Mute On

      Ночь стелилась над городом, отражаясь в тысячах огней; престижный гала-ужин, вершина мира архитектурной элиты, подошёл к концу и освободил дорогу афтерпати. Теперь же воздух наполняется гулом разговоров обо всём и ни о чём, звоном бокалов, становящимся всё громче.       «Там твой тектоник машет, — заявляется посреди разговора. — Ему, может, что-то надо?»       Разве не ужасная привычка? Невежливо глазеть по сторонам, когда твой собеседник прямо перед тобой. Ещё и прерывать мысль.       Хёнджин украдкой выглядывает через плечо — Феликс. Он стоял чуть в стороне, опираясь на подоконник, и наблюдал. Взгляд, острый и пронзительный, неотрывно следовал за каждым движением, а свет сотен ламп играл в спутанных светлых волосах, подчёркивая напряжение, скопившееся в изящной фигуре.       «Было б надо — подошёл бы», — заявил Хёнджин.       Но, судя по всему, слова были восприняты не столь благосклонно, разговор пошёл на спад — у всех начали появляться какие-то дела то у стола с закусками, то в других скоплениях людей. Жалость — штука такая. Жалеть, по крайней мере на людях, демонстративно по-доброму относиться к сирым и убогим — это признак хорошего воспитания, хорошего человека. Кусочек имиджа.       Хёнджину не оставалось ничего, кроме как развернуться и рассмотреть толпу, остановиться на Феликсе, которому, независимо от ситуации, заскучать не дадут. Хотя сам бы он — по глазам, по губам, благо мало кто умеет по ним читать, видно — предпочёл отмолчаться в сторонке. Феликс, как увидел, что его попытки наконец-то оказались замечены, стих. Короткая, едва уловимая улыбка тронула губы: мужчина помялся и всё равно рукой подмахнул, зовя.       Всё же, в полумраке, когда все вокруг подвыпили и что-то говорят, кто медленно намеренно, но неразборчиво из-за утрированности, кто быстро, напрочь забывая, с кем говорит, общаться сложно. Факторов, влияющих на комфортную жизнь, с головой: глухота какая, с рождения такой? Или приобретенная? А что насчёт семьи, тоже была глухая или слышащая? А учился в рамках инклюзивности или отдельно среди таких же «неполноценных»? Казалось бы, мелочь, а из мелочей складывается вся жизнь! Мир Феликса максимально визуально ориентирован, с детства такой, и даже с этим благом в виде врождённого дефекта самостоятельно почти невозможно взять и присоединиться к не глухому сообществу, к полноценной слышащей и говорящей группе людей. Феликс пытается удержаться в этом мире на плаву всеми силами, привирает, что всё понял или прочитал, позорится, когда вскрывается, что нет… Но гораздо спокойнее, когда рядом тот, кто тебя понимает и способен стать необходимым мостиком между двумя мирами.       Хёнджин не спеша отпил из бокала и, почти отдохнув, отправился на работу. Коллеги заметили приближение быстрее самого Феликса, инстинктивно выпрямились, кто-то даже поправил галстук.       — Вы обсуждаете проект в Марселе? — Хёнджин вступил в разговор так, будто изначально был его частью, кивнул на планшет в руках у одного из мужчин. — Интересное решение с фасадом. Но, если я правильно понял, местные власти настаивают на сохранении исторического облика?       Феликс резко вздёрнул голову.       — Они хотят сохранить арки, но Вы предлагаете стекло? — он обернулся к Феликсу, и тот кивнул. — А если показать им, как стекло может отражать старые формы? Как в проекте на Роне.       Напряжение в плечах Феликса ослабло. Хёнджин не просто вступил в разговор — он прочитал его. Прочитал по тому, как Феликс сжимал кулак, когда коллега упомянул «негибкость» заказчика, по тому, как взгляд метался между представленными эскизами, когда он пытался подобрать слова. И теперь, когда Хёнджин легко переводил не только речь, но и идеи, Феликс, наконец, мог сосредоточиться на сути.       — Но им нужно увидеть это в 3D, — мужчина с седыми висками помассировал переносицу. — Я пришлю вам визуализацию к утру. С учётом их поправок.       Коллеги Феликса переглянулись. Один из них, ярчайший немец, даже усмехнулся:       — Ну что ж, если сам господин Ким берётся за визуализацию, то, думаю, мы можем расслабиться!       Феликс опустил взгляд на свои руки, понимая, что теперь уж точно дышит свободно. Когда официальная часть закончилась и гости переместились на афтерпати, царящая в роскошном пентхаусе атмосфера лишь усилила внутреннее напряжение. Как привык, хотел уйти, но Хёнджин настоял, что надо остаться, — видите ли, не хочет больше упускать бесплатный алкоголь и закуски. Обещал быть рядом, клялся, что блестяще отработает каждую вону… Но в итоге каждые пять минут куда-то исчезал, бросая на произвол судьбы. Тут же и еда, и дорогущие вина, шампанское, полно впрямь интересных людей и красивых женщин. Феликс даже немного завидует, что не может так же сполна оценить прелесть присутствующих как собеседников.       Хёнджин, безупречный в своём тёмно-синем костюме, двигался среди гостей с отточенной грацией, его присутствие было ощутимо — больше харизма и аромат парфюма, ведь его вес как личности и профессионала был минимальный, нет, совсем нулевой. Каждый жест, каждое слово — тщательно выверенные до полутона. Говорит он умело, убедительно и до чего красиво! Говорит так, будто понимает, что происходит, и может предлагать идеи, поддерживать одни позиции и отрицать другие.       Может. Никто и слова не скажет, не усомнится, не только потому, что харизмой сносит, — профессиональный переводчик. И не один год «говорит» за Феликса.       Но то ли изжил себя профессионал, то ли выпил лишнего — несёт не то и куда-то не туда. Феликс пытается корректировать: и в рёбра тычет, и по спине лупит, раз уж гримасы не помогает. Смысла нет.       «Здания должны быть не просто красивыми, а целебными. Как лекарство для души», — и группа закивала — идея была модной, а Феликс, несмотря на молчаливое присутствие, пользовался авторитетом. Его проекты, где формы и материалы подчинялись не только эстетике, но и функциональности, зачастую становились эталоном. Но Феликс о материалах, а Хёнджин: «Он ещё говорит, что ваши последние проекты — это архитектурный эквивалент пластиковой операции». Феликс, смотря на недоумение коллег, руками машет, пыхтит, а Хёнджин добавляет: «Внешне всё гладко, но внутри — пустота и отчаяние».       Музыка продолжала играть, разговоры со всех сторон не смолкали. Но здесь, в уголке, наступило похоронное молчание. Кто-то фыркнул, судя по всему, оскорбившись, кто-то закашлялся, пытаясь скрыть смех. Феликс с хрустом повернул голову, вытаращился и начал яростно объяснять, где переводчик проебался и что за это будет.       Многие слышащие не владеют жестовым языком, тот же является вполне полноценной лингвистической системой с собственной грамматикой и лексикой, даже при чёткой артикуляции и хорошем освещении понимание речи по губам ограничено — Феликс сам не объяснит что не так. В шумной обстановке, группе людей. Пытается объяснить тому, кто поймёт, а тот, не дожидаясь, продолжает с невозмутимым видом: «Он просит прощения. Это, конечно, шутка, — и у Феликса почти отлегло. — На самом деле, он просто завидует вашему таланту создавать такие… эм, «интеллектуально лёгкие» пространства».       Чувство тяжести в груди набирало обороты, превращаясь в тупой, предсказуемый гнев. Недовольство, которое Феликс старательно прятал за стремительно исчезающим спокойствием, исходило от одного лишь вида Хёнджина — идеальной осанки, нечитаемого взгляда и абсолютной уверенности, с которой он, очевидно, шутки ради искажал реальность.       Феликс пришёл сюда, чтобы разделить триумф, почувствовать себя частью большого мира, ведь имеет право. Хочется в люди, в общество, жить как все. Невозможно, но он пытается. Зачем? Чтобы снова ощущать себя исключённым из диалога и постоянно непонятым? Быть осмеянным, если не в лицо, так после? Рот прикрой, к другу наклонись — и вперёд, говори что хочешь, обсуждай, как этот идиот продолжает улыбаться. Несмотря на всё, сохраняется фундаментальная потребность в общении, дружеской поддержке и внимании… Которые Феликс не может себе позволить.       А теперь… Теперь он чувствовал себя декорацией рядом с Хёнджином! Ещё тогда, на официальной части, в разгар одного из заключительных выступлений, когда вёл речь о новаторских проектах, о будущих вехах в архитектуре, Феликс заметил. Заметил, как Хёнджин, переведя особенно витиеватую фразу, добавил что-то своё. Что-то, чего не было в оригинале. Что-то, что искажало смысл, но пока не подрывало авторитет, не принижало достижения.       Иногда Хёнджин сокращал, иногда говорил проще. На самом деле к работе он относится ответственно, умеет быстро и точно передавать информацию, учитывая контекст и периодически внося обоснованные коррективы, улучшая. Мог порой и ошибаться — зачастую ненамеренно, и после очень, иногда панически, если от его перевода зависело рабочее место или какой-нибудь контракт, извинялся. Но сейчас… Ощущение — будто личность обплевал, намеренно унизил! Аж челюсти сводить начало. Хёнджин распинался о своём, будто забыл язык жестов, и Феликс безошибочно чувствовал, как кровь приливает к лицу, как в горле обосновывается ком. Помычать, может? Феликс смотрел, как коллеги то с облегчением кивали, то снова напрягались, принимая слова Хёнджина за чистую монету.       Намеренный саботаж. Почему? Ради чего? Чтобы показать своё превосходство? Чтобы унизить? У Хёнджина отвратительное чувство юмора.       Стрессоустойчивость, физическая выносливость, скорость реакции, широкий кругозор, креативность… Всё есть! Но вот чего Хёнджину всегда не хватало, так это эмпатии и терпения. Никакого понимания, никакого сочувствия — так, порой для проформы, — и это нивелирует все достоинства. Не такие люди должны работать с другими людьми. Тем более с особыми потребностями.       Если Хёнджин чувствует себя так комфортно — ему декоративная компания не нужна. Сам отлично справляется. Феликс решительно кланяется коллегам и ускоряется в сторону столов с едой.       В чём плюс быть глухим? Не слышишь, что говорят за спиной.       А минус?       Говорят же, просто ты не слышишь.       Хёнджин, однако, откланялся следом. А Феликс, глянув через плечо, отметил, что коллеги смеялись, включая тех, кто секунду назад выглядел оскорблёнными.       — Ты обиделся? — поинтересовался Хёнджин, остановившись неподалёку у стола.       Феликс молча выбирал, ел и снова выбирал тарталетки. Мужчина же не издевается — Феликс отлично читает по губам. Разве что сейчас демонстративно даже не поворачивается.       А когда плеча касается рука — отмахивается, всем своим видом давая невербальный, но понятный ответ.       — Я же всё исправил, — Хёнджин, обхватив подбородок Феликса, повернул его голову к себе, проговорил как мог отчётливо. — Не будь таким.       Без единого слова и предупреждения Феликс протянул руку: кем-то оставленный бокал был схвачен со стола с такой скоростью, что Хёнджин не успел среагировать. В следующее мгновение теплая волна выдохшегося шампанского обрушилась на лицо, пропитала костюм и волосы. Феликс без слов объяснил, и как чувствовал себя, и каково это, когда твой имидж рушится.       В воздухе повисло мгновение абсолютной тишины. Музыка, казалось, тоже умолкла… А нет, лишь композиция перешла в другую. Лица гостей, стоявших неподалёку, обращённые к этой сцене, застыли в изумлении. Феликс ждал, глаза горели, губы беззвучно упрекали. Он чувствовал, как по его венам разливается странное, горько-сладкое облегчение — акт мести, импульсивный и, возможно, глупый, но до чего необходимый.       В такие моменты жизнь ощущается как никогда полноценной.       Хёнджин наклонился, немедленно проморгался, рукавом утирая с лица алкоголь. Не всплыло ни тени удивления или злости, только губы скривились. Он дополнительно вытерся протянутой подоспевшим официантом парой салфеток и, повернувшись к заметившим сцену гостям, произнёс ровным, спокойным голосом: «Прошу прощения. Небольшая непредвиденная ситуация. Мы, видимо, пойдём». Он обратился и к Феликсу, заставив того ощетиниться.       Не прощаясь более ни с кем, они повернулись и, оставив позади шумный зал, роскошный вид на ночной город и взгляды, вышли в полумрак коридора, слишком тёмного после ослепительного сияния. Воздух звенел от невысказанного, от обжигающей обиды и ярости, которая была хуже любого крика. Но вот что Хёнджину безусловно нравится в Феликсе, так это вечный тихий режим. Может помычать, поквакать и прочие звуки выдать, однако никогда не резанёт слух криком и тем более визгом.       Но шампанское слишком тёплое и липкое. Прежде чем выйти в свет ночи, Хёнджин повернулся.       — Не ожидал столь… экспрессивного проявления твоих чувств, — на губах играла явно саркастическая улыбка. — Я полагал, у нас достаточно развита невербальная коммуникация.       Феликс остановился напротив, его грудь недовольно вздымалась под свободной тканью свитера. Глаза, в которых ещё недавно пылал огонь, теперь метались, ища, где бы найти опору. Или что-то достойное в оправдание. Он сжал кулаки, затем с такой же резкостью разжал, заметно тряхнув. Немного поводил пальцами в воздухе — порой Хёнджину казалось, мужчина придумывает свой язык, до чего абстрактно говорит! — подразумевая явное «ты меня бесишь!».       Хёнджин послушал, какой он плохой, и подался вперёд, сокращая дистанцию. Теперь он совсем близко, его запах почти не перебился запахом шампанского.       — Это было грубо, — наклонился ещё ближе, медово-вежливо продолжая на ухо: — Думаешь, если ты… не можешь говорить, я буду потакать твоим истерикам?       Феликса передёрнуло. Отчего-то слова ранили, как если бы Хёнджин прямым текстом назвал «неполноценным».       Внезапно, в моменте, пока он всерьёз задумался над извинением, ощутил вспышку — кулак врезался в живот. Воздух вылетел из лёгких, Феликс согнулся пополам, хватая ртом кислород. Острая боль пронзила, лишая возможности двигаться, издавать немногочисленные доступные звуки и дышать. В желудке всё перевернулось, закуски с алкоголем вот-вот выйдут…       Подавив порыв, Феликс ощутил, как по лицу потекла горячая, едкая влага. То ли слёзы, то ли пот.       А ещё Хёнджину очень не хватает терпения, умения сдерживаться. Этика, мораль — ноги он вытирал.       Прежде чем Феликс успел окончательно прийти в себя, оказался схвачен за грудки, распрямлён.       — Думаешь, если инвалид, я буду терпеть? — он наблюдал, как мужчина корчится, как пальцы судорожно цепляются за ткань свитера, пытаясь найти опору в мире, который вдруг стал ещё более враждебным. — Равноправие, инклюзия и прочая толерантная херня — мы в прогрессивном обществе, не забывай. Ты не имеешь права так себя вести со мной.       Не на это Феликс рассчитывал, когда просил Хёнджина не заморачиваться, относиться как к обычному, любому другому человеку и в целом быть на равных.       Он вновь согнулся, беззвучно выругался и сжал свитер в месте, где кулак оставил горячий, пульсирующий след. Иногда очень хочется кричать, но ни один тот звук, что Феликс мог издать, не описал бы гамму чувств, не позволил как следует высказаться. Тело сопротивляется, горло сжимается, а глаза застилают слёзы — от бессилия тошнит, даже нормально не ответить. Феликс зажмурился, провёл ладонью по влажному лбу и, шатаясь, опёрся о стену. Прижался спиной, пытаясь отдышаться. Боль вспыхнула и так же быстро отступила, не резала, но неприятно тянула.       — В машину, — бросил Хёнджин, уходя вперёд.       Но Феликс остался на месте: удар отрезвил, безбожно разогнал приятное алкогольное опьянение, зато мутить начало. Да и с выпившим водителем ехать — такое себе. Хёнджин, тем не менее, не собираясь ни долго ждать, ни терять Феликса где-то по пути, сделал оборот, широким шагом вернулся и, угрожая взять на руки, увёл за руку.       Чёрный седан, припаркованный у главного входа, ждал. Тонированные стёкла скрывали от посторонних взоров. Салон наполнен нотами дорогой кожи и холодным, древесным парфюмом, который теперь казался Феликсу удушающим.       Поездка проходила в гнетущем молчании, прерываемом лишь гулом двигателя и, ну нарочно, громкой музыкой, которую Хёнджин выкрутил на максимум. Кого он этим наказал? Сам глохнет, в то время как Феликс лишь ощущает низкие, пульсирующие басы — те ударяли в грудь, щекотали руки. Феликс сидел на переднем пассажирском, сгорбившись, пытаясь найти удобное положение, чтобы облегчить боль в животе, или, может, намеренно вызывая жалость. Каждый толчок машины отдавался неприятным эхом. Он издавал тихие, сдавленные звуки — то простое мычание, то пыхтение, когда очередной особенно резкий поворот машины заставлял согнуться, то неразборчиво возмущался, уверенный, что однажды Хёнджин устроит аварию. Музыка заглушала, делая звуки ещё более неуловимыми, но для Хёнджина, казалось, они были слышны и раздражали, а увеличивать ещё — это лишиться перепонок. Он вёл машину отстранённо, смотря строго вперёд, словно один в салоне.       Но Феликс был и понимал: и игнорирование, и оглушительная музыка, всё это было частью наказания — не дают заявить о недовольстве. Можно попытаться покрутить, убавить звук, но Хёнджина тогда непременно разорвёт. И так по-детски психует; если трогать магнитолу, он точно начнёт драться прямо за рулём. Хёнджину плевать на правила, а у Феликса сердце на каждом повороте, каждой кочке замирает.       Припарковавшись, выскочив на улицу, Хёнджин ощутил, что глушить попытки вывести на диалог музыкой было глупо. Вышел, и на мгновение показалось, что оглох. Но как громко хлопнул дверью Феликс — без задней мысли, иначе не умеет и не понимает, насколько громко закрывает, — вернуло в реальность. Хёнджин молчал вплоть до входной двери, шёл впереди, чтобы не видеть мужчину, который теперь точно семенит для позади.       Хёнджин скинул пальто, разулся и обвёл взглядом свидетельства страсти к творчеству: на полу лежал ковёр с дерзким, абстрактным узором; на стенах странные картины, у странных плоских плинтусов разбросаны карандаши, маркеры, смятые листы бумаги, исписанные эскизами, которые жили своей жизнью.       Феликс снова начал. Слова, которые он не мог произнести, вырывались из него потоком жестов и мимики. Его руки взлетали, пальцы сплетались в узоры, выражая всю гамму скопившегося гнева. Он говорил о несправедливости, об унижении, о той боли, которую ему причинил нерадивый переводчик. Лицо искажалось гримасами, передавая горечь и ярость, которые переполняли в моменте, жесты были резкими, агрессивными… От такого, на самом деле, в глазах рябит.       Хёнджин наблюдал за ним тошнотворно невозмутимо. Он честно пытался понять, что несёт Феликс, но когда тот с головой уходит в эмоции, это почти невозможно. Есть отдельные крепкие словечки, конкретные, уже отпечатавшиеся в мозгу оскорбительные выражения, но не более. Хотя не так оно важно — суть претензии ясна. И чтобы поставить точку, Хёнджин протянул руку, сжал волосы Феликса.       «Я извинюсь и прогнусь, — дыхание опалило шею замершего мужчины. — Но затаю обиду». Слова, обжигающие, проникающие под кожу, предвещали худшее. «В первый же отпуск куплю путёвку в какую-нибудь Бразилию, в Рио-де-Жанейро. Повезу тебя на самую красивую достопримечательность, в оживлённый центр, на площадь перед статуей Христа».              Жесты замерли в воздухе, холодный пот потёк по вискам. Это было… слишком. Слишком детально, слишком зловеще.              «Там я под глупым предлогом заберу вещи, включая средства связи и ключ от номера. Деньги тоже, — голос стал ещё тише, ещё более завораживающим, — и уйду. Оставлю тебя пытаться самостоятельно вернуться в отель. Или вовсе в собственную страну».              Кровь отлила, лицо побелело. Ноги начали подкашиваться, потому что хуже той, что нарисовал Хёнджин, ситуации Феликс и представить не может.              «Как думаешь, скоро выйдешь? — в голосе Хёнджина проскочила издёвка. — Учитывая полное отсутствие слуха, полную дезориентацию в новом месте, незнание языка жестов другой страны, стыд и комплексы, мешающие попросить о помощи?»              Хёнджин отпустил волосы. Феликс врезался в стену, инстинктивно отшатнувшись назад. Боль от удара была ничем по сравнению со страхом, который поразил сейчас.              — Почему ты думаешь, что можешь так себя вести? — голос лишён всякой мягкости. Хёнджин сжал плечо Феликса, основательно прижал к стене, не позволяя снова игнорировать. — О чём вообще ты, блядь, думаешь?!       Прежде чем Феликс успел восстановить контроль над телом, Хёнджин навалился, требовательно впечатался поцелуем. Феликс упёр ладони в грудь мужчины в тщетной попытке оттолкнуть, губы дрожали, когда он пытался подобрать слова, которые всё равно не мог произнести достаточно внятно. Хёнджин был сильнее, тяжелее. Его колено уперлось между бёдрами, раздвинув шире, пальцы сжали член сквозь ткань штанов.       Протест вышел бессвязным мычанием. Феликс с трудом выкрутился, но, пытаясь достаточно дистанцироваться от Хёнджина, споткнулся о собственные ноги. Упал, вцепившись в Хёнджина, ненамеренно увлекая за собой.       Дыхание на секунду перехватило от удара, но боль в спине быстро сменилась жаром дыхания Хёнджина на шее. «Ты такой громкий», — пробормотал, хотя Феликс его не слышал — только чувствовал вибрации на своей коже. Феликс закусил губу, пытаясь заставить посмотреть на себя, шарил по плечам Хёнджина. Но мужчина только наклонился и беззвучно произнес в ключицу так, чтобы движения губ были безошибочно узнаваемы: «Скажи «нет». Феликс вздрогнул, впиваясь ногтями в плечи Хёнджина.       В такие моменты это особенно не смешно. Феликс молчал, но извивался, пытаясь увернуться, вырваться из унизительной ситуации. Он чувствовал, как руки Хёнджина двигаются, как ткань брюк ползёт вниз, и сопротивлялся. Это была борьба не только за физическую свободу, но и за право быть собой, быть услышанным и понятым.       «Сука, — выругался Хёнджин, ведь Феликс начал царапаться. Руки, полные ярости, принялись с новым рвением стягивать брюки. — Ты сам этого хотел, давай, ещё скажи, что нет».       Феликс зажмурился, пытаясь отгородиться от этого ощущения, но оно было невыносимым. Тело Хёнджина прижалось вплотную, придавило; трение ткани, влажное тепло губ на плече — каждое движение напоминало о тщетности сопротивления. И ладно бы беспомощность, хуже невозможность ответить, послать и накричать.       Затем наступил момент — кожа к коже, Феликс чувствовал это — неоспоримую, постыдную искру жара.       Хёнджин почти переступил порог, предвкушая, но Феликс издал особенно громкий стон и как сжал бок! Не ущипнул, а основательно скрутил кожу. Взгляд сразу упёрся в его лицо, тишина, наступившая после отказа, была гуще и тяжелее, чем любая ссора. Руки дёрнулись в воздух, жесты были быстрыми, чёткими, наполненными энергией, которую Феликс не мог и не хотел пытаться выразить словами.       «Я не хочу» — фраза заступорила Хёнджина.       — И что теперь? — внутри вновь начало закипать раздражение.       Хотелось сказать что-то гораздо более резкое, что-то, что заставит Феликса замолчать, подчиниться. Но Феликс не остановился, его пальцы продолжали монолог, и неожиданно для себя Хёнджин узнал, что мужчина видел утром: «Ты себя растягивал». Это откровение, поданное с такой невинностью, искренностью, застало Хёнджина врасплох. Он почувствовал, как краска заливает щёки, как губы поджимаются в тонкую линию. Смущение, что было таким редким гостем на его лице, теперь расцвело ярким румянцем.       Феликс, заметив перемену, сам вздрогнул, с дрожью вдохнул и, приняв решение, оттолкнул Хёнджина. Невесомо, но символично. И Хёнджин, уязвлённый, неожиданно униженный, перевалился, разлёгся на полу, рассматривая лепнину на потолке, которую сам же вручную подкрашивал золотистым. Начал, разумеется, Феликс, он дохуя творческий, но быстро заебался, переложил ответственность на ближнего. Будто у Хёнджина вестибулярный аппарат не такой же слабый, будто психика крепче.       «Ты не меня хочешь, — Феликс забрался на живот Хёнджина и продолжил плавными, обвиняющими движениями изъяснятся: — А выместить плохое настроение. И мне это не нравится».       Хёнджин закатил глаза. Недовольство захлестнуло, но теперь оно было смешано с каким-то странным, неуловимым чувством — может, с оттенком признания правоты Феликса.       — А кто на меня шампанское вылил? — с тем же упрёком парировал. — Прямо в лицо плеснул!       Руки Феликса снова заговорили, но тон изменился. Жесты теперь были не протестом, а отчитывающим вердиктом, уверенным и полным права.       «Ты намеренно переводил какую-то чушь, — как можно громче хлопая, объёмнее рисуя, заявил. — Вечер был важным! Ты знаешь, как мне некомфортно!»       — Безобидная шуточка, — буркнул Хёнджин, но без прежней уверенности.       Он смотрел на Феликса, на почти незаметные в покрытом румянцем лице веснушки, на растрёпанные волосы… На уличающие движения рук. И что-то дрогнуло. Уязвимость, которую Феликс так смело демонстрировал? Усталость от борьбы? Искренность пробилась к совести?       В итоге, поддавшись, он мельком, почти незаметно извинился. Феликс не услышал и, возможно, в пылу своего «танца» не успел прочитать. Простое, короткое «прости».             Хёнджин вздохнул, полностью сдавшись — его мышцы расслабились под тяжестью Феликса, руки безвольно опустились вдоль тела. Феликс замер, уловив изменение дыхания Хёнджина, то, как неравномерно поднималась и опускалась его грудь. Пальцы размеренно скользнули по изгибу ключицы Хёнджина, затем целенаправленно — по груди, вниз по животу, кончик пальцев лениво обводил контуры пресса — ниже — и остановились чуть выше пояса. Феликс не торопился, исследуя каждый сантиметр тела руками и губами, не оставляя ни единого участка без внимания.       Хёнджин выдохнул через нос, сам потянулся снимать брюки и бельё, ведь Феликс слишком тянет. Не терпится ощутить член в себе, не зря же себя растягивал с утра!       Но Феликс тактилен. Ничего не слыша, не имея возможности нормально говорить, прикосновения становятся основным и любимым языком. Каждое касание, поглаживание, объятие или нежное сжатие руки — это не физическое действие, а полноценное высказывание, способ выразить согласие, обозначить просьбу или просто подтвердить присутствие любимого человека. Они служат своеобразной обратной связью, компенсируя отсутствие вербальных сигналов, но что важнее — удовлетворяют фундаментальную потребность в близости и безопасности, которых слишком долго не хватало в жизни. Ощущение тепла, текстуры кожи, ритма дыхания партнера — всё это создает неповторимое чувство комфорта и принадлежности! И желание быть как можно ближе, физически ощущая любимого, затягивает прелюдию.       Феликс будет трогать, целовать, облизывать, пока не надоест ему, пока не заебётся Хёнджин.       Для Хёнджина важен быстрый, эффективный результат. Он не любит затягивать, стремится к действию, к достижению цели: всунул, кончил, разбежались дальше жить. Однако ради Феликса он готов идти на уступки, старается адаптироваться к потребностям, пытаясь привнести элемент прелюдии в их интимную близость. Пока получается сомнительно, но Феликс не жалуется. Потому что раньше бы Хёнджин, стоило переступить порог квартиры, как скинул верхнюю одежду, так и запихал бы член в задницу.       Феликс, в свою очередь, пытается принять прагматичность, сокращает прелюдию как может. Хёнджин уже готов, сам разделся, скинул брюки — остаётся войти. Феликс плюет себе на ладонь, смазывает член: нет времени на изящество, когда ноги Хёнджина уже раздвинуты. Первый толчок медленный — Феликс внимательно наблюдает за лицом Хёнджина, сжимая пальцами его бедра; головка растягивает, Хёнджин выгибается. Феликс наклоняется, прижимая их лбы друг к другу — безмолвный вопрос, — и Хёнджин напряжённо кивает. Феликс толкается глубже, ноги Хёнджина инстинктивно обвиваются вокруг талии, подгоняя войти до конца.       Феликс со свистом выдыхает, наслаждаясь тем, как тело Хёнджина сжимает. Ритм ровный, контролируемый, но он меняет угол, и пальцы на ногах Хёнджина поджимаются. Феликс касается губами влажной скулы мужчины, он знает это место. Хёнджин издаёт звук — Феликс его не слышит, но видит, как напрягается горло, поэтому ускоряется, чтобы Хёнджин и дальше не замолкал. Руки Хёнджина мечутся — сначала к груди Феликса, затем к бокам, — ногти царапают, когда Феликс почти полностью вытаскивает свой член, прежде вновь резко войти. Губы произносят имя, просят «жёстче», а Феликс всё не в ладах с такими требованиями: как-то привык беречь, а не ломать. Но Хёнджин в бережливости не нуждался никогда. Прося «не бойся», он хотел, чтобы Феликс потерял контроль, чтобы его руки стали грубыми, а движения — безжалостными.       Хёнджин закрывает глаза. Растяжение почти не доставляет дискомфорта, но напоминает, что Феликс не маленький. А о тактильности напоминает Феликс, когда лезет целоваться, и Хёнджин подставляет шею и челюсть, щёки… Феликс замедляется, закусывает зубами нижнюю губу Хёнджина, слегка оттягивает. Хёнджин чувствует вибрации его стонов больше, чем слышит; его бёдра стремятся к трению, к тому, как Феликс медленно и глубоко проникает, а затем внезапно становится поверхностным.       Темп изнурительный, Феликс трахает так, словно пытается что-то доказать, и Хёнджин больше не может на него злиться. Как, когда он всем естеством чувствует усилия Феликса? Рука тянется между телами, чтобы обхватить член. Два, три движения — Хёнджин кончает, выгибаясь.       Толчки Феликса теряют ритм, живот напрягается, и голова Хёнджина запрокидывается назад. Хёнджин замечает характерное напряжение в плечах мужчины, рот приоткрыт, брови нахмурены — он жадно глотает воздух. Хёнджин как в первый раз с любопытством наблюдает за ним. Бедра пару раз врезаются, прежде чем он замирает глубоко внутри. Тепло разливается, и Феликс обрушивается сверху. Хёнджин, на мгновение расчувствовавшись, покрепче обнимает.       После небольшого перерыва пальцы Феликса нашли первую пуговицу на рубашке Хёнджина. Он начал расстёгивать одну за другой.       — Прости, — провибрировал Хёнджин, и Феликс воровато замер с последней не поддававшейся пуговицей. — Переборщил. И физически, и… — он замолчал, подбирая слово, — психологически. Шампанское мне в глаз попало, жжение малоприятным было, а реветь — не по-мужски. И это мой любимый галстук. Ты меня не столько физически, сколько морально покалечил.       Удар в живот ещё отдавался саднящим дискомфортом где-то глубоко внутри, но это было неважно. И сам знал, что заслужил; Хёнджина иногда перекашивает, но первым он драться не начинает, надо просто держаться и не переводить словесные ссоры в физическое взаимодействие. Да и не в ударе дело: не боится Феликс Хёнджина. Не боится, что тот бросит в чужой стране.       Он закончил расстёгивать рубашку и, наконец выйдя из мужчины, лёг рядом. Феликс намеревался полежать ещё, используя руку Хёнджина как подушку, но тот начал подниматься, снимая остатки одежды.       — Скидывай шмотки. Я стирку поставлю.              Феликс резво последовал примеру — сел, его руки взметнулись в воздух, жесты стали широко амплитудными, сбивчивыми.              «Я сам хотел!», «Это же я виноват!» — Хёнджин наблюдал за ним, прищурившись, будто всё не мог прочитать мелкий текст.              — Изначально это я тебя провоцировал, — великодушно признал. — Ты забавно злишься. Но, кажется, я перегнул. И вообще, я рассчитывал, ты дашь отпор.              Руки медленно опустились, покуда Феликс не знал, что ответить. Обида теплилась где-то внутри, но она не была острой.       «Будто с тобой тягаться просто».       Хёнджин закатывает глаза, кладёт ладонь Феликсу на макушку.       — У любого человека есть две кнопки, — он потрепал мужчину по волосам. — На затылке — выключения, между ног — ликвидации. Ну и если метить в лицо, тоже что-нибудь интересное выйдет.       «Бред», — лаконично, одними губами выговорил.       — А если маньяк нападёт?       «Всё равно», — чуть громче и разборчивее произносит.       — Если будут грабить? — тон стал резче. — Убивать? Насиловать?       Феликс смерил нечитаемым взглядом, открыл рот, но закрыл, не сказал ничего.       «Я не бью людей».       — Если ты не борешься за себя, значит, не против! — с ходу взъелся Хёнджин. — А если ты не против, что тебя насилуют, это измена.       И, казалось бы, не прикопаться: логика и последовательность на месте. Однако руки Феликса незамедлительно подлетели, утверждая, что глупости это всё и не может он ударить любимого человека.       И всё же не на помойке себя нашёл, инвалид, но ходячий, а это дорогого стоит, позволяет выйти из осточертевшего диалога, что Феликс и делает. Почти бежит от дерьмового характера, сомнительной философии и не пойми откуда взявшейся ревности, но их обладатель держит, и Феликс, не выслушивая, где и в чём, по мнению Хёнджина, не прав, радуется, что глухой. Если не обернуться, то и не понять, что там не устраивает.       Пусть хоть матом, хоть во всё горло — Феликсу ни горячо, ни холодно. Украдкой подглядел пару раз, и когда Хёнджин выдохся, повернулся. Одна беда — Хёнджин смотрит, будто чего-то ждёт. Ответа? Комментария? Феликс не смотрел. Понятия не имеет, о чём тот говорил. Для верности пообещал, что в следующий раз ударит, обязательно засадит коленом в пах, и опустил глаза, разглядывая ногти. А после сообразил:       «Завтра… — и Хёнджин, собиравшийся отвернуться — душу уже отвёл, снова обратил внимание. — Я покормлю тебя?»              Хёнджин выгнул бровь.       — В ресторан зовёшь? — спросил, слегка вытягивая гласные, хотя ни тон, ни интонация не имели смысла. — На свидание, что ли?              Феликс резко кивнул, снова опустил голову, морщась и стыдясь того, что Хёнджин слишком быстро угадал.       Хёнджин пожал плечами, и Феликс снова что-то старательно семафорит — когда он делает это нервно и размашисто, местами не доводя до логики, Хёнджин мало что понимает, но всегда делает вид, что знает перевод.              — Что я хочу? — переспросил, и Феликс закивал. Хёнджин скорчил задумчивый вид, поскрёб щёку и поднял с пола свои брюки. — Мясо и какое-нибудь дорогое вино. Не хочу сидеть в уличной палатке, своди в нормальный ресторан, — без проблеска смущения выкатил пожелание. — Всё равно ты зарабатываешь раз в десять больше меня.              Феликс фыркнул, его руки дёрнулись вперёд, жест был быстрым, но в глазах не было прежней ярости. Только лёгкая досада и, возможно, облегчение. Хёнджин рассмеялся — тихо, но искренне. Этот вид, такой редкий и неожиданный, заставил Феликса замереть на полужесте.              — Ты… — плечи сами опустились, Хёнджин ссутулился и, прикидывая, хочет ли знать ответ, почесал лоб, — действительно думаешь, что я способен бросить тебя где-нибудь в Рио?              Феликс поводил ладонью в воздухе и потянулся, придерживаясь за поясницу. Сам подошёл, чтобы коснуться лица Хёнджина.              «Нет, — а после слабой пощёчины движения вновь наполнились негодованием: — Но ты иногда такой невыносимый!»              Хёнджин рассмеялся отчётливее, бросил вещи, чтобы обнять Феликса.              — Я знаю. Но и ты тоже.              «Надо сходить к офтальмологу. Завтра?»              Феликс тут же поставился на пол.       — Извини, я тебя не понимаю, — закрепляя озадаченное выражение на лице, Хёнджин отстранился и начал поднимать одежду с пола. За что получил ощутимый толчок в плечо. — Не надо покупать мне новый галстук, я постираю этот, — и, чтобы закончить диалог, отвернулся. Но теперь уже Феликс обнял его, крепко сжал талию. — Не сентиментальничай, лучше поесть приготовь. На закуски, в отличие от алкоголя, поскупились… Доставка? Феликс, что угодно, просто сделай уже, и сними одежду! Я хочу есть и спать, а машинка ещё два часа крутить будет.