что я говорил, когда просил не пялиться? — не отставал Хёнджин, будто и не заметил игнора в его адрес.       Феликс помнил. Но всё равно отрицательно помотал головой, продолжая избегать зрительного контакта. Хёнджин же не избегал ничего. Он сверлил Феликса взглядом, когда распечатывал новенькую пачку стиков. Не отводил глаз, пока вставлял стик в айкос и делал первую тягу. И продолжал так же пристально смотреть, когда медленно выдыхал дым. Как вообще только посмел курить в школьном дворе? Пусть и после занятий. Дрожать под этим взглядом стало в конце концов невыносимо. Поэтому Феликс резко развернулся и прошипел:       — А тебе, значит, пялиться можно?       И не то чтобы вопрос касался только ситуации на лавке. Хёнджин обращал внимание на Феликса едва ли реже, чем получал встречное. Может, даже именно это было причиной раздражения и дрожи. Причиной собственной зацикленности Феликса. Казалось, им обоим было жизненно необходимо разгадать загадки друг друга.       — Ну, я не говорил, что не запал, — ответил Хёнджин почему-то шёпотом.       И оттого, каким раненым у него в этот момент стал взгляд, Феликсу в миг сделалось стыдно за свою язвительность. А потом пришло осознание того, что именно Хёнджин сказал. Противный писк в ушах, наверное, говорил о резком скачке давления. Но почему-то казалось, что именно с таким звуком должны ломаться представления о реальности.       — Я тоже такого не говорил, — разорвал напряжение низкий хрип.       Сначала прозвучали слова, а потом Феликс понял, что сам их произнёс. А после всё смешалось и смазалось в какой-то рваный безумный калейдоскоп событий.       Тогда Хёнджин в первый раз проводил Феликса домой. Они говорили о всякой ерунде, смеялись, узнавали друг друга и взаимно заболевали всё сильнее. И когда Хёнджин перед самым уходом ухватил Феликса за руку, сердце в груди почти остановилось. Пусть он потом сделал вид, что просто решил её пожать на прощание. Левой правую. Это было не важно. Важно было то, что рука Хёнджина тоже дрожала.       Вопреки очень долгому прощанию, вверх по ступенькам между этажами Феликс почти летит стрелой. Пролёт. Второй этаж. Пролёт. Третий. Руки колотятся так сильно, что попасть ключом в замок выходит не с первого раза. Щёки горят огнём, мозг тонет в желании вернуться, и никакие мысли о прошлом не помогают успокоиться. Войдя в дом, Феликс делает несколько медленных вдохов и выдохов, чтобы успокоиться, пока запирает дверь на верхнюю защёлку. Матери придётся звонить. Она, конечно, будет злиться и отчитывать, как обычно, но Феликсу просто до отчаянного воя сильно нужно остаться наедине.       Он сдирает с себя верхнюю одежду и бросает, не глядя, куда та полетит. В свою комнату врывается, уже расстёгивая брюки. Его всё ещё трясёт, когда он валится поперёк кровати. Руки заходятся в диком треморе, когда он с третьего раза всё же снимает с телефона блокировку и...       Хёнджин снимает трубку после первого же гудка.       — Привет, соскучился? — вбирается тихий смех в ушные раковины.       И Феликс закусывает зацелованную до сверхчувствительности губу, чтобы сдержать стон, когда пробирается ладонью под резинку трусов. Дрожь в теле становиться лихорадкой. Член под ладонью тоже заходится в судороге приливов крови, возмущаясь долгому игнору.       — Д-да, — слишком громко хрипит Феликс, пытаясь скрыть свою слабость за преувеличенной бодростью.       Но сбивается и оттого звучит, скорее, будто вот-вот сорвётся в истерику.       В ответ слышит стон. Он наверняка укоризненный, потому что обмануть Хёнджина не вышло, но перед глазами мгновенно встаёт картинка, в которой этот стон продиктован взаимными ласками. Тело сотрясает новой жаркой волной, заставляя выгнуться навстречу несуществующим прикосновениям эфемерных рук.       — Феееликс, — тянет Хёнджин.       Ладонь на члене сжимается чуть сильнее, двигаясь пока медленно, хотя это совсем не то, чего требует тело. В голове становится так пусто, что возникает ощущение полёта куда-то вниз, сквозь постель и ватные облака. И всё, что выходит сделать, это повторить вопросительно:       — Д-да?..       — Это нечестно, — говорит Хёнджин так обиженно, что на секунду сбивает с ритма.       Мысли разлетаются в стороны заполошными мотыльками. Феликс правда пытается понять, о чём речь, но чтобы это сделать, нужно сначала унять проклятый озноб. И он продолжает ласку, подгоняющую к краю и разжигающую кислоту в крови. Хотел бы прерваться, но слишком слаб перед сжигающей заживо жаждой.       — Что?.. — выдыхает он рвано, когда палец ложится на уретру в поисках смазки, которая бы облегчила скольжение.       Хёнджин закашливается, будто давится слюной. Может, это оттого, каким низким стал голос Феликса, или просто случайность. Но это мгновенно дорисовывает картинку в голове. Губы Хёнджина на пульсирующем члене. Яички сладко поджимаются от фантомного дыхания. Феликс быстро отнимает ладонь и размашисто лижет, чтобы придать фантазии реалистичности. Слюна на руке, уже ставшей горячей в тепле комнаты, делает картинку в голове идеальной. И Феликс блаженно закатывает глаза от полноты ощущений.       — Что ты делаешь? — сдавленно шепчет Хёнджин.       В фантазии его взгляд умоляющий и жадный, когда раскрасневшаяся от интенсивных ласк головка касается его зацелованных губ. Феликс ещё слишком ярко, в мельчайших деталях помнит их мягкость и форму. Смертельно прекрасная и так легко воссоздаваемая фантазия. Хочется кричать от того, насколько это реалистично. Хотя на самом деле Феликс ни за что сам бы не посмел подобное предложить. Рука продолжает уже почти остервенелые ласки, а губы Хёнджина из грёз превращают привычную дрочку в изысканный деликатес. Но нужно ответить, а не просто загнанно хрипеть.       — Говорю... С тобой... — выдавливает он из себя вместо стонов.       Хёнджин тоже дышит в трубку тяжело. Жарко. Сжигающе. И Феликс бьётся в агонии дрожи, будто наркоман, пока кулак движется по члену, чуть сильнее сжимаясь каждый раз у самой головки.       — А ещё? — требует признаний Хёнджин.       И Феликсу не стыдно дрочить, пока он слышит любимый голос. Но признаваться в происходящем почему-то дико смущающе.       — Я... Скучаю... — говорит он что-то жалкое и бессмысленное, гораздо тише, чем прежде, отчего голос ещё сильнее понижается в тембре.       Феликс и сам не знал, что так может. Хёнджин снова стонет. Помогает фантазиям заполнить воспалённый мозг до отказа.       — Блять... Ты так звучишь, что я готов заставлять тебя скучать как можно чаще, — шепчет он.       В ответ из горла вырывается жалобный скулёж. Хёнджин говорит явно не просто о тоске в разлуке. И Феликс прекрасно отдаёт себе отчёт, что спалился по всем фронтам. Смирение с постыдностью ситуации помогает немного отпустить вожжи самоконтроля. Хотя какой уж тут самоконтроль, если он кинулся дрочить, даже не раздевшись, сразу после свидания? Феликс ставит звук на громкую, чтобы освободить вторую руку. Подтягивает повыше так и неснятую толстовку, от которой теперь бросает в жар. Скользит пальцами вдоль живота, представляя на себе ласкающие руки Хёнджина, и просто окончательно теряется в собственной сладкой дрожи. Из динамика льются откровения, добавляющие безумия.       — Я сейчас в автобусе. Полупустом, но всё же. Я не могу сделать то же, что делаешь ты. Хотя пиздец как хочу... Скучать...       Голос Хёнджина теряет мягкость и веселье. Вместо этого он становится вкрадчивым, хриплым и в несколько раз более сексуальным. Хотя Феликсу казалось, что сильнее уже невозможно. И это подталкивает на более смелые шаги.       — Как бы ты скучал по мне? — спрашивает Феликс.       А следом закусывает губу в испуганном ожидании, сам не веря, что такое спросил. При встречах он каждый раз испытывает смущение просто от того факта, что Хёнджин замечает его желание. А сейчас вдруг совершенно теряет рассудок. Это ново, странно, непривычно, но слишком захватывающе, чтобы не желать остаться в этих мгновениях подольше. Рука замедляет движение на члене, и тот дёргается в ослабленной хватке от нового притока крови.       — Уж точно не так поспешно, как ты, Ликси, — усмехается Хёнджин, хотя голос его звучит всё ещё хрипло и загнанно, будто после пробежки.       Ликси...       Слово гладит слух, рецепторы на языке, нервные окончания. От него все ощущения вмиг усиливаются, заставляя снова кусать истерзанные губы.       Феликс обожает это прозвище. Так его зовёт только один человек. И ему чудится в этом слове просто бесконечная нежность. Обычно, но не сейчас. В этот миг любое слово, сказанное Хёнджином, может лишь возбуждать ещё сильнее. Рука продолжает движение медленно и с оттяжкой, хотя проклятый озноб не даёт до конца погрузиться в негу наслаждения моментом. Вторая ладонь пробирается под яички и начинает неспеша массировать чувствительную точку. Так Феликс не ласкал себя никогда, но сейчас, ведомый интуицией, закатывает глаза от удовольствия.       — Я бы дождался ночи. И позвонил тебе, когда мы оба были бы уже в постели. Расслабленные после душа. Сонные и разморенные. Я ласкал бы тебя словами до тех пор, пока ты бы не кончил, и дрочил бы неспешно в такт твоим стонам, — шепчет Хёнджин скороговоркой.       Его речь сбивчивая и куда менее уверенная, чем слова. Но всё равно совершенно невозможная в своей пожароопасности. От неё пламя расходится волнами по всему телу, заставляя задыхаться в смущении, возбуждении и дрожи. Если Хёнджин хотел своими откровениями сделать их разговор более интимным и томным, то у него совершенно не вышло, потому что Феликс буквально превращается в живое землетрясение от желания кончить.       И всё же на задворках сознания бьётся шок оттого, что Хёнджин решился на подобные смелые речи. Они никогда не говорили прежде о желании. Даже о чувствах почти не говорили, чего уж там. И не признавались в любви. Хотя Феликс ни секунды не сомневался в том, что он любим с того момента, как Хёнджин впервые коснулся губами его губ. Просто знал это, как истину. Всё, что у них было — это поцелуи до звёзд перед глазами и пьяные прощания в трепещущих объятиях друг друга.       Рука на члене ускоряется снова. Потому что дрожь теперь слишком переполнена сентиментальностью. Он сам не знает, откуда эти чувства вдруг взялись, но понимает, что сердце, может, разорвётся от тоски и всепоглощающего желания коснуться Хёнджина. Если только Феликс не перенаправит вектор своих желаний в более понятное русло.       Шёпот Хёнджина снова врывается в разум, удерживая на краю между отчаяньем и счастьем.       — Ты всё ещё скучаешь, Ликси? — спрашивает он.       Феликс несколько раз судорожно кивает, пока его пальцы медленно пробираются чуть ниже и принимаются массировать чувствительную кожу вокруг входа. Он не планирует переступать эту грань. Не сейчас и не без Хёнджина рядом. Но приятных ощущений новые ласки добавляют с лихвой, вырывая слишком громкий стон.       — Скучаешь, — распознаёт этот звук Хёнджин как подтверждение, — у меня крыша едет от твоих стонов, Ликси.       У Феликса она тоже едет. Хочется вернуться назад в фантазию, где Хёнджин упоённо ему отсасывал. Он снова обильно смачивает ладонь слюной. Благо её во рту так много, будто он умирает от голода перед ароматным горячим блюдом. И вот губы Хёнджина выплывают из подсознания, чтобы обнять головку члена и проскользить вдоль ствола, добавляя ласку языком.       Феликсу плохо и хорошо от этих фантазий. Стыдно до горящих ушей и приятно до судорожных всхлипов. Он и подумать не мог, что способен на подобное, когда по ту сторону телефонной связи его внимательно слушает самый важный человек в жизни.       Хёнджин молчит. Только дышит часто, тяжело и хрипло, будто сам уже принялся себя откровенно ласкать. Эта догадка заставляет тело дрожать ещё сильнее.       — Ты всё ещё... В автобусе? — шепчет Феликс в полубреду, не до конца осознавая, будет ли вообще слышно его вопрос.       Но Хёнджин слышит.       — Да, — отвечает он тоже тихо, будто боится спугнуть.       Это обидно, потому что удовольствие нестерпимо хочется разделить на двоих. Феликс дрочит остервенело. Из последних сил. С выдохами-всхлипами, будто после долгой пробежки. И эти выдохи мешаются с ответными звуками из динамика телефона. Хёнджин из фантазии закатывает глаза от удовольствия, когда Феликс насаживает его на свой член. Хёнджин из реальности явно сгорает от желания присоединиться, но не может. И это осознание почему-то тоже подстёгивает, приближая к пику наслаждения. — Прости, Хёнджини, я... — зачем-то бормочет Феликс в последние секунды перед срывом в пропасть. — Всё хорошо, Ликси, — шепчет любимый голос на периферии сознания.       Он звучит ранено, надломленно, ему сложно поверить. Но Феликс верит и отпускает себя.       Пальцы на ногах поджимаются, тело сотрясается снова, но уже совсем другой дрожью. В этих сладких содроганиях сперма выходит толчками, обильно пачкая живот и стекая густыми каплями вдоль мышц живота на постель. Феликс не может этого видеть, только ощущает, потому что глаза в этот миг плотно закрыты. Рот распахивается сам собой, будто в крике, но из горла вырываются лишь булькающие хрипы. Волна эйфории проходится по телу, расслабляя каждую клеточку. И это совершенно непохоже на привычные оргазмы, которые Феликс прежде испытывал.       — Ты в порядке? — звучит взволнованно из динамика.       По всей видимости, Хёнджин думает, что Феликс захлебнулся. Нужно ответить. Но сил нет ни на что. Тело ощущается непривычно лёгким и гибким, но совершенно неуправляемым, как густое желе.       — Ликси?.. — зовёт Хёнджин совсем уж испуганно.       — Ммм?.. — с трудом выдавливает из себя Феликс.       Этот звук совсем непохож на низкие хрипы, которые вырывались прежде из сотрясаемой голодом гортани. Он слабый, ломкий и непривычно высокий.       Хёнджин смеётся. Облегчённо и светло.       — Отдыхай. Но теперь ты мой должник, — говорит он, — до завтра. Хотя нет, напиши позже, окей?       Феликс сонно кивает, не в силах ответить даже сейчас. Из трубки доносятся короткие гудки. Голова наливается свинцом, унося сознание куда-то прочь из комнаты.       Позже нужно будет привести себя в порядок. Открыть дверь матери, выслушать её нотации. Почувствовать всю глубину своего стыда перед Хёнджином за произошедшее. Всю ночь провертеться в размышлениях о том, как смотреть теперь ему в глаза при встрече. Выдумывать и отбрасывать способы извиниться.       Но прямо сейчас Феликс погружается в поверхностный сладкий сон. И дрожь покидает его тело. Хотя бы на время.