Cop Out

      Он помнил те времена, когда его имя произносили с уважением, когда статьи в ведомственных газетах пестрели его фотографиями. Ордена и грамоты лежат дома, в той самой коробке из-под хороших конфет, которые так часто получал и редко когда съедал сам. Тогда брал самые сложные дела: от наркотрафика, который казался бесконечным, до хитроумных схем отмывания денег, ниточки которых тянулись куда-то в стратосферу. Бессонные ночи стали нормой, кофе — топливом, а острый ум — личным оружием. Он был уверен, что делает мир чуть-чуть чище, чуть-чуть безопаснее.              Наивный.              Теперь награды, благодарственные письма хочется выкинуть — свидетельство глупости, веры в то, чего давно нет.              Не клеится — это мягко сказано. Если чуть реалистичнее, непригляднее — жизнь, похоже, по пизде идёт.              Последние полгода — сплошной провал. Чернуха голимая.              И вот вишенка на торте профессионального фиаско: кулак куда-то не туда летит, зато массивное колено принимается прямо в живот. От такого удара обычно выплёвывают и напитки, и закуски, и органы.              Смотреть, как амбал ныряет под удар, — признак того, что мозг теперь работает быстрее, чем тело. А тело…       Тело, похоже, решило взять отпуск.              Или вовсе уволиться.              Впечатавшись грудью в стол, Феликс жадно глотнул воздух. Лёгкие прожгло, каждая клеточка требовала кислорода, но получала лишь смесь алкоголя и тяжёлого люкса.              «Оставьте», — прозвучал приглушённый, но властный голос. Отпустили — это хорошо, вроде хорошо. Но в то же время до чего унизительно! Свободу надо выбивать, с кровью — своей и чужой, с боем, а лучше вовсе не проигрывать. Охранники отошли, как по команде, и Феликс приподнялся на локте, стёр с губ слюну, со лба — пот.              О, этот мужчина! Костюм под заказ, небрежно расстёгнутая рубашка, обнажающая золотую цепь — якорь самоуверенности. От него исходил тот специфический аромат, от которого у Феликса давно сводило скулы, который держал в тонусе месяцы. Виски, парфюм с баснословным ценником, приправленный ноткой табака и чего-то ещё… Чего-то такого, что выдавало человека, для которого закон — это рекомендация, написанная шрифтом мелким, как совесть.              Феликс выпрямился, стремясь сохранить достоинство, и рёбра взвыли, но он не моргнул. Куртку поправил, хотя ткань пропиталась потом, дешёвым одеколоном охранников, которые, вдобавок, одежду порвали: куда-то под мышку поддувает, явно куртка пошла по шву.       Вот и вся гордость: выглядеть презентабельно перед тем, как окончательно размажут по полу. Из внутреннего кармана Феликс вытащил пачку фотографий.              — Ну давайте, детектив, расчехляйте, — Хёнджин, отчего-то донельзя довольный, откинулся на спинку дивана.              Феликс выкинул скрепку, начал раскладывать снимки: первый, второй, третий, четвёртый… Каждый должен ощущаться ударом под дых: вот сделка в порту, вот передача денег под прикрытием рыбного рынка, вот встречи в ресторане с видом на море, где официанты носят белые перчатки, а клиенты прячут пистолеты под пиджаками. Все четыре — железобетонные доказательства, которые он собирался использовать, чтобы наконец-то прижать этого ухмыляющегося ублюдка.              — Неплохо, — а тот самодовольно оценил и выпрямился, зачесал назад волосы. — Прям хорошо.              Он махнул рукой охраннику, тот поклонился, как метрдотель в пятизвёздочном отеле, и исчез за дверью. Феликс наблюдал, как Хёнджин разминает пальцы, будто готовится драться. Однако он не дрался никогда, и дело не в том, что одежда ну не боевая совсем, не в страхе запачкаться или поцарапать дорогущие украшения. Зачем? Зачем марать руки, когда можно делегировать грязь? Такой возможности Феликс отчасти завидовал, есть что-то в преступниках любопытное.              — Хотите выпить? — предложил Хёнджин. — Или, может, угоститься ягодкой? Клубника из Чили, прямо как в рекламе: сочная, сладкая.              — Я не играть пришёл, — Феликс скрестил руки. Мышцы ныли, но он стоял, как памятник самому себе, — Хёнджин. Давай серьёзнее.              — По Вашему виду и не скажешь, — заявил, и у Феликса дёрнулся глаз от чрезмерной нахальности, какую выносить никаких сил не хватит. — Заведение, конечно, элитное, но полицию у нас жалуют. Можно было и цивилизованно.              Охранник вернулся с файлом, и улыбка Феликса, не успев зацвести, начала стекать с лица. Хёнджин принял не спеша, с наслаждением шелестел.              — Что ж, — Хёнджин выпрямился, вынув стопочку фотографий, — давайте-ка посмотрим.              Он начал выкладывать снимки. Первый — порт, Феликс на коленях за ящиками с рыбой, камера в руках, объектив блестит. Второй — ресторан, крыша, Феликс припал к парапету, как снайпер перед выстрелом. Третий, четвёртый — всё то же, всё знакомое, всё его. Феликс, если поначалу ощущал, как земля уходит из-под ног, как реальность плывёт, а конечности холодеют, вскоре начинает закипать. Не жизнь, а насмешка; сколько ни прикладывай усилия, те не окупятся, окажутся высмеяны худшим образом. Хёнджин не останавливался, достал ещё одно фото.              Хёнджин швырнул снимок на стол. Феликс открыл рот, чувствуя, что жар, прильнувший к лицу, вполне способен взорвать голову. На фотографии — он сам, в руке член…       Позор? Позор.       Жар бросился в лицо. И стыд, и злость… Но больше, разумеется, злость! Такая тупая, бессильная, что руки затряслись! Он хотел орать, требовать, бить кулаком по столу, а после этот же стол перевернуть к чертям, но горло сдавило. Он же в полиции работает, он же мужчина — он должен вести себя достойно, сдержанно. Не смеет выдать эмоции, даже когда тромб от гнева оторвётся. Но то, как Хёнджин вальяжно махнул рукой охраннику, почти подвело к убийству.              — Передай официантам, пусть принесут что-нибудь сладенькое.              Охранник кивнул, вышел. Дверь закрылась.              Феликс выругался, трясущимися руками торопливо собрал свои фотографии в стопку, а следом — фотографии Хёнджина. Никто не видел, никто не знает. Но это не помогает.       — Эй, детектив, это кража, — шутливо возмутился Хёнджин, мотая зажатым парой пальцев файлом. — Оставьте хотя бы последнюю. Она моя любимая.       Феликс едва припрятал фотографии в карман, как что-то в голове щёлкнуло. Он не думал — схватил первый попавшийся бокал, ударил купол о край стола. Крупный осколок остался в руке, прижался к шее Хёнджина. Осколок упёрся в горло, но мужчина не дёрнулся, не испугался. Никакой удовлетворительной реакции, способной хоть на мгновение ослабить праведный гнев.              — Превышение полномочий, — прохладно констатировал Хёнджин.              Феликс надавил сильнее, кровь проступила. А ведь легко очистить мир. До чего легко! Спасти множество жизней ценой одной прогнившей душонки. Надо лишь или вонзить поглубже, или рвануть, вскрыв артерию.       И что же мешает стать героем? Будто Феликс хочет в тюрьму, ну.              — Попизди мне тут ещё, — прошипел, очнувшись, пытаясь сообразить, что делать и как выпутаться из ситуации. — Обратись в полицию, ублюдок.              Было что добавить, определённо, но Феликс почувствовал, как ягодицы крепко сжали.              — Тогда могу я прямо сейчас? — Хёнджин оскалился. — У меня нет времени по участкам расхаживать.              Феликс отпрянул, скосив лицо, свалился на диван. Рука дрожала, но пальцы выпустили бокал на пол. Стекло звякнуло, полетело к мелким осколкам, поблёскивающим в полумраке. Феликс обессиленно развалился, откинул голову. Потолок низкий, лампы горели багровым — как в борделе. Безвкусно. Но если пахать бесконечное количество ночных смен, даже в таком месте спать потянет.              — Я хочу уволиться, — поделился между делом.              Сначала были мелкие уступки. Подпись под протоколом, который не совсем соответствовал реальности, закрытые глаза на мелочи — кто-то взял взятку, кто-то подделал доказательства, кто-то просто не стал копать глубже, потому что знал: там, внизу, ничего хорошего, себе дороже. Потом пришло осознание: бороться с системой, которая начала загнивать изнутри, — всё равно что пытаться вычерпать море ложкой. Ложечкой чайной. Или вовсе шумовкой, ситом. Феликс видел, как ломаются талантливые ребята, как честные принципы обрастают ржавчиной. Идеалы неизбежно тускнеют.       Долго вспоминать не придётся, совсем свежее дело с «золотой молодёжью» — наркота, изнасилование, видео, которое разлетелось по сети. Доказательств — вагон, а результата — ноль. Потому что папаши у ребят были со связями, а связи — это деньги, а деньги — это власть. Начальник посмотрел тогда таким взглядом… Не злым? Не разочарованным. Просто скучающим, всепонимающим. А от понимания не легче.       Теперь Феликс чувствует себя выжатым лимоном. Кожура морщинистая, мякоть сухая, а сок — одна горечь. А до того предварительно пускали по десятку кружек. Работа сводилась к тому, чтобы рыться в дерьме, которое производили другие. Организованная преступность, группировки — они ж как грибок. Срежешь верх, а корни уходят вглубь, в плодородную почву коррупции, безразличия и страха. Он получал награды. Государство любит награждать тех, кто имитирует бурную деятельность. Бессонные ночи — это просто профессиональные издержки. Только теперь эти издержки стали слишком велики. Выгораешь, работая с людьми, нещадно. А с нелюдями — вообще ничего не остаётся после.       Феликс закрыл глаза, вдыхая запахи. И моментально открыл, когда Хёнджин похлопал по бедру.       Поддержал, ебать.       И последнее, что Феликсу в этой паршивой жизни нужно, так это жалость, снисхождение со стороны преступника. Тем более такая, выглядящая как подачка.       Официантка вошла без стука, латексное платье облегало так, что каждый изгиб играл под светом. Она поставила на стол бокал, подлила виски в стакан Хёнджина.       — Вам понравится, — уверенно протянул напиток.       И Феликс взял. Не потому что хотел или верил на слово.       Просто мужик захотел — мужик выпил. Ни к чему не обязывает.              — Ты что-то сыпанул? — запоздало уточнил.              Хёнджин похлопал глазами, к месту изобразил оскорблённую невинность.              — Господин детектив, я же прямо с Вами.              Феликс закатил глаза.              — Ну, кому-то приказал или… — дёрнувшись всем телом, он развернулся. — Чёрт, ты же понял, о чём я!              Хёнджин повёл плечом.              — Думаете, зачем мне это?              Феликс повертел бокал. Жидкость внутри была чистая, не мутная и без осадка. Пахла дорого…              — Ну ты ж людьми торгуешь во всех смыслах, — напомнил, пытаясь на свету найти хоть что-то. — У вас это классика: подсыпать что-нибудь и упаковать тело.              Хёнджин отпил из своего стакана и вернул виски на стол.              — Если бы я таким занимался, разве сидел бы здесь? — сказал так, будто верит. Он вообще умеет говорить крайне убедительно, что сводит Феликса с ума. — Вполне свободно.              Феликс скривился. Да. Логично. Официально ничего нет. Есть косвенные улики, догадки, ощущение, что всё это дерьмо связано между собой. Видишь, слышишь, да хоть признание получаешь, а пощупать нечего, нет веских, достаточных доказательств. Сукин сын в лицо говорит, но на законодательном уровне не повязать. Даже этих снимков недостаточно. Хотя они пойдут в дело. Феликс сегодня же передаст.              — Если выпьете, — с той самой ухмылкой, которая обычно предшествовала какой-нибудь подлости, — я отвечу честно на один Ваш вопрос.              Феликс повернулся, бровь приподнял. Ему не было смысла не верить — Хёнджину лгать попросту нет смысла. Всё рано уже как-то; Феликс сделал глоток. Вино обожгло горло, но послевкусие было чистым, без горечи. Сладко, приятно.       Хёнджин вздёрнул брови, будто удивился, что не оказался послан далеко и надолго.              — И правда выпил…              Феликс провёл языком по губам, буравя тяжёлым взглядом.              — Ты в самом деле платишь налоги?              Хёнджин ожидал чего угодно — угроз, обвинений в убийствах, наркотрафике, коррупции, — но не этого. Феликс, пускай и слабо отличается от служителей правопорядка, далеко не самый выразительный и интересный, умеет удивлять.       Хёнджин моргнул, наклонил голову и рассмеялся, как будто вопрос был шуткой.             — Да. Как и любой другой в меру законопослушный гражданин, — играючи удовлетворил любопытство. — Или Вам интересно, какие именно? Уже включили диктофон или опять забыли?              Феликсу не было интересно. Во всяком случае, не слишком. Он просто не понимал, как так: совсем дурной, таки страшный человек, маньяк-психопат, а налоги платит! Исправно. Крупные суммы, огромные, хотя мог бы и как-нибудь изловчиться, чтобы урезать вполовину уж точно. Штрафы оплачивает… И редко их получает, между прочим! Скорость почти не превышает, не паркуется в неположенных местах и в целом ведёт себя общественно приемлемо.              Обычно преступники на то и преступники, что закон для них — пустой звук. А этот… кем он воспитан? Феликс хочет увидеть эту святую женщину.              — Я надеялся, Вы осушите бокал разом, но, видимо, сегодня детектив не настроен играть по-крупному, — с долей разочарования пожаловался Хёнджин.              Феликс отпил ещё пару глотков. Потому что вкусно. А нужны причины делать глупости?              — У меня, может, вопросов много, — пробормотал, поёжившись. Сладко, но не приторно, слегка щекотит язык густая, бархатная текстура — это лучше, чем думать.              — В любом случае, уговор был на один вопрос, — Хёнджин, сидя достаточно широко расставив ноги, вдобавок толкнула колено Феликса собственным. — И я уже ответил. Так что отнеситесь в следующий раз ответственнее, на красивые глазки не поведусь.              Феликс фыркнул, глядя в бокал.              — Не будет следующего раза. Говорю ж, хочу в отставку.              Устал. От фальши, от показного радушия, от того, что преступники всё чаще выглядят гораздо лучше тех, кто их ловит. Полиция существует формально, все делают вид, что так и надо. Может, поэтому Хёнджин и не пойман — крышует кто-то, чёрт разберёт. Ведь если бы хотели поймать, приставили бы к тому делу кого-то понадёжнее, опытнее, не Феликса. В итоге Феликс уже устал разбираться.              Он осушил бокал, поставил на стол с малоприятным стеклянным стуком. Уселся, сгорбившись, упёршись рукой в щёку.       Чем он вообще занимается? Хуйня какая-то. Всё это — хуйня.              Давление в висках нарастало, будто кто-то медленно, но уверенно стискивал; Феликс зажмурился, потряс головой, уставился на Хёнджина, на идеально выглаженные брюки, на дорогую кожу дивана. И лёг, закинув ноги на обивку.              Хёнджин развалился на диване, имея всё, что нужно для хорошей жизни, возможно, чего-то не доставало. Для полного счастья не хватало символа контроля. Но так просто кота, чтоб лежал на коленях, не найти; а Феликс тут. И Хёнджин пальцами перебирал волосы, демонстрируя власть над ситуацией. Большой палец задел шрам на брови, старый, от давно зажившей раны. Феликс уставился в одну точку. Думал. Напряжённо думал. Решал, может быть, чтобы после, настрадавшись, ничего толком не решить, не вынести.              — Вы скоро вернёте моё пальто? — Хёнджин, не иначе как чтобы довести, решил поинтересоваться. — Надеюсь, Вы дрочили, нюхая его.              Феликс сцепил зубы.              — Я оставил его там, где бросил ты. Мне на хуй твои подачки не упали.              Хёнджин коснулся свежей ссадины на его губе большим пальцем.              — Болит?              Феликс ударил по руке. Вскочил с колен, будто только что осознание снизошло.              — А ты как думаешь?              Хёнджин запрокинул голову, продемонстрировал шею — ссадины от стекла, сочащиеся кровью.              — Мне тоже больно, детектив, — напомнил, томно смотря из-под ресниц.              Феликс отвернулся. Встал окончательно, но Хёнджин потянулся, схватил за руку, рванул к себе на колени. Феликс свалился, потому что голова кружится — не от усталости, не от недосыпа, не от отчётности и давления начальства. Очевидно, что-то лишнее проглотил вместе с алкоголем. Никому доверять нельзя. Даже если уверен, что «кому я нахуй нужен», чтоб без особого смысла тратить наркотики, травить. Злость подкатила к горлу, горькая, как желчь.              Хёнджин беззаботно помогал — расстёгивал рубашку.              — Вам же жарко.              Ткань расходилась, обнажая ключицы, грудь, покрытую уже заживающими гематомами. Он наклонился, губы прижались к горлу Феликса — там, где пульс бился чаще, чем следовало. Зубы слегка впились в кожу, язык ощутил солёный вкус паники. «Ты весь горишь», — пробормотал Хёнджин, скользнул рукой по бедру феликса.       Феликс попытался оттолкнуть, но голова гудела, а мышцы отказывали. Он сглотнул, пытаясь собрать остатки воли, и резко дёрнулся, когда Хёнджин снова прикоснулся к коже. Руки дрожали, но он всё же ухватился за рубашку, пытаясь застегнуть пуговицы.       — Отвали, — голос сорвался на хрип; Хёнджин игнорировал, продолжая настойчиво сжимать и щупать — наглейшее домогательство! — Я сказал: хватит.       Руки остановились на боках, сжали, и Феликс вздрогнул от боли, ведь гематомы ещё не прошли, каждая точка прикосновения отдавалась пульсацией.       — У Вас слова с действиями расходятся, — недвусмысленно указал на эрекцию, будто Феликс виноват, а не физиология.       Феликс стиснул зубы, пытаясь сфокусироваться. Если сейчас не остановить это, то потом будет поздно. Он хотел, планировал и надеялся, в конце-то концов, уйти нормально, цивилизованно. Но руки-то не отпускали, держали на бёдрах. И что оставалось? Феликс собрался с силами, рванул руку и ударил. Ногти слегка полоснули кожу, оставив на щеке Хёнджина пару саднящих полос. Тот замер, открыв рот.       А коснувшись лица, поняв, что произошло, полное гнева «сука» наконец-то вылетело. Феликс вновь попытался встать, но попытка умерла в зачатке, сам не понял, как улетел на диван, зато отчётливо ощутил и осознал хватку на шее.       «Тебе, блять, пятнадцать?!» — шипит Хёнджин, и его пальцы, обосновавшиеся на горле, заставляют Феликса закашляться. Не так уважаемый офицер планировал закончить, так что попытался вспомнить годы тренировок и практики, попытался вырваться, но Хёнджин вдавил в обивку, сжал — аж в глазах потемнело. Феликс увидел, как Хёнджин сжал кулак, — и понял, что сейчас будет больно. Очень больно.       — Это ствол или твой член? — когда хватка ослабла, выпалил, но как именно дальше уколоть, как унизить, не сообразил. — Извращенец, — актуально в любой ситуации.       — Член, — без совести подтвердил Хёнджин, передумав добавлять красок на лицо полицейского. — Ствол у меня за поясом.       — А разрешение на ношение есть?       Оба знают, что нет.       — Хотите потребовать?       Феликс едва успел осмыслить услышанное, как холодный металл прижался к губам. Первая здравая мысль — сопротивление, но Хёнджин не оставлял шансов: его пальцы, всё ещё сжимающие горло, не давали отвернуться, а другая рука, крепко держащая оружие, направляла ствол, давя на губы.       Металл был ледяным, поверхность гладкая, с ощутимым рельефом деталей и заметными шероховатостями, которые царапали нёбо. Давление было невыносимым, Хёнджин не просто вталкивал пистолет, а ввинчивал, заставляя давиться; вынудив закашляться, когда ствол упёрся в корень языка. Слюна, мгновенно наполнившая рот, смешалась с горьким привкусом металла и собственной крови: Феликс прикусил щёку, пытаясь отстраниться. Но Хёнджин только усмехнулся, почувствовав, как ствол скользит легче, смазанный.       Пальцы Феликса вцепились в запястье мужчины, но давление почти не ослабло. «Смочи его как следует», — потребовал Хёнджин. Каждый прерывистый вдох подначивал пистолет продвигаться глубже, заигрывая с рвотным рефлексом. Раскрытые челюсти болели, бежала стекала по подбородку, а Феликс изо всех сил сдерживал подступающую тошноту. Он попытался сглотнуть, почти ощутил свободу, когда горячая ладонь перестала лежать на шее, но ствол вдавился в мягкое нёбо. «Дыши носом», — посоветовал Хёнджин, наблюдая, как слёзы наворачиваются на глаза Феликса. Свободной рукой он возился с пряжкой ремня мужчины. «Или подавись — это твой выбор».       Выступы стучали о зубы, спусковая скоба безбожно вжималась в без того покусанные губы. Казалось, это длилось вечность, и столько же будет продолжаться. Однако пистолет покинул рот, мушка напоследок ударилась о зубы.       Когда Феликс был уверен, что этот день не станет хуже, Хёнджин отстранился, рывками перевернул на живот и надавил коленом на поясницу. «Эй, — запаниковал Феликс, хватаясь за пояс, пытаясь помешать стянуть брюки, — заканчивай уже!» В ответ на протесты металл погладил перегретую кожу, внутреннюю сторону бедра. Феликс замер, следя, как ствол медленно и целенаправленно скользит выше. «Даже в БДСМ это считается табуированным…» — жарким шёпотом быстро запричитал, но голос превратился в сдавленный стон: ствол прижался к промежности. Скользнул между ягодиц… сердце пропустило удар.       Первое прикосновение было деликатным, но Феликс заранее стиснул зубы, готовясь морально. Оружие определённо было комнатной температуры, но безжалостно обжигало; металлические рёбра царапали чувствительную плоть. Мышцы сопротивлялись, сжимались, но Хёнджин не торопился и упорно давил, так что Феликс, скребя обивку дивана, ощущал, как поддаётся, растягивается.       «Если будешь так сжиматься, то поранишься», — осведомил Хёнджин, не доведя начатое до конца, свободной рукой смяв ягодицу мужчины. Феликс невнятно выругался. И так понятно, что игры с оружием — очень опасная форма досуга, гораздо чаще приводит к летальному исходу, чем к оргазму! Поджал губы в тонкую линию, стараясь не вскрикнуть, не привлечь случайного зрителя. Никогда не знаешь, где не к месту обнаружится неравнодушный человек. Феликсу в таком положении внимание не нужно, сполна хватает Хёнджина.       Металл скользит, давит на нервные окончания, заставляя тело содрогаться в предчувствии боли. Или в предвкушении? Феликс не видел пистолета, но чувствовал каждый его миллиметр, ровные грани, местами угловатый металл. Феликс заскулил, когда Хёнджин покрутил оружие, рельефный металл, пускай и смазанный слюной, слишком грубо прошёлся по плоти. Бедра задрожали, пока Феликс метался между желанием свести их, чтобы остановить жжение, и желанием раздвинуть, чтобы ослабить давление, закончить быстрее.       Ствол задел простату, и голова пошла кругом. Это было невыносимо. Волна жара ударила в низ живота, смешавшись с тошнотой и головокружением. Всё же есть сомнительное удовольствие от того, как тело сдаётся, принимает инородный предмет, и не где-то, а прямо в клубе, пускай и в отдельной вип-комнате.       Унизительно ли прогибаться под преступника? Есть такое.              Опасно ещё.       Угол изменился, дуло прижалось к простате, прозвучал щелчок. Феликс сквозь туман в голове безошибочно определил, что пистолет снят с предохранителя. Хёнджин наклонился, его губы коснулись ушной раковины. «Одно неверное движение, — прошептал, указательным пальцем лаская спусковой крючок, — и ты уйдёшь в отставку раньше, чем планировал».       Зрение поплыло от слёз и переполнявших ощущений, ужас и возбуждение слились воедино; Феликс как никогда остро уловил каждый выступ, каждое несовершенство металла и пластика, когда Хёнджин напомнил, кто он и как легко всё может пойти не так.       «Ты же любишь, когда больно, — ворковал Хёнджин, но Феликс его не слышал. — Любишь, когда тебя ломают». Феликс закусил губу, пытаясь сдержать крик, когда пистолет выскользнул почти полностью — и снова резко вошёл. Растяжение, давление, боль, смешанная с противным, абсолютно ненормальным возбуждением… Феликс ненавидел это. Но в то же время не знал, что хуже: когда оружие выходит, оставляя после себя пустоту, или когда возвращался, заполняя его снова, с каждым разом глубже и жёстче, доводя до края.       Хёнджин наслаждался каждым стоном, каждым подавленным выкриком, который вырывал у Феликса. Пистолет двигался методично, нажимая на ту самую точку, от которой бежали мурашки, а перед глазами вспыхивали белые искры, измеряя, сколько служитель правопорядка сможет вытерпеть. Феликс уже не сопротивлялся — лежал, пытаясь не сойти с ума от того, каждый нерв в теле горел. Смех Хёнджина был тихим, он с намеренной медлительностью потянул пистолет, только чтобы, когда тот едва принёс мимолётное облегчение — почти вышел, — без изяществ вдавить обратно.       «Как думаешь, кто из вас кончит первым?»       Феликс был готов кончить от одного лишь низкого, хриплого голоса, от отвратительных вещей, которые говорил Хёнджин. И почти не стыдно это. Член, прижатый к дивану, пульсировал, норовя взорваться. Тело предало окончательно, подаваясь навстречу болезненным ощущениям. Отрицание застряло в горле, сменившись стоном, когда Хёнджин запустил пальцы в волосы и резко отдёрнул голову назад. Оргазм обрушился на Феликса внезапно, пронзил с такой силой, что под зажмуренными веками поплыли яркие пятна. Феликс обмяк, прижавшись щекой к дивану. Сознание мутнело, тело становилось тяжёлым, всё более непослушным. Последняя мысль была о том, что он совершенно не помнит, когда в последний раз так терял контроль.       Наступила спасительная — или не слишком? — темнота. Мир, с его звуками и копошением, отошёл на второй план, исчез.       Тихо, спокойной, тепло.       А потом Феликс моргнул.              Реальность вокруг сместилась.              Ещё секунду назад он был там, в этом душном, липком забытьи.              Теперь же распахнул глаза. Обстановка… изменилась понятно как, но непонятно зачем.       С какой целью?       Феликс вскочил, по телу прошла новая волна слабости, но адреналин гнал вперёд. Где он? Кровать. Мягкая, чужая. Простыни, кажется, шёлковые — холодные, скользкие. Он огляделся. Квартира. Или, скорее, лофт. Небоскрёб, чёрт его дери. Огромные окна от пола до потолка, за которыми виднелся город, залитый светом. Бетонные стены, грубые, но в то же время утончённые. Какая-то дизайнерская мебель, хромированная, стеклянная. Всё такое… новое.       Богатая, мать её, жизнь.              И владелец в кресле, в том же костюме, но без пиджака. Книгу держал в руках, выглядел увлечённым достаточно, чтобы тихонько улизнуть. Но Феликс пошевелился, Хёнджин отвлёкся. «О, Вы проснулись». Без суеты отложил книгу.              Феликса охватила паника. Это было не страшно, это было… неправильно. И нехорошо, определённо.              — Что происходит? — выскочил хриплый вопрос.              Хёнджин ухмыльнулся. Лёгкая, еле заметная усмешка, настолько мимолётная, что Феликс не был уверен, видел ли он её вообще.              — Не беспокойтесь, — произнёс, выпрямляясь, — Вы не связаны. И меня не привлекают бессознательные тела. Хотя то, как Вы, возбудив меня, решили вырубиться, было очень некрасиво. Мне пришлось заканчивать самостоятельно.              Феликс сделал неосмотрительно широкий шаг, голова тут же отреагировала, закружилась, задница заболела — пришлось опереться на стену. В висках пульсировало. Он сделал шаг помельче, потом ещё пару.       — Какого чёрта я здесь делаю?! — по венам разливается чистый гнев. Хотелось схватить за эту дорогую рубашку, разок по челюсти заехать — заставить говорить. Потрясти, пока не высыплется всё, что есть. — Где я? — повторил, обернувшись.       — Спокойнее, детектив, — попросил Хёнджин, рассматривая шатающуюся фигуру. В его тоне та самая нотка, которая раздражала Феликса больше всего: нота снисходительности. — Не стоит так. Неужели ничего не побаливает? — смотря, как кровь отливает от лица мужчины, уточняет: — Вам плохо?       — Мне всегда плохо, когда я просыпаюсь в чужой квартире с растянутой задницей и не помню, как сюда попал.              — Будто до этого она не была растянута.       — Ты…       — Я же людьми торгую, забыли? — задушив возмущение на полуслове, напомнил. — Считайте, я Вас продал, — гордо, весело заявил. — И я же купил. Звучит?       Феликс махнул рукой, ведь Хёнджин нёс какой-то бред, и отвернулся. Голова с новой силой загудела, но не от похмелья — от осознания, что куртки нет. А в куртке всё: снимки, телефон, ключи от дома, от машины, от работы. От ячейки в отделении, где лежали запасные патроны и записная книжка с контактами информаторов.              — У меня нет времени на шутки, — вмиг охрип. — Где моя куртка?              — Она грязная. Воняет табаком и непонятно чем ещё, — до того не отвечает на жизненно важный вопрос, что Феликс наградил взглядом через плечо и получил: — На сушилке.              Если потеряет — придётся объяснять начальству. Там от штрафов, до позорного разжалования.              — О, вот как? — саркастично огрызается. — Тогда я заберу. Ты же не против?              Хёнджин молча смотрел, как Феликс покидает спальню.       Ни охраны, ни камер, ни звука шагов за спиной.       Странно.       Феликса это напрягает немыслимо. В таком доме — а дом был явно не из тех, что не купить даже на зарплату продажного копа — должно быть полно людей с оружием. А тут тишина. Как в морге.              Феликс спустился по лестнице. Паркет скрипел под ногами, в прихожей на столике лежали все его вещи — аккуратной линией, как выставка улик. Телефон, связка ключей, кредитка, упаковка жвачки с одним отсутствующим драже. И стопка фотографий. Идеально ровная. Наверху — то самое пятое фото, которое Феликс намерен сжечь, чтобы никто никогда не нашёл.              А теперь за спиной раздались шаги.       — У тебя ОКР, что ли? — Феликс схватил фотографии, перебрал пальцами ключи, проверил телефон. — В любом случае, благодарю за гостеприимство и прощаюсь.       Всё на месте. Кроме куртки. И достоинства.       Собрал в охапку, повернулся к двери. Дверная ручка была гладкой, хромированной, без замка. Без защёлки. Только панель считывания отпечатков. «Блять», — выдохнул и, страдальчески морщась, обернулся. Хёнджин облокотился о стену, так и ждал, когда же начнутся мольбы о свободе.              — Вы же хотели уволиться, — напомнил. — Получается, перестанете со мной видеться.              — И что дальше? — Феликс с упрёком смотрит на мужчину. — По-нормальному, ты должен был меня ещё тогда прикончить. Как неудобного свидетеля, который ещё и работает против тебя. Участвует в расследовании. Ты как-то слишком долго тянешь. А теперь я здесь.              Хёнджин молчал, смотрел. Взгляд тёмный, непроницаемый — смотрел и молчал! — Феликса это бесило больше, чем угрозы. Молчание, как ничто иное, выводит из себя, не зря квалифицируется как психологическое насилие, пытка.              — Всё, — он всплеснул руками. — Я от дел отхожу. Пишу заявление по собственному. Можешь… — фотографии полетели обратно на столик, часть из них — на пол, — можешь даже снимки себе оставить, — и ткнул пальцем в дверь. — Открой.              — Останься на ужин, — голос низкий, теперь с ноткой, что заставляет кожу чесаться от предчувствия ловушки.              Феликс мотнул головой, почесал затылок. Такие предложения, вдобавок приказным тоном, напрягают куда больше, чем простой отказ выпустить.              — Нет.              — Почему?              — Потому что у меня есть дела.              Потому что «не хочу» не котируется. Туда же близкие по значению формулировки и крайнее — «не могу». И всё равно Хёнджин недоволен, шагнул ближе. Не нависал, не давил — занял пространство, зная, что присутствие меняет правила.              — Ты мне нравишься.              Феликс открыл рот. Издал звук — какой, и сам не понял, — и как открыл, так закрыл. Сглотнул. Когда адреналин сменяется тупой усталостью, как-то совсем нет желания участвовать в подобных сценах.              — И что?              Хёнджин и бровью не повёл, не дал понять, что такой ответ — худший из возможных.              — Что значит «и что»? — удержался от насилия не иначе как чудом. — Я не хочу, чтобы всё так закончилось, — непонятно?              Феликс отложил вещи на столик, освобождая руки: никогда не знаешь, когда свободу и право выбора придётся выбивать физически. Остановился не близко, но достаточно, чтобы видеть, как Хёнджин тяжело дышит, как под идеально выбритыми скулами напрягаются мышцы.              — Ты выебал меня пистолетом в клубе, — напомнил, упёршись рукой в бок. — Это пиздец травматично.       Среди владельцев огнестрела распространена поговорка: «Нет такого понятия, как разряженное оружие». Даже если кажется, что вынули все патроны, можно ли быть абсолютно уверенным, что в патроннике ничего? Следом идёт принцип: «Никогда не направляй оружие на того, кого не собираешься убить». Непредумышленное убийство — дело такое. Хочешь острых ощущений, в итоге пистолет случайно отправляет пулю в самые недра, награждает жалкой, бесславной кончиной.       Игра на грани — это игра на грани, и она небезопасна, а игра с оружием — самый быстрый способ умереть.       — Тебе не понравился выбор игрушки или места? — Хёнджин ни секунды не сомневался в себе и своём подходе. — Ничего вроде не порвал, никто лишний не зашёл.       — «Вроде»! — Феликс всплеснул руками. — Он весь какой-то ребристый, острый… Покоцанный, ты ж постоянно с ним! Я тебя случайно царапнул, а ты мне за это решил кишку продрать? Ладно кровотечения, инфекции — ты угрожал выстрелить! — он сводит брови на переносице, но пытается держать себя в руках. — И даже если бы ты не стал, риск случайного выстрела никто не отменял!       — Он пережил профессиональную чистку и не был заряжен, — и добавляет, словно это способно оправдать и укрепить позицию: — И ты не возражал. Сам начал про ствол.       — Ты слишком сексуальный, а я перенервничал, — дёрнувшись, выругавшись, оправдался Феликс. — Тема серьёзная, вместо поддержки ты решил в меня член пропихнуть, конечно, я прихуел. Нет чтобы спросить, что и как, почему хочу уволиться! А знаешь, как сложно с такими травмами идти к врачу? — перевёл тему и набрал побольше воздуха в грудь, чтобы повысить голос, но со свистом выпустил, даже плечи поникли. — Морально, в плане. Реально, это не весело — пытаться что-то придумать, чтобы на вопросы не отвечать прямо. И все ведь всё равно понимают, что к чему. По лицам видно.       — Сказал, что неаккуратно упал, и никого ебать не должно, что там у тебя за обстоятельства, — Хёнджин закатил глаза, отказываясь признавать неправоту. — Глянули, выписали мазь какую-нибудь, и пошёл дальше жить полной жизнью.       Феликс сощурился, осуждающе молчит.       Уже шутят, что женская неаккуратность — сломанный ноготь, а мужская — банки, ручки, баклажаны и прочее сюрпризы для проктологов и хирургов в прямой кишке. А что ещё сказать, когда у тебя в заднем проходе застряли снаряды или какой-нибудь хитровыебанный вибратор? Честно и прямо? Феликс устал на этом обжигаться, пускай в отличие от других представителей сильного и смелого пола ничего особо компрометирующего не терял в себе. Так, классических форм силикон-резина-гель.       Самому не вытащить — ждёшь подмогу, ковыляешь за ней. И так, будучи мужчиной, не любишь по врачам шастать, вдобавок благодаря отношению медперсонала, как и все жертвы мимолётных наслаждений, изрядно смущённые положением, неохотно ползёшь на приём только после множественных безуспешных попыток самостоятельно извлечь инородный предмет. Собрался, добрался — и, Господи, уж лучше бы умер! Будь то искусственный член в форме щупальца или маленькая царапинка — осуждение одинаковое, кого на смех, кого на отвращение пробивает. Феликс устал менять врачей, ещё не нашёл ни одного, который бы без осуждения осматривал и выписывал рецепт на мази. А советы… Зачем шутить «будьте аккуратнее», «смотрите под ноги», если понимаешь, что нереально травмироваться, «случайно» присев на какой-нибудь штырь, вынырнувший из стула, невозможно упасть и чтоб игрушка сама прямо в цель залетела?       Хёнджин вот совсем лучше не делает, не помогает никак, только новые проблемы создаёт.       — Ну хочешь, я гляну, что там у тебя? — напакостил, и теперь не выдержал испытывающего взгляда. — Всего лишь пистолет, не бутылка соджу, не пять бейсбольных мячей!       — А что не десять сразу?! Я ж бездонный, по-твоему, — не мог не возмутиться. — Я не шучу, я уволюсь из полиции, — и оперативно вернулся к главному, игнорируя щедрое предложение. — Мне нравилось, жизнь положил буквально. Ночи без сна, дела, которые не заканчиваются, награды и прочее… Всё было отлично, пока не стало хуже. Гниёт, Хёнджин. Всё гниёт. Система, люди, я сам. Такие, как ты… — уголок губ дёрнулся, и Феликс встал вполоборота, будто больше не мог смотреть на этого мужчину, — вы со своей харизмой и актёрской игрой заставляете сомневаться. В себе. В том, что я делал все эти годы. Когда преступники начинают располагать — это звоночек, что пора уходить.       Хёнджин изменился в лице. Однако решил не тыкать носом в факт, что, когда пускаешь чужой член в себя, уже поздно метаться.              — Такие, как я?              — Я понятнее не объясню, Хван. Вообще не хочу в это углубляться.              — У тебя на каждого отморозка встаёт? — Хёнджин раздражённо толкнул мужчину в плечо — позволил себе слабость, и едва не свалил на пол, выбив из равновесия. — Ну пиздец, до чего довела романтизация насилия! Оказывается, не только девочки любят плохих мальчиков. Мне просто интересно, у тебя-то откуда такой паттерн?              Чего угодно: угроз, лести, даже насмешек. Феликс ожидал чего угодно, но не этого. Не обиды. Обычно у Хёнджина другое лицо, когда он слышит то, что ему не нравится. Примерно всегда и на всё он злится, иногда перекашивает основательно, иногда слегка морщится. А порой дёргается глаз, какая-то мышца пониже, но не щека… Ещё может глаза закатывать! Дистанцироваться и смотреть сверху вниз с таким презрением, что самый премируемый суперинтендант почувствует себя убогой букашкой.              Как-то странно видеть, что многоуважаемый хённим преступного мира, привыкший за собой следить и ставить себя выше других, превращается в обычного человека… которому обидно? Неприятно уж точно.              — Довела, как видишь! — Феликс дёрнулся, выпрямил спину, расправляясь в рост, чтобы увереннее плеваться ядом: — Теперь на биомусор встаёт. Но я не идиот, не сопливый подросток. Понимаю, что ничего хорошего из этого не выйдет, — сделав поглубже вдох, требует: — Так что открой дверь.              — Допустим, открою, — с ходу согласился Хёнджин. — И ты уволишься. Что дальше? — не кричал, но каждое слово оглушало. — Особо праведную жизнь начнёшь? В монастырь куда-нибудь? Или приземлённее, охранником устроишься? Продавцом в круглосуточный?              Феликс толкнул его в грудь, достаточно, чтобы Хёнджин отступил на полшага.              — А вот это уже не твоё дело.              Хёнджин незамедлительно сжал его предплечье.              — Моё, — парировал и аргументировал обиженнее, чем планировал: — Я сказал, что ты мне небезразличен.              Феликс попытался вырваться, но Хёнджин не отпускал. Пальцы сжимали, тупая боль сковывала запястье, но он не кричал. Стоял, сжав зубы, пока слёзы не побежали по щекам. Всё оно от бессилия.              — Я сказал, что ты мне нравишься! — повысил голос и тут же взял себя в руки, шумно втянул носом воздух. — Но мне нужна нормальная жизнь. Жена, дети — всё, как у людей!              Хёнджин вздёрнул брови, уставился, как на крайне нелогичную загадку, которую не разгадать. Но и не отложить, забив хуй.              — Это нужно тебе? — растеряно переспросил, теряя хватку. — Или обществу? Понять не могу, тебе кто-то втык сделал или что? Что началось? Что мешает жить так, как нравится…              Феликс нахмурил лоб, до боли зажмурился. Он не знает, что хочет, не знает, что ответить. Знает только одно — что сейчас, в эту секунду, он ненавидит Хёнджина за то, что тот продолжает заставлять сомневаться. И от этого не легче.              — Открой дверь.              Рука держала, но не сжимала: не насилие, а мольба.              — Останься.              Феликс опустил голову и проморгался, спешно вытер слёзы. А после поднял голову — на человека, который был всем, что он ненавидел, — и всем, чего тайно хотел.              Вот и что, спрашивается, делать?              — Хёнджин…              — Я серьёзно, останься.              Люди, чья жизнь полна неожиданных событий, помогают отвлечься от однообразия. Однако многие не понимают, как внести разнообразие в свою повседневную жизнь, избегая при этом крайностей. В гармоничных отношениях, вычурно нормальных, человеку с травмирующим опытом будет скучно. Это не Феликс ёбнутый, просто здоровых людей не существует.              — Что мешает жить так, как нравится? — голос дрогнул, ком подкатил к горлу. — Да не нравится мне! — Феликс снова опускает голову, рассматривает пол и смущённо вытирает слёзы, но продолжает ругаться, будто это единственное, что ещё держит его на плаву: — Мне уже давно не двадцать, не могу я кувыркаться с преступником! Мало того, что это подрывает мои моральные принципы, так это ещё и… нестабильно! Не хочу любить человека, который со мной играет, который в любой момент может меня кинуть, потому что надоем, и тем более который может отлететь на реально огромный срок! — плечи поникли совсем, но Феликс сделал подобие вдоха. — Я и так разваливаюсь, хочу сохранить хоть что-то от себя. Какого хуя я вообще должен это проговаривать и оправдываться? Чтобы разойтись, не нужно обоюдного согласия.              — «Какого хуя»? — Хёнджин схватил воздух, подавился возмущением. — Может, потому, что я имею право знать, что в твоей голове? Ну убил я кого-то там, ну наркотрафиком кручу — будто перестаю быть человеком от этого! — сдерживаясь, Хёнджин ощутимо ткнул пальцем мужчине в лоб. — Не у одного тебя есть всякие права, я тоже заслуживаю нормального разговора и объяснений.              Жил, работал и не подозревал, что однажды его воспримут как нечто… ненадёжное. Как человека, от которого нужно спасаться, жизнь и отношения с которым будут «ненормальными». Хёнджин перешагивает через себя, прижимает Феликса к груди, обнимает крепко, оперативно соображая, что сказать.              Почему он должен что-то говорить? Оправдываться, обнадёживать, рекламировать себя. Не считает, что должен, и это мешает.              — Если тебе станет легче, я организую тебе солидную подушку безопасности. Могу обещать, клясться… — с энтузиазмом начал, и замолк, понимая, что любые слова сейчас звучат плоско. — Но ты же и сам понимаешь, что это ничего не значит. Любой человек способен предать, разлюбить, и, знаешь ли, сесть в тюрьму. Тем более в наше время.              Феликс это понимает, и хочет позорно выть от усталости. От того, что хороших людей в полиции не ждёт ничего хорошего. В этом мире. Но и плохим он быть не хочет. Возможно, он уже плохой — делает плохие вещи, позволяет их делать другим людям, но всё ещё хочет быть хорошим. И жить долго. И счастливо.              Дохуя хочет, в общем.       И всё равно хочется, даже если дохуя.              — Отпусти меня, пожалуйста, — голос неприятно трещит. — Это было весело, правда. Адреналиновая игла — она такая. Но я не могу так жить дальше. Кошки-мышки, постоянные драки, пулевые шутки ради — не для меня, — голова раскалывается, суставы ноют, психика тоже уже на та. — Найди кого-нибудь другого. Ты же не плохой человек, не прям конченый, — совсем тихо, давя самого себя, просит: — Не доламывай меня. Я пытаюсь думать о будущем, чтобы не запустить ситуацию.              Чтобы сойти за взрослого — пора бы уже, нельзя потерять остатки самоуважения.       Критическое мышление развито достаточно, чтобы разбираться, где романтика, а где ужас, который пытаются выдать за романтику. Граница существует и ощущается, сформированные ценности, балансирующие на грани, но склоняющиеся к традиционным представлениям о добре и зле, присутствуют. Любовь, где ревность превращается в заботу, а насилие — в способ выразить чувства и страх утраты близкого, всё же определяется нездоровой. В паре слов: мозг работает.       Но недостаточно, вот в чём проблема.              Хёнджин не плохой. И не хороший. Он чуть хуже обычного, так сказать. Просто у многих нет возможности быть плохим в удовольствие, а у него так вышло — есть. И то, что люди хорошие только потому, что не могут творить зло безнаказанно, не делает их лучше.              Но сейчас Хёнджин чувствует себя по-настоящему плохим. В груди болит.              — Не, давай без этого, а? Я не могу отпустить, — он обнимает Феликса крепче, будто боится, что тот и впрямь иглу из себя дёрнет и выкинет за ненадобностью или, хуже того, найдёт себе какую-то другую, более интересную. — И не хочу. И не могу. Но и ломать тебя не собираюсь. Если ты увольняешься, значит, больше не будет этих игр, — предлагает, хлопая мужчину по спине. — Будем жить как обычная пара. Ходить на свидания, спать вместе, делать всякие штуки… Ну, ты понял. Людей много. Ты можешь поискать кого-то «более подходящего», но ты знаешь, что я серьёзен на твой счёт. И едва ли ты найдёшь того, кто готов так стараться. Себя и ситуацию объективно оценить ты способен.              Феликс стоит, положив голову Хёнджину на плечо. Улыбается против воли.              — Если что, это уже газлайтинг, — разумеется, делает замечание. — Ты манипулируешь мной. Это пиздец нездорово.              Хёнджин и не отрицает.       — Слышь, проработанный, здоровых в наше время не осталось, — стоит на своём, как всегда. — Манипуляция — естественный способ общения. Кто-то этим пользуется во зло, а я — из благих намерений.              — И снова.              Хёнджин опускает руки вдоль тела. Стоит, не двигаясь, и Феликс не отстраняется.              — Я не знаю, как ещё выразиться, — признаётся, ведь нет сил перетягивать и перебрасываться — тоже уже давно за двадцать. — Если будем цепляться за каждое слово, то ты тоже явно как-то на меня воздействуешь. Тоже ни хера не здорово.              — Я тебя ударить хотел, а не полоснуть, — негромко признаёт Феликс, вдыхая остатки парфюма мужчины, постепенно выветрившиеся за день. — Извини.       — А я не хотел тебя душить, — следом признался и Хёнджин. — Ты игнорируешь мои звонки, ведёшь себя холодно, а потом, когда я планирую отношения перевести на новый уровень, ты заявляешься и говоришь, что с тебя хватит.       Феликс отстраняется, слёзы вытирает рукавом, пойманный на слабости.              — Оцени по десятибалльной шкале риск твоего попадания в тюрьму.              Хёнджин вымученно улыбается: взрослый мужчина выглядит как ребёнок и ведёт себя так же. Но это его мужчина, так что долго злиться не получается.               — Разве не ты должен это оценить, господин детектив?              Феликс вздёргивает голову и сводит брови, не оценив игривых ноток.              — Ну… где-то один-два, — Хёнджин почесал затылок. — Риск минимальный, разумеется, — пожимает плечами, пытаясь выглядеть уверенным, на грани равнодушия к серьёзной проблеме. — У меня сто и один план на этот счёт! Честно не понимаю, почему ты так нервничаешь. При мне деньги, связи… В наше время больше ничего и не надо, чтобы жить припеваючи и на свободе.              Феликс ни то хрип издал, ни то носом шмыгнул и подавился. Он отвернулся, потому что пиздец стыдно: кем был и кем стал, вдобавок разревелся.              Нервы сдали, но кому это объяснить и как? И зачем, самому-то не полегчает.              — Вот и ради чего я старался, — бубнит себе под нос, рассматривая дверь, взвешивая «за» и «против». Один хер — уже деградировал.              Руки Хёнджина скользят по спине, бокам и смыкаются на животе. Подбородок устраивается на плече Феликса.              — Ну так что? Тебе открыть или поужинаем? — на горячую шею ложится короткий поцелуй. — Я правда могу в тебя заглянуть. Если хочешь, можем вместе сходить к врачу, докажу, что видел, как ты неудачно падал. Или, как вариант, можешь сказать врачу, что ты не гей, и я признаю, что изнасиловал, так что ты, по сути, не при чём.              Вот так и замыкается порочный круг; от потенциально травмирующей связи не сбежать. Феликс всерьёз задумывается, прежде чем обернуться.              — Будь добр, не посвящай меня в детали своего теневого бизнеса, — насколько может серьёзно отправляет запрос. — Не хочу слушать ни о наркотиках, ни о чёрной трансплантологии, ни о продаже людей. Хочу жить чистой и невинной жертвой обстоятельств.              Хёнджин хмыкнул.              — Удобно устроился, — а ведь хотелось бы «и в горе, и в радости, болезни-здравии».              — Я хочу нормально спать, — Феликс сглатывает вязкую слюну. — И любить по большей части хорошего человека. Так что не давай мне поводов ненавидеть тебя или испытывать отвращение.              До того прямо и невозможно, что Хёнджин ёжится.              — Ты очень категоричен, — неловко замечает, ощущая, как неуютно стало. Хотя вроде бы победа за ним, как всегда. — Слушай, это даже больно.              — Я не буду менять то, что изменить невозможно, — желание «спасти» и «исправить» — до очевидного глупо и убого, из последнего ублюдка не сделать «хорошего человека», эдакого образцового и порядочного; да и доказывать всем вокруг, какой спаситель, насколько хороший человек, Феликс не намерен. — Максимум, что я могу сделать для своей эмоциональной стабильности и психики — игнорировать. А этому я научился за годы работы в органах. Может, со временем привыкну как-нибудь, терпимее стану. А пока уж будь добр нести ответственность.              Он приподнялся, потянулся и коснулся сухими губами горячей щеки Хёнджина.              — Надеюсь, в ужин ты не планируешь ничего подсыпать? — уточнил, обходя мужчину. Впервые непосредственно в квартире, но ощущение, будто знает, что где находится.              Хёнджин чувствует себя по-настоящему счастливым. Он спешит за Феликсом, говорит быстро, будто мужчина вдруг передумает:              — Клянусь, в том бокале было только вино тридцатилетней выдержки! В помещении было душно, а ты, судя по всему, не спал которую ночь.              — Я тебе верю, — Феликс обернулся. — Поэтому не лги мне. Договорились?              Хёнджин кивает.              Всё просто.              Всё очень просто.              Но это хрупкое счастье держится на условностях, на двух людях, и никогда нельзя быть уверенным ни в себе, ни в другом. Поэтому зачастую счастье: либо явление временное, либо иллюзия.              Хёнджин приобнимает Феликса.              — Хочешь, подарю тебе расширенный чек-ап организма? — воркует, пытаясь скрыть волнение: — Глянут гормональный профиль, онкомаркеры, сделают УЗИ внутренних органов…              — А тебе всё покоя не даёт мой вид?              Феликс останавливается, и Хёнджин решает, что снова всё испортил.              — Скорее, пытаюсь организовать здоровый досуг любимому человеку. Вообще, где ещё проводить свидания людям старше тридцати пяти, кроме как в больничке?              Хёнджин решил, что проебался, но Феликс повернулся, смерил взглядом и… улыбнулся!              — Если честно, — аж мурлыкать захотелось, — эта твоя сторона не менее сексуальна той, когда ты в образе главы ОПГ, — не мог не признать.              Хёнджин смущённо отворачивается, шагает вперёд, чтобы не совсем уж обнажаться перед Феликсом, который наблюдает слишком внимательно. Говорит, пытаясь отыграться:              — Знал бы, что тебя возбуждает такое, дарил бы не «Картье», а подарочные сертификаты медицинских центров.