Good Boy Syndrome

      Продолжите историю любви: клонирование Вашего верного друга!

      Безусловная любовь Вашего питомца — это бесценный дар. Мы понимаем, как тяжело пережить его потерю. Наша компания предлагает эксклюзивную услугу клонирования домашних животных, основанную на передовых биотехнологиях. Мы обеспечиваем возможность восстановления генетического облика вашего питомца, сохраняя его уникальное наследие.

      Клонированное животное будет обладать идентичной генной последовательностью, что гарантирует схожие черты характера и поведенческие особенности, унаследованные от вашего питомца-донора. Хотя индивидуальные нюансы в воспитании и окружающей среде могут внести свои коррективы, основополагающий темперамент останется узнаваемым.

      Что делать до нашего прибытия?      

      В случае трагической потери вашего питомца, время становится критически важным фактором. Для сохранения жизнеспособности клеток, подлежащих клонированию, необходимо действовать незамедлительно:

      Бережно заверните тело вашего питомца во влажную ткань и поместите в холодильник. Если питомец крупный, для максимальной сохранности ДНК рекомендуется взять небольшой образец — например, отрезанное ушко.

      И свяжитесь с нами по телефону +82 (ххх) ххх-хх-хх. Своевременный звонок гарантирует, что клетки останутся пригодными для дальнейшего использования в процессе клонирования!

      Важно: ни в коем случае не используйте морозильную камеру, так как это может повредить клеточную структуру.      

      Сохраните уникальность. Воссоздайте любовь. Обращайтесь к нам.

             До чего дошли технологии, до чего дошли люди! И ведь кто-то же попрётся на такое. Аморально, дико… отвратительно? Твой любимец умер, а ты его в холодильник несёшь или, если малыш крупный, отрезаешь кусочек и хранишь на полке с недельным супом, чтобы попозже извлекли ДНК…       Кто на такое пойдёт?       Только истинно любящий хозяин! А ещё более любящий будет делать это снова и снова.              Стопки бумаг упали на стол, мужской голос нарушил тишину почти вульгарным сарказмом:              — Ты же не собираешься замутить человеческую многоножку?              Уголки губ Феликса приподнялись в улыбке, он спрятался за чашкой, своей любимой, уже немного побитой, смущённо отпивая кофе.              — Нет, — ответил, будто воспринял всерьёз; зато у кого-то явно отлегло, — это же так отвратительно. Мне для работы нужно чуть больше добровольцев, готовых постараться на благо человечества.              Он поставил чашку на подставку, пальцы скользнули по гладкой поверхности и взяли документы. Простенькие профайлы, скреплённые одной цепью — человеческой уязвимостью. Взгляд пробежался по строкам, по сухим, безэмоциональным фактам.       Ли Сумён. Семнадцать. Подросток, безнадзорный. Родители — классический набор: алкоголики. Живёт в приюте для несовершеннолетних, никому не сообщает о своих планах. Подросток, который считает себя невидимкой и слишком часто ошибается, совершенно не умеет принимать правильные решения — никто не научил, видимо, и опыт — включительно.       Пак Соён. Двадцать два. Бездомная. Когда-то была студенткой, но депрессия, эта тихая, всепоглощающая тварь, заставила её бросить учёбу. Теперь её дом — холодный, неуютный полуподвал, а работа — уборщица. Родственников в городе нет: кто хватится её, если она растворится в воздухе? Нищета и вечная смена работ.       Ким Ёнхи. Шестнадцать. Подросток, сбежавший из приюта. Родители погибли в автокатастрофе, оставив на попечение системы. Опять же, вечный беглец, не ставящий никого в известность о своих передвижениях. Подростковая дерзость, которая может обернуться трагедией — и винить будет некого, кроме него самого.       Сон Чанми. Пятнадцать, сбежала из дома. Родители, эти вечные стражи порядка, не давали прохода, гнобили за успеваемость. Убежала к «друзьям», которые, конечно, быстро её выгнали. Побаловалась наркотиками — родители отказались, больше не ищут и назад не зовут. Теперь ночует в притонах. Некуда обратиться, некому оплакать.       Феликс коснулся сомнительного пятна — очевидно, Чанбин накидывал за обедом и наследил соусом, — мысленно вовсю перебирая кандидатов. Надумал отчитать, но отвлёкся на внезапный вопрос:              — А пёс твой где?              Феликс пожал плечами, взгляд на секунду отскочил от документов. «Спит, наверное», — ответил, возвращаясь к бумагам.              Уже же давно была обрисована «идеальная» жертва?              Тень на обочине жизни: движется по городу, но его не замечают, даже когда тот стоит рядом. Одежда поношена, цвета сливаются с серым асфальтом и стенами подъездов. Лицо без выражения, глаза опущены, ведь он боится встретиться взглядом с миром. Не шумный, не яркий, не тот, кого запомнят. У него нет адреса, нет телефона, по которому можно позвонить, нет родственников, которые бы ждали его возвращения. Если он исчезнет, никто не начнет звонить в полицию, не расклеит объявления, не будет обзванивать больницы и морги. Он не оставляет после себя чеков, селфи в соцсетях, записей о передвижениях, ведь вся его жизнь — это череда случайных ночлегов: подъезды, притоны, заброшенные дома. Доверчив, потому что отчаяние делает его наивным, ему легко пообещать еду, крышу над головой, работу или внимание. Он поверит, потому что нечего терять. Такого легко уговорить сесть в машину, пойти в незнакомое место, принять «помощь». Не будет сопротивляться — слишком устал бороться. Полиция, если и узнает о пропаже, то не станет тратить ресурсы на поиски, исчезновение не попадёт в новости, добровольцы не станут искать. Он — один из тех, кого общество списало со счетов: бездомный, сирота, алкоголик, мигрант без документов или типичный «трудный» подросток. Жизнь не имеет цены в глазах системы. Нет планов, нет мечты и даже надежды. Он существует, но не более, а значит, и не оставит дыры в чьей-то жизни. Никто не будет скучать по нему; если кто и знал, имя забудут через неделю.              Идеален не столько потому, что его «нет», сколько потому, что он никому не нужен.              Чанбин, кряхтя, развалился на стуле, ощущая, как кости скрипят в такт нарастающему гулу в голове. Полицейская жизнь — вечный калейдоскоп грязи, отчаяния и редких, почти мифических моментов справедливости, каждый из которых приходилось выжимать и вырывать.              — Знаешь, Ли, — начал, потирая затылок, — сегодня попался какой-то малый. Совсем юный, сказал, что мать родная за долги его душу продала.       — Душу? — опешил Феликс. — Может, его самого?       — Ну, и его, и душу, — торопливо пояснил Чанбин. — Но сначала душу, а потом… Нет, или как там было? — прокашлявшись в кулак, прочистив горло, он попытался вспомнить. — В общем, ходили, разбирались, где живёт, кому и кто его в жертву приносит. Но сам факт! Вот и думаешь потом: ради чего всё это? Отведёшь — свалит опять, забрать — взрослые не отдают, дети не хотят, и не берут — приюты под завязку забиты, хоть впрямь распродавай.              — Я же просил, не надо мне вот это всё. Твоя работа, Чанбин, — это борьба с симптомами, — его мир упорядочен, логичен, подчинен строгим законам бытия, которые он сам устанавливал; о приземлённом и бесконечном думать нет желания ни во время работы, ни в отпуск. — А мне досталось, понимаешь ли, копать под причины. Вот у меня сейчас проект по генетической предрасположенности к… ну, к не самым приятным склонностям. Нахожу закономерности, которые заставляют задуматься о том, что такое свобода воли. Процесс написания статей сейчас тоже идет неплохо, даже обсуждал с коллегами из Оксфорда пару идей. Они, кстати, жаловались на бюрократию в своих университетах, так что, может, и в моей сфере не всё так гладко, как кажется со стороны, — сам не скажешь, Чанбин и не спросит, продолжая ныть о том, как мир жесток и несправедлив, а борьба с абстрактным и не слишком злом — бессмысленна. — Спасибо, что спросил.        Отпуск отнимал лишь физическое присутствие в лаборатории; мысленно он был там, среди колб, микроскопов и бесконечных массивов данных.       — Пожалуйста, — буркнул Чанбин. — От тебя никакой поддержки. Ты там, в своем царстве всё раскладываешь по полочкам, а я, понимаешь ли, с реальными людьми и приземлённым, — он почесал нос. — И эти ваши «причины»… Мне бы для начала с последствиями разобраться.       Впрямь никогда никакой поддержки, хоть прямо, хоть косвенно обратись! Ещё и сквозящее самодовольство, эта уверенность ученого, постигшего тайны мироздания, раздражала.              — Ты ломаешь стены, я пытаюсь понять, почему они вообще строятся, — Феликс подпёр щёку, навалившись на стол. — Пускай твоя работа — борьба с ветряными мельницами, за неё платят. Намерен разыграть акт отчаяния — делай тогда уж живописно.       — Читал ту штуку?       — Держи в курсе, родной. И когда найдёшь фирму, которая воскрешает трупы, — пиши обязательно. Даже позвонить можешь.       — Даже позвонить могу, — глухо пробормотал Чанбин, оценивая серьёзность такого позволения.       Ну да. Клонирование — не только поздно, но и слишком просто. Феликс же предпочитает ручную работу, у него есть скальпель, поводок и чёткое представление о том, как должна выглядеть идеальная собака.              Молчание стало неловким, Чанбин почувствовал конец разговора, а вместе с ним — порцию экзистенциальной усталости, которую не на кого выплеснуть вместе с горой возмущений, негодований и ругательств. Опершись на стол, он почти поднялся, когда едкое замечание слетело с губ: «А точно не помер?»       Феликс надулся, без слов осуждая, а после, приложив ладонь ко рту, крикнул:       — Джинни!              Чанбин от громкости вздрогнул, решил задержаться. Буравил Феликса с отстраненностью. Но Феликс, одержимый желанием доказать, как хорошо живёт, смотрел в упор на дверь, ведущую в коридор. И из коридора донесся тихий, но нарастающий шорох.              — Не помер, — заключил Чанбин, — о как.              Феликс сразу преобразился: губы растянулись в улыбке, глаза заблестели, будто кто-то щёлкнул выключателем. Он потянулся, потрепал пса по голове, пальцы запутались в густых чёрных волосах.              — И чувствует себя отлично, — проговорил Феликс, ласково и демонстративно наглаживая любимца. — Здоровый, красивый, шёрстка шелковистая. Погладишь?              Чанбин резко вскинул руки и отшатнулся, запнувшись о ножку стула, — вернулся обратно на своё место.              — Нет, спасибо, — он прищурился. — Он выглядит… изменился в лучшую сторону, слушай. Ты его трахаешь?              Воздух зазвенел от неприличного вопроса. И вопрос этот Феликс счёл за оскорбление, грязное обвинение! Улыбка сползла с лица, оставив после себя холодное раздражение. На секунду ему показалось, что Чанбин перешёл черту.       — А ты трахаешь своё домашнее животное? — Феликс наблюдал, как Чанбин гримасничает в ответ. — Вон у вас семейная собака, сиба-ину. Красотка, кстати.              Чанбин откинулся на спинку стула и скрестил руки.              — Понял, — говорят же, что в чужой монастырь со своим уставом не лезут.       Не было смысла спорить, что-то объяснять человеку, который видит и слышит только то, что хочет.              — Позови в гости, я беднягу хоть вычешу нормально.       — Нет, — Чанбин подцепил шерстинку со своего плеча и пустил в полёт.       Феликс вскочил со стула: отреагировал на писк, донёсшийся из глубины дома.              — Бельё постиралось, — объявил и повернулся к гостю. — Быстренько отжим поставлю и вернусь. В кастрюли не лезь.              Он похлопал пса по макушке, широким шагом направился в ванную.              Чанбин проводил фигуру друга и остался один на один с тем, что сидело на полу.              Волосы — густые, длинные, с лёгким блеском, будто их регулярно с особой любовью чесали, укладывали и мыли самыми дорогими средствами. Феликс явно ухаживал вовсю, возможно, даже перестал использовать шампуни для животных. Глаза с тем самым взглядом, который не встретишь у нормального человека: живой, минимально усталый; вроде не полный страха, даже ненависти, тлеющей где-то глубоко, под слоем приручённой покорности, немного. Пёс смотрел на Чанбина, готовясь то ли к атаке, то ли к бегству.              Когда на кухне остались только двое, Чанбин наклонился, сцепил руки в замок, упёрся локтями в колени.              — Ты, может, голос подашь?       Пёс закатил глаза так оскорблённо!       Тело — худое, но не как было раньше, со следами операций: шрамы на ногах, где сухожилия, заставляющие ходить на четвереньках, шрам на горле — вероятно, след от резекции голосовых связок. Походка — неуклюжая, согнутая, руки опирались на пол, пальцы согнуты, как лапы. Одежда — простая футболка, свободные шорты и ошейник. Старый, поношенный, с брелоком. Чанбин знал этот аксессуар — он принадлежал Джинни, любимой собаке Феликса, умершей год назад.              — Или знак какой-нибудь подай, — попытался предложить другой вариант. — Нормально тебе?              Пауза. Затем — стук. Указательный палец ударил по полу: три коротких, три длинных, ещё три коротких.              Три точки — три тире — три точки.              SOS.              Чанбин взорвался хохотом. Это выше его сил.              — Я ж не скаут, — он потрепал пса по голове. Волосы и впрямь стали шикарными, мягкими, как у породистой собаки, привезённой из именитого питомника, купленной эдак за десять тысяч долларов. — Азбуку Морзе не понимаю.              Пёс не сдался: руки начали махать, объёмно рисуя в воздухе. Чанбин наблюдал с интересом, вновь переплетя пальцы, оценивая представление.              — И в пантомимы я играю не очень, — наконец сказал. — Ты накидываешь — мне не о чём. Словами, может?              Пёс поник. С глухим звуком упал, как подстреленный, развалился на полу и раскинул руки. В глазах не осталось ни веры, ни сопротивления — только пустота.              Чанбин отвернулся. В горле стояла горечь. Наверное, он должен что-то сделать?       Но что?              Ничего.              Всё равно свято место пусто не бывает. И Феликс как раз вернулся. С влажными руками, вытирая их о шорты, оставляя на ткани тёмные разводы. Чанбин и бровью не повёл, только бросил через плечо:              — Он у тебя и команды знает?              Феликс плюхнулся на стул, закинул ногу на ногу, застучал пальцами по столу — нервная привычка, вот-вот начнёт вещать о своих достижениях.              — Умненький! — полный гордости, поддался энтузиазму. — Он и лежать умеет, и кувыркаться, и место знает, к ноге подходит, лапу даёт…              Чанбин перебил, не давая уйти в очередной монолог о дрессировке:              — А «голос» знает?              Феликс осёкся. Пальцы замерли, но на лице осталась натянутая улыбка.              — Слишком хорошо знал, — он потёр переносицу. — Пришлось немного подрезать связки. Чтоб не лаял.              Чанбин поджал губы. Убедившись, прищурился, а Феликса на смех пробило.              Вроде простенькая операция, не убила никого, а какое лицо у полицейского скорчилось! Звук лая становится значительно тише, напоминает хриплый кашель — чудо же, нет?              — Частичная резекция. Лучше, чем язык отрезать, согласен? — Феликс продолжает вынуждать Чанбина сдерживаться и морщиться. — Он всё ещё может издавать звуки! Почти выговаривает некоторые слова.              — Ну да, — Чанбин почесал затылок, пытаясь сохранить нейтральное выражение. — Только, вроде как, это крайняя мера?              — Не крайняя, — Феликс отмахнулся, ведь он знает лучше. — Необходимая. Он надрывался до хрипа. Просто поверь, так всем лучше.       Знает лучше всех, потому что это его животное. Он ответственно следит за состоянием здоровья и обеспечивает медицинское обслуживание, сбалансированное питание, отвечающее потребностям. Как никто знает, как развлекать и как ухаживать. Он — хозяин, значит, решает, что лучше для подвластной маленькой душонки: если отрезает что-то — оно ненужное, перекраивает — так надо.       Чанбин кинул. Тут лучше не копать и не расспрашивать. Но язык сам двинулся:              — А то, что он на четвереньках ползает, тоже необходимо?              Феликс заёрзал на стуле.              — Я не перерезал до конца. Посмотрим, может, если понадобится, сумеет встать, — в голосе проскочили подавленные нотки, однако он мигом собрался: — Разве собака не должна ходить на четырёх лапах?              Чанбин взглянул на шрамы на ногах того, что сидело на полу. Швы были аккуратными, но заметными. Само их наличие вызывало дискомфорт и недоумение.              — Из интереса, почему не ампутировал?              Пёс дёрнулся — не иначе как подумал, что гость идею подбросил и хозяин точно подхватит. Но Феликс удивлённо поднял брови: вопрос был абсурдным.              — Это лишнее. Операция сложнее, как и период реабилитации, а у него иммунитет слабый. Да и культи… выглядят так себе. Нефункционально. Зачем мне бесполезная собака? — он хлопнул в ладоши, глаза заблестели. — Он и так знаешь, как забавно залезает на кровать! На диван… Всё, что повыше лежанки.              Чанбина передёрнуло, живот скрутило, но он сдержался. Поднялся, скрипнув ножками стула.              — Я, пожалуй, пойду. Не люблю животных.              Феликс улыбнулся слишком широко.       — А я за ту девушку денежку перевёл, — почти пропел.              — Не люблю, — Чанбин размашисто обернулся в дверном проёме и послал воздушный поцелуй. — Но не мешаю тебе любить.              Уже почти вышел, но голова снова появилась в проёме.              — Слушай, а в туалет как? — не хотел знать на самом деле, но и не спросить не мог. — Чёрт… Он же ещё и в одежде.              Феликс поднялся, потягиваясь.              — Пелёнки, выгул, — будто и впрямь не видит разницы, поправляет вдогонку: — У тебя самого собаки всю жизнь были. Разные.              Шутит? Чанбин, наконец, ушёл, что-то бормоча.              За дверью Феликс продолжал говорить уже самому себе, задыхаясь от восторга:              — Гипоаллергенный! Умный, многофункциональный! — голос дрожал от энтузиазма, пока он догонял едва не бегущего от него гостя. — Знает много команд, реально больше, чем «сел-встал-умер»! И способен любить, как не может животное! Ни шерсти, ни грязи, ни оров! Может стакан воды принести! И живёт дольше!              Дверь закрылась оскорбительно резво, спасая Чанбина от этого дома, от запахов свежеприготовленной еды и сомнительных затей. Недолго даже ручку придержал, чтоб с той стороны не открыли. Кивал на всё, слушал, как пёс драматично помирает по команде, улыбался, пока мог, но как шагнул за порог — дышать стало легче, безопаснее себя стал чувствовать!       Улыбка уже сползала, но губы ещё мельком подёргивались. Он вновь потянулся, придерживаясь за поясницу, разминая плечи, и пошёл на кухню.              Хёнджин не поднял головы. Когда Феликс вошёл, он только сильнее ссутулился, будто пытался раствориться в линолеуме. Феликс это заметил. Всегда замечал. Его это раздражало — эта манера прятаться, когда приходили гости. Будто Хёнджин стыдился. Будто у него ещё оставалось что-то, чего можно стыдиться!              — Кушать пора, — протянул Феликс, направляясь к плите.              Он взял чистую миску — сушилась вместе с другой посудой, аккуратно сложенной у раковины, — и навалил в неё порцию мясного рагу. Пар шёл густыми клубами, запах был насыщенным, аппетитным — не просто съедобно, а вкусно. Феликс с довольным видом поставил миску на пол перед Хёнджином и присел на корточки, наблюдая.              Но питомец что-то не спешил набрасываться на обед, вовсе не сдвинулся с места. Только поднял глаза — красноватые, с тем выражением, которое Феликс ненавидел больше всего. Осуждение. Тихое, глухое, но такое явное, что суставы сводило.              — Ну же, — подначивает Феликс. — Или ты не голоден?              Чем человек лучше животного: с ним можно договориться, ему проще объяснить. Но Хёнджин медленно повернул голову, собираясь встать и уйти. Гордо.       Это что, у него достоинство осталось? Феликс выдохнул через нос, сгрёб волосы на затылке и рванул вниз, тыча лицо в миску. Рагу брызнуло, капли попали на щеку, на лоб, стекая по носу.              — Почему ты такой неблагодарный? — Феликс сжал челюсти так, что что-то хрустнуло. — Разве собаки не должны быть преданными? Любить безусловно?              Должны. Феликс ожидал гораздо большего, но что ни день, то разочарование!             Он обошёл Хёнджина, продолжая бормотать, пальцы зарывались уже в собственные волосы.              — Надо было кошку заводить? — спросил, будто ждал ответ. — Минхо же говорил… — разочарование жгло горло. — От Джинни в тебе и правда мало что есть! — повысил голос, дал слабину, смотря, как парень морщится и вытирает лицо краем футболки — так собаки тоже делать не должны. — А говорят — всё зависит от воспитания, говорят, что поощрение эффективнее насилия…              Боль пронзила мгновенно — Феликс рефлекторно пнул. Нога вылетела сама, без команды мозга, и Хёнджин заскулил, отлетев назад. Феликс вновь опустился на корточки, схватился за ногу, щупая влажное пятно на голени, вмятины от зубов.              «Сука», — выдохнул больше от удивления, чем от боли.              Хёнджин вновь рванул вперёд, зубы оскалены, слюна стекала по подбородку. Феликс отшатнулся, но слишком поздно — тело потеряло равновесие, и он рухнул на пол, ударившись затылком о плитку. Хёнджин навалился сверху, тяжело дыша, глаза горят, пальцы цепляются за футболку, едва не рвут ткань. Он пытается укусить за лицо, за шею, зубы щёлкают в сантиметрах от горла, и Феликс особенно явно чувствует дыхание — горячее, пахнущее мясом.              «Плохой мальчик, — яростно шипит, пытаясь оттолкнуть взбунтовавшегося пса, но тот не отступает. — Очень плохой!»              Вот теперь и думай, кнут эффективен всегда, а пряник — только если им швырнуть.       Хёнджин упирался, хрипел; лицо красное, потное, в слезах и соусе рагу. Однако вдруг, без предупреждения, как и вонзил зубы, он перестал кусаться. Его тело содрогнулось, пальцы разжались. Он пытался заговорить. Губы поджимались, беззвучно проговаривали… Мышцы на шее напряглись, жилы вздулись, и из горла вырвались звуки — хриплые, рваные, почти человеческие:              «Верни… — закашлялся, кровь от прикушенного языка и слюна брызнули на лицо хозяина. — я… меня…»              На лицо капнуло: Феликс ощутил слёзы — свои или Хёнджина, он не понял. Глотку сжало, ведь попытки пропитаны такой болью, что стало трудно дышать.              — Я нашёл тебя на помойке, — сдавленным голосом напомнил Феликс. — Ты никому не был нужен. У тебя не было дома, не было семьи.              Хёнджин всхлипнул, упал лбом на плечо Феликса. Тот автоматически обнял, погладил по спине, успокаивая.              — Даже так, тебя я не хочу списывать. Я хотел вернуть Джинни, — прошептал Феликс, шмыгнув носом. — Но он сгнил, и я не могу его вернуть.              Руки всё равно гладят его по голове, по шее, где под кожей проступают шрамы. А Хёнджин дрожит, прижимается, и Феликс чувствует, как тот неотвратимо твердеет. Как жалеть такого мазохиста? Хёнджин слишком много говорил, много ругался, отрицал и посылал. Но его тело никогда не врёт. Оно всегда знает, кто его хозяин, и, не имея возможности снова покричать, Хёнджин начинает это осознавать тоже.             — Ты же любишь меня, — промурлыкал Феликс. — Когда сможешь говорить, скажи мне это. Попытайся, по крайней мере. Хорошо? Теперь ты знаешь ценность слов, чувствуешь разницу.              Оставит не из-за вложенных усилий и денег, не из-за затрат на утилизацию. Хёнджин уже приручен. Ему просто нужно время, чтобы принять этот факт, как принял, что за пределами этого дома у него нет ничего и никого.       Доказательство упиралось в бедро Феликса — твёрдое, напряжённое; Хёнджин пытался трахнуть через слои ткани, но стыдился признаться даже самому себе. Феликс отстранился ровно настолько, чтобы помочь приспустить шорты.       И ему всё нравится. На самом деле, он же очень любит своего хозяина! А как не любить, когда Феликс так старается, делает всё и больше? Не любил бы — не ловил бы стояк, эрекцию Феликс легко нащупывает.       Не соврал почти. Не трахает он своё любимое домашнее животное. Хёнджин ведь, на самом деле, не животное. Феликс пока с ума не сошёл.       Собачьего в этом парне — склонность к дрессировке и тяга к позе догги-стайл.              «Сколько ни кусай, а приползёшь обратно», — напомнил Феликс, после чего провёл языком по щеке парня, отмечая, что соли в рагу недостаточно.              Вкус специй, слёз, пота расплылся по языку. Он отстранился, оттолкнул Хёнджина, чтобы повернуться спиной. Не стал утруждаться полным снятием шорт — стянул до бёдер, обнажив кожу. Хёнджин задышал чаще, его взгляд уставился на изгиб спины Феликса, зрачки расширились, ноздри раздулись.              «Можно, Джинни», — низко шепчет Феликс, и пёс набрасывается. Пальцы впиваются в бёдра Феликса, с любовью подстриженные и подпиленные ногти всё равно царапают кожу. Хёнджин не колеблется, пристраивается и входит. Нет ни изяществ прелюдии, ни медленной подготовки — только чистый, голодный инстинкт, от которого Феликс задыхается, выгибая спину до боли. Ногти скребут кафельный пол, когда Хёнджин наполняет одним движением.              Бедра шлёпают кожу о кожу, зубы впиваются в плечо Феликса, чтобы заглушить стоны. Феликс сжимается вокруг, по скромным меркам, лучшего члена, и чувствует, как ответный хрип вибрирует на коже. Он упирается предплечьями в пол, дыхание перехватывает, когда головка задевает простату — раз, два — пока член растягивает всё сильнее. Это обжигает, но Феликс поддаётся и лишь слушает, как яички шлёпают по промежности.              Отчаянно нуждаясь в одобрении, но не признавая, Хёнджин вбивается маленькими толчками. Беспорядочно, безудержно, едва ли по-человечески — и Феликс не сдерживает стоны, каждый удар толкает вперёд. Собственный член дёргается, капает на плитку. Главное, Феликс чувствует, как член Хёнджина двигается глубоко внутри, голодный и необузданный. Ни одно животное не будет настолько жадным как человек.              Хёнджин впивается зубами теперь в другое плечо: не чтобы разорвать плоть, только немного отомстить, оставить следы и причинить боль, которую хозяин разрешает причинять. Но Феликс выгибается навстречу. «Хороший мальчик», — выдыхает, отчего Хёнджин скулит в ответ. Феликс ловит момент, когда парень теряет контроль — дыхание прерывается, хватка на талии усиливается, — прежде чем тот изливается со сдавленным стоном. Хёнджин падает вперёд, прижимая лоб между лопатками. Феликс не двигается, позволяя любимцу оставаться внутри себя, делать последние слабые толчки. Забытый член болит, нетронутый и влажный, но он не тянется к себе, чтобы Хёнджин понял, что вина есть и она признана. Немного.              Феликс опустился на пол, нога, плечи ныли там, где зубы почти прорвали кожу. Боль была тупой, ноющей, но он её почти не замечал. Рядом валялся Хёнджин — после всего, после этих коротких, жестоких минут удовольствия, когда их тела сцепились в чем-то среднем между борьбой и лаской. Теперь он просто лежал, его грудь поднималась и опускалась в том же ритме, что и у Феликса, только тише, сдержаннее, будто тот боялся занять слишком много места, быть слишком громким, заметным.              Пальцы Феликса нашли щёку Хёнджина — горячую, чуть влажную от пота и слёз. Он погладил её.              — Будешь хорошо себя вести, — тихо заговорил, — и я разрешу тебе быть человеком.              Его глаза встретились с глазами Хёнджина, и в них мелькнуло что-то — надежда, такая же слепая и отчаянная, как у бродячей собаки, которой впервые протянули руку. Не осталось злости, осталось страха. Только это тупое, животное желание угодить, чтобы не потерять то малое, что посчастливилось обрести.              — Мне, знаешь ли, не так уж и нужна собака, — продолжил чуть выше, мечтательнее. — Простые животные… они скучные. Шерсть, запах, слюни — и что ты получишь в ответ? Ничего. Никакой настоящей благодарности. А ты… — его пальцы переместились на шею Хёнджина, где под кожей проступали вены, — ты вёл себя так дико! Как Джинни. Такая же озлобленная бродяжка, обиженная на весь мир. Захотелось, чтобы ты слушался, — вспоминая первую встречу, выдохнул. — Чтобы лизал руки.              Хёнджин слушал, желудок крутило от этих размышлений. Мерзко. Тошнотворно. Но он молчал. Потому что устал бороться. Потому что здесь тепло, здесь кормят. Потому что здесь его хотя бы гладят — пусть и как пса, но гладят. Он нужен.              — Ну и вот, зачем заводить животное, если можно завести человека? — Феликс усмехнулся, его пальцы сползли ниже, к груди, где под кожей ощущалось биение сердца. — Но крепостное право отменили, работорговля больше не узаконена, нужных связей у меня нет. Да и я, наверное, хочу что-то среднее между рабом и питомцем. Чтобы мог сам за собой следить, если нет сил или желания у меня. Чтобы можно было погладить, поиграть, посюсюкаться… А потом сказал — и всё, понял, ушёл и не мешает, проблем не создаёт.       Есть ли смысл возвращать человечность тому, кто уже привык ползать на четвереньках?       Хёнджин зажмурился. Замигал свет. Не тот ослепляющий и обманчивый, а тусклый, зато реальный: как лампочка в подвале, в который попал, переспав с незнакомцем, и из которого всего через месяц выбрался. Был уверен, что ждёт худшее, лучше скрутить простынь и повеситься на дверной ручке. Боялся просыпаться, не зная, что готовит будущее: кому-то шили натуральный костюм моржа — ему непременно сошьют собачью шкуру. Вклеят, вошьют, а «лишнее» отрежут.       Порезали, но обошлись без шкуры. А теперь и вовсе почти надежда!       Повышение до… раба.              Разрешат быть чуть больше, чем собакой. Радость была недолгой.              Феликс потянул к себе, уткнулся в шею Хёнджина; шампунь пах сладко, стоил баснословные деньги, ведь всё лучшее — для любимой живности.              — Человек и правда лучше зверушки, — он коснулся губами кожи. — Совсем другое удовольствие. На порядок выше. Удовлетворяет во всех смыслах.              Его руки обхватили Хёнджина, притянули ближе, будто тот вдруг обретёт силы и возможность подняться, уйти.              — Будешь хорошо себя вести, — повторил он, — и мы подумаем, кем именно ты будешь.              Джинни остался в прошлом. В галерее телефона, в памяти.       Но Хёнджин… он здесь. Живой. Почти послушный.              Пора бы двигаться вперёд.