Центр любого происшествия

      В баре душно и плохо пахнет даже для Нандора, который привык к самым отвратительным человеческим запахам. В полумраке тесной комнаты его то и дело ослепляет какая-то вспышка — то элемент чьей-то вычурной блестящей одежды, то диско-шар, который Нандор мечтает вырубить одним взмахом руки. Но если он так сделает, неизбежно начнутся разбирательства, в которых Гильермо будет вынужден выступать в качестве адвоката дьявола, оправдывая его ничем не мотивированную вспышку гнева. Это Гильермо точно не понравится, да и Нандор не уверен, что тот в своём состоянии «абсолютной невменяемости» с этим справится.       Несмотря на то, что Гильермо всё время находится на отдалении, Нандор не теряет его из вида. Вот и сейчас видит, как тот пробирается через толпу, хихикая и извиняясь, чтобы добраться до него. Он весь такой расслабленный и замедленный, как будто у него в запасе есть несколько сотен лет жизни, а не несколько десятков. Когда Гильермо оказывается рядом, он накидывает Нандору на шею гирлянду и кричит на ухо, перекрикивая музыку:       — Она золотая, как все эти ваши сокровища из вашей родной древней страны.       Гильермо это кажется жутко смешным, и он сгибается пополам. Бокал в его руке кренится в сторону, и Нандор нетерпеливо забирает его, пока его меховой жилет не пал жертвой мартини средней степени паршивости.       — По-моему тебе уже хватит, — морщится Нандор, потирая шею.       Гирлянда чешется и колет шею, и у него ни одной причины не швырнуть её на пол прямо сейчас. Но Гильермо просчитывает его порыв и хватает за руку, останавливая. В точке касания сосредотачивается тепло и только установившееся между ними хрупкое доверие, и Нандор не рискует отдёрнуть руку.       — Всего одно фото, хорошо? — предлагает Гильермо, свободной рукой подзывая фотографа, а другой продолжая удерживать чужое плечо.       Нандор абсолютно точно не может почувствовать сквозь мех тепло ладони Гильермо, но она обжигает своей уверенностью и крепкостью. Даже если бы Нандор попытался, не смог бы из неё вывернуться. Внутри таких маленьких, но красноречивых жестов и заключена ДНК Ван Хельсинга в крови Гильермо. Она наверняка нашёптывает ему обездвижить и убить вампира, но Гильермо плохо трактует голоса предков, поэтому тащит Нандора фотографироваться.       Вспышка ослепляет, и Нандор скалится в камеру. Гильермо это только пуще веселит, и, прежде чем забрать у фотографа проявившийся снимок, он адресует Нандору абсолютно счастливую улыбку. Хотел бы Нандор, чтобы от такой улыбки к его горлу подступил рвотный рефлекс, но вместо этого он чувствует щелчок по одному из рёбер, который отдаётся эхом в пустой грудной клетке. Это напоминание о том, что как бы сильно он ни ненавидел свои чувства, они всё ещё в нём. И всё ещё влияют на его поведение. Особенно сейчас, когда он выпил двух пьяных в стельку людей. Вероятно, они были ещё и накурены, иначе Нандор не может объяснить сосущее под ложечкой желание убраться отсюда подальше.       — Гильермо, нам нужно домой, — кричит Нандор, пытаясь заглушить музыку. — Домой!       Он стучит по несуществующим часам на своей правой руке, потом показывает вверх, как если бы под потолком бара зашло солнце, корчится, будто сгорает в жутких муках, а потом кивает на выход. Но вместо ответа или хотя бы восхищения талантливой пантомимой, Гильермо протягивает ему получившуюся фотографию. В лихорадочно скачущих лучах Нандор ничего не может разглядеть на снимке, кроме двух расплывшихся силуэтов. Но всё равно изображает восторг, лишь бы отсюда убраться.       — Да-да, восхитительное фото. Можем повесить его в гостиной над камином ДОМА.       — Ладно, я понял, — сдаётся Гильермо. — Как всегда ломаете кайф, ничего нового. Только расплачусь в баре.       — Будь уж так добр.       Нандор пробирается к выходу через скользкую толпу потных тел, огрызаясь и пытаясь минимизировать касания. Музыка долбит по ушам, в воздухе пахнет похотью и блевотой, и огни ночного города, сочащиеся из двери, кажутся спасением. Он только единожды оглядывается назад, чтобы убедиться, что Гильермо не намерен хлестать алкоголь дальше и одаривать своим искрящимся взглядом окружающих. Но тот, как и обещал, стоит на баре и подсчитывает итоговую сумму со всей присущей ему дотошностью.       Когда поток загазованного воздуха бьёт в лицо, Нандор облегчённо выдыхает и срывает с себя золотую гирлянду, кидая её в кучу других выброшенных украшений. Прохладный осенний ветер едва касается кожи и снова устремляется вверх в небесную бездну. Если бы Нандор был один, он бы обратился в мышь и улетел домой, рассекая холодную ночь. Но Нандор не один — и это его проклятье, и его…       — Я очень-очень пьяный, — выдыхает Гильермо, вываливаясь из клуба.       Он спотыкается о единственную ступеньку и чуть не валит с ног охранника. Нандор корчит извинительную гримасу и крепко обхватывает Гильермо за плечи. От него тоже пахнет потом, блевотой и даже похотью, что особенно с ним не сочетается, но всё-таки сильнее всего он пахнет собой. У Нандора нет определения этому запаху, также как нет определения запаху их пышущего древностью особняка или уютного атласа своего гроба. Он просто знает, что этот запах — своеобразный маяк, корректирующий его курс даже сквозь плотную завесу других ароматов.       — О, я прекрасно вижу, насколько ты пьяный, Гильермо. Нет никакой нужды об этом рассказывать.       Когда Гильермо делает первый шаг, его качает из стороны в сторону. Только хватка Нандора удерживает его от того, чтобы встретиться лицом к лицу с асфальтом. Гильермо, конечно, отважный воин, но Нандору сдаётся, что в этой схватке победа будет за серым бездушным нечто, утыканным расплющенными жвачками. Поэтому он терпеливо подталкивает Гильермо туда, где можно вызвать такси и тщательно сдерживает раздражённые выдохи. Но выходит у него это из рук вон плохо.       — Ну и чего вы корчитесь? — спрашивает Гильермо, который вообще-то даже не видит лица Нандора. — Могу я хоть раз в жизни напиться?       Одна нога Гильермо идёт влево, другая вправо, и Нандор возвращает его в вертикальное положение, а себя отчаянно пытается удержать в ментальном равновесии. Гильермо, и правда, имеет право напиться. Во-первых, потому что он самостоятельный и взрослый человек, а во-вторых, потому что их больше не связывают какие-либо иерархические отношения. Они просто друзья с грузом многолетних неравных отношений за плечами. Они ведь именно это сегодня отмечали, так? Когда они собирались в бар, Гильермо сказал, это будет их первая официальная дружеская посиделка. Если бы Нандор знал, что это посиделка будет включать в себя, он бы точно отказался.       — И вообще, — продолжает Гильермо, прислоняясь к фонарному столбу. — Я потерял работу, я обязан напиться.       — Ты рассказываешь об этом тому, кого ты собственноручно уволил вот этими своими маленькими потными ладошками?       Гильермо сопит и передёргивает плечами, упрямо вырываясь из хватки Нандора. Он может сколько угодно выговаривать Нандору, что он самое эгоистичное существо на свете и до последней капли крови будет биться за исполнение своих прихотей, но правда в том, что Гильермо даже не вступает в эту битву. Если он не получает того, чего хочет, он просто это берёт. А средства для Гильермо не важны. Захочет он, чтобы его обратили в вампира, так без всяких терзаний совести пойдёт вместо своего мастера к абсолютно чужому, ещё и до безобразия юному, вампиру.       Холодный ветер подхватывает завитки на лбу у Гильермо, и швыряет их из стороны в сторону. На лбу у него маленькие капельки испарины, как если бы он мёрз после духоты клуба, а между бровей закладывается морщинка, свидетельствующая о том, что он отчаянно старается придумать какой-то едкий ответ. Если бы Нандор на него обижался за всё его упрямство, самоуправство и совершенно не подобающий смертному человеку характер, он бы так и оставил его дрожать на промозглом ветру у столба около рекламного объявления о дезинфекции домов от крыс. Но Нандор не обижается, поэтому снимает свой меховой жилет и протягивает Гильермо.       — Ты замёрзнешь и заболеешь, — поясняет он на недоверчивый взгляд Гильермо. — Потом будешь кашлять, чихать и издавать все эти… отвратительные звуки.       Нандор снова смыкает ладони на плечах Гильермо, оборачивая вокруг них жилетку. Полы волочатся по грязному асфальту и собирают пыль со столба. В жилетке Гильермо выглядит как утопающий в белой пыльце нелепый шмель. Но не скидывает, и на том спасибо. Только почему-то сверлит внимательным взглядом в упор.       Когда так настойчиво смотрят, Нандор обычно шипит или сразу переходит к словесным угрозам разобраться с наглецом. Но когда так смотрит Гильермо, Нандор способен только отстранённо рассматривать его в ответ, подмечая вспыхивающие в глазах напротив вспышки фар. Это точно что-то вроде гипноза, приобретённого от крови Ван Хельсинга, не иначе.       — Вы же опять это делаете, — резюмирует Гильермо.       — Опять делаю что?       — Опять пытаетесь мне типа… покровительствовать.       Нандор качает головой, не зная, что ответить. Ещё какое слово Гильермо выбрал, вытащил его из-за горизонта своей нетрезвости, и теперь смотрит на него, победоносно задрав голову. А между тем Нандор знает, что перед глазами у него всё расплывается, потому что очки Гильермо отдал ему на хранение ещё на входе в бар. Но тот, очевидно, не нуждается в них, вполне уверенно привалившись к столбу и укутавшись в меховую жилетку с чужого плеча.       — Не переживай, — фыркает Нандор. — Как только мы попадём домой, и ты перестанешь рисковать расшибиться об асфальт или умереть от переохлаждения, я перестану делать, что бы ты там ни думал, что я делаю…       — Нет, я просто хочу прояснить, — упрямится Гильермо. — Что хоть я и потерял работу, я всё ещё полностью состоятельный… и самостоятельный. И буду вам платить аренду за своё проживание. Никаких просрочек.       Вот что Гильермо волнует, так? Пахнущие железом бумажки, которые Нандор легко получит с помощью пары секунд гипноза. И совсем не волнует, что этот вечер, который Гильермо нарёк «их первым дружеским вечером» они провели в противоположных концах клуба, планомерно пьянея и не говоря друг другу ни слова. Скорее бы оказаться дома и забыть обо всём в темноте своего гроба.       — Мне плевать, делай как знаешь, — отмахивается Нандор, вскидывая руку, чтобы призвать такси.       Машины громко гудят, переговариваясь, ветер распаляется и хлещет по щекам, а из клуба слышны звуки неутихающего веселья. Но весь этот фоновый шум, непрекращающимся потоком бьющий по ушам, не заглушает смешливое хмыканье. Гильермо откинул голову на столб и смотрит таким довольным взглядом, будто обладает секретным знанием, добытым абсолютно незаконным путём и не будучи пойманным. И Нандор, правда, собирается огрызнуться и стереть с его лица эту улыбку, но вдруг свет проезжающей машины ложится на щёки ярким росчерком. На них ямочки, на которые Нандор раньше внимания не обращал. Это у всех смертных так или только у Гильермо?       — Ладно, я понял, вам абсолютно точно плевать на меня и все мои поступки, — улыбается Гильермо и прикрывает глаза. — Совсем-совсем.       Он повторяет то, что сказал Нандор, но делает это так, что она приобретает абсолютно противоположное значение. В груди Нандора разливается тёмный дым, такой же, как перед превращением в мышь. Он заполняет собой грудную клетку, опаляя её изнутри, будто кто-то заставил его залпом выпить целый графин святой воды. Снаружи кожу обжигает холодный воздух, и этот контраст заставляет Нандора хватать воздух, который вообще-то ему не нужен и который будто может его спасти. Горечью на языке рождается спасительный едкий комментарий, который он спешит выплюнуть в Гильермо:       — Если ты думаешь, что…       Его прерывает высокий визг тормозов. Он вспарывает барабанные перепонки и грудную клетку, расставляя приоритеты. Холодные росчерки воздуха режут по коже. Зрение сужается до единственного, что имеет значение. Нандор видит только Гильермо. Он выбрасывает вперёд руку и хватает его за шиворот. Один рывок в сторону, и Нандор снова стоит на ногах, перекатываясь с носка на пятку. Правая рука утопает в мехе его жилетки, а левая придерживает Гильермо за спину.       Мир снова расширяется до привычных размеров и наполняется звуками и образами. Машины сигналят, гомон людских голосов сбивает с толку, а свет фонаря прерывисто и болезненно мигает. Столб смят в металлическую гармошку и накренился в сторону, и по нему сползают разодранные в клочья объявления. На том месте, где стоял Гильермо, выдыхает дым искорёженный капот машины.       Дверь со скрежетом открывается, и из неё вываливается мужчина. Он отползает на четвереньках в сторону и задирает голову вверх, пытаясь сфокусировать взгляд. Предпринимает попытку встать на ноги, но его швыряет обратно на асфальт. Мужчина обхватывает ладонями голову и с надрывом спрашивает:       — Зачем ставить тут этот фонарь? — а потом икает, мотая головой из стороны в сторону.       Нандор размыкает ладони, оставляя Гильермо стоять позади и выступая вперёд. Он скалится и шипит, не имея ни малейшего понятия сколько людей вокруг него. Вдрызг пьяный водитель чуть не убил самого отважного и смелого человека, которого Нандор когда-либо знал. И только принцип талиона: око за око, жизнь за жизнь, может искупить его вину. Глаза Нандора вспыхивают красным, он готовится к прыжку и вдруг…       Вокруг его запястья смыкается ладонь. Ещё до того, как обернуться, Нандор знает, кто пытается его остановить. Волосы у Гильермо взлохмачены, цветастая рубашка порвана на плече, а полы жилетки из серых стали полностью чёрными. А ещё он напуган, но не тем, что случилось, а тем, что может случится.       — Тут сейчас будет полиция, нам не нужны… проблемы.       Из прохладной ночь становится ледяной, когда Нандор отступает назад, скрежеща зубами. Он чувствует рокочущее внутри неудовлетворение и только внимательный взгляд Гильермо удерживает его от того, чтобы хотя бы пнуть пьяного водителя.       — Я бы убил этого придурка, — рычит Нандор, когда они проталкиваются через толпу. — Разорвал бы его на кусочки, потом бы сшил их заново, воскресил его и снова разорвал бы на кусочки.       Люди хлопотливо спрашивают у Гильермо о самочувствии, а он только отмахивается от их вопросов, как от чего-то пустякового. Нандор видел, какая вмятина осталась на столбе, и не сомневается, что смертное тело не пережило бы таких метаморфоз. Но когда он пытается обличить свои переживания в вопрос, горло у него сводит судорогой. Он оставляет другим беспокоиться о Гильермо, а сам обращает свои переживания в ярость, придумывая всё больше новых способов убийства пьяного водителя. Эти слова жгутся на языке и рвутся наружу. Когда они выбираются из толпы, Нандор готовится выплюнуть их в промозглый воздух, но Гильермо опережает его.       — Это было почти как в «Сумерках», — и тут же поясняет. — Знаете, фильм такой есть? Про вампиров. Там есть точно такая же сцена, где…       — Надеюсь, это триллер, — перебивает его Нандор. — Потому что я бы с удовольствием оторвал тому типу голову, подвесил её на столбе, а тело заставил бы вечно ходить вокруг до скончания времён.       — О, замечательно, — фыркает Гильермо. — А я бы с удовольствием послушал ещё пару сотен вариантов убийств.       — Мне кажется или в твоём голосе есть недовольные нотки?       — Никаких ноток, просто я восхищен тем, как умело вы делаете себя центром любого происшествия.       — Спасибо, Гильермо, — по заслугам оценивает Нандор чужую внимательность. — Я тренировался этому долгие годы.       А ещё он долгие годы кропотливо выстраивал стену, огораживающую его от смертных. Не позволял сочувствию пробраться в свои мысли, памятуя о том, что смертные здесь всего на мгновение, а он — навсегда. И всё-таки он не удерживается от одного быстрого взгляда на Гильермо. Тоненькая полоска крови на виске и расцветающий на щеке синяк. Всё могло бы быть намного хуже. Когда Нандор представляет насколько хуже, внутри него вновь вспыхивает только затухшее пламя.       — А если бы я там умер? — вдруг спрашивает Гильермо.       Вопрос подкидывает в огонь топливо, и тот взметается до самого пищевода и обжигает гортань. Нандор всего на мгновение зажмуривает глаза, справляясь с болью, и под веками вспыхивает альтернативный исход событий: Нандор отвлекается на вспышку фар и не успевает оттолкнуть Гильермо. Капот вжимает его мягкое тело в столб, заставляя конечности нелепо обвиснуть в разные стороны. У Гильермо больше нет запаха, нет ямочек на щеках и нет раздражающей манеры стоять на своём. А Нандор жив и ещё столетия будет помнить последние мгновения их общей истории. Что бы он тогда делал? Что бы он делал, если бы последними сказанными им Гильермо словами стала ложь о том, что Нандору на него плевать?       Нандор хмурится, прогоняя фантазию и возвращаясь в реальность. В этой реальности он достаёт из кармана очки и протягивает их Гильермо, не собираясь отвечать на его глупый гипотетический вопрос. Нандор запрещает себе задерживать касание на запястье Гильермо даже на секунду. Даже если для этого касания у него есть стройное рациональное оправдание — он просто проверяет его пульс.       — Я бы лежал там мёртвый, — продолжает наступление Гильермо. — А вы бы тогда оторвали голову этому водителю, как мечтаете, сняли бы с меня свою меховую жилетку и просто ушли бы, да? У вампиров ведь так принято поступать со своими фамильярами?       Нандор хочет возразить, что Гильермо уже давно не просто фамильяр, а его друг. И что даже когда тот был просто фамильяром, Нандор бы никогда так с ним не поступил. Но Гильермо надевает очки, и свет фар отражается в стёклах, ослепляя Нандора и заставляя оставить свой порыв. Вспыхнувшие огни скрывают коричневый цвет глаз Гильермо. Не цвета прогнившего от старости дерева, а цвета изготовленного на заказ первоклассного гроба. За годы в вампирском обличье Нандор научился наслаждаться теми стадиями, которые проходит человеческий взгляд, когда меркнет. Но его ужасает мысль о том, как медленно и неудержимо свет будет покидать ореховые радужки Гильермо.       Из его близкого человека он превратится в безликую строчку среди других имён, упоминаемых в криминальной хронике. Пока его бездыханное тело будет соскальзывать вниз по столбу, его обступит любопытная толпа, причитающая о краткости его жизни и преждевременности смерти. Один из бездомных стащит у него бумажник, в котором будет лежать их с Нандором общая фотография. А желающий запечатлеть трагичный момент журналист наступит на мягкие кудрявые завитки Гильермо. И ничему из этого Нандор не сможет помешать. Он будет стоять всего в нескольких метрах, парализованный болью от крошащихся вовнутрь рёбер. Потому что то, что поддерживало в них жизнь, теперь мертво.       «Но этого всего нет. Это всего лишь фантазия. Это всё не по-настоящему», — хватается Нандор за судорожную мысль. Гул машин перекрывает гробовую тишину внутри и гонит его вперёд, заставляя ускорить шаг. Выхлопные газы машин загрязняют воздух, как Гильермо загрязняет его мысли ужасами, которые не случились. Зачем он это с ним делает?!       — Что тебя не нравится? — рычит Нандор. — Я спас тебя от этой адской машины, разве это недостаточно явно указывает на мою к тебе благосклонность?       — Ого, спасибо за вашу благосклонность после шестнадцати лет службы вам! Для меня это так много значит.       Гильермо придирается к словам, перевирает их и всё это делает на нетрезвую голову. Даже будучи трезвым Нандору сложно состязаться с его речевыми оборотами, а уж теперь он может только шипеть от бессилия и непонимания. Он с трудом удерживается от того, чтобы просто схватить Гильермо за шкирку и взмыть в ночное небо. Пусть он бы и не назвал полёт в нетрезвом виде безопасным поступком, но безлюдный переулок, в который они сворачивают, так и шепчет ему о его приемлемости, учитывая обстоятельства. Но как только Нандор делает шаг к Гильермо, собираясь осуществить свой план, тот отступает назад.       — Знаете, почему я не смог быть рядом с вами в баре? Да потому что как только я пытаюсь быть с вами искренними, как только я проявляю хоть какие-то человеческие эмоции, вы корчите вот эту вашу недовольную рожу! — Гильермо тычет пальцем в его грудь. — А я устал быть терпеливым придурком, который пытается добиться расположения наглого, заносчивого, эгоистичного идиота.       — Поосторожнее со словами, Гильермо.       — Да я почти два десятилетия был осторожным со словами! Теперь я отказываюсь их подбирать.       — Хорошо, без проблем! — всплёскивает руками Нандор, и его слова эхом разносятся по переулку. — Тогда я тоже буду говорить всё, что думаю.       — Вы и так всегда говорите, что думаете.       — Нет! Я ещё не говорил тебе, что ты наглый, заносчивый...       — … и эгоистичный идиот, вы серьёзно? — истерически усмехается Гильермо. — Вы крадёте слова, которые я сказал секунду назад? Сначала мой бойфренд, потом работа, а в завершение своими признаниями в дружбе вы крадёте моё сердце, а после разрываете его на куски своим равнодушием!       Слова Гильермо громыхают между ними и ещё долго не желают затихать. Гильермо смотрит на него смелым открытым взглядом, в котором если и осталась пелена после алкоголя, то в полумраке переулка она почти незаметна. Щёки у него раскраснелись, и с трудом верится, что всего полчаса назад их украшали ямочки. Ноздри раздуваются, а плечи раздаются в стороны, будто Гильермо готовится то ли к нападению, то ли к обороне. Хочется как следует встряхнуть его и заорать на ухо: «Судьба свела нас, чтобы мы стали лучшими напарники в мире, ты что, забыл?». Но вместо этого Нандор терпит поражение в попытке успокоить бушующее внутри пламя, и оно вырывается наружу едкими словами.       — Так может тебе найти кого-то другого? Кого-то, с кем твоя дружба не будет напоминать смердящий кусок дерьма, который ты зачем-то продолжаешь жрать?       — Может, и стоит, — кивает Гильермо. — Если вы настолько трусливы, что предпочтёте вечно бегать от любых чувств и привязанностей.       Не зная, как ещё дать волю эмоциям, Нандор замахивается и пинает картонные коробки под ногами. Коробки неожиданно визжат на него в ответ, и оттуда выпрыгивает раздувший спину енот. Он злобно фыркает на них и шипит, а потом со всех ног улепётывает вглубь переулка и скрывается в темноте. Шуршание его лап отдаётся эхом по стенам в переулке, и Нандору кажется, с этим звуком испаряется только недавно установившееся между ними доверие. Он не хочет его терять, но и совершенно отчаялся в попытке понять, что между ними не так.       — Что ты хочешь от меня? — обречённо спрашивает Нандор и возвращается к началу разговора, когда всё покатилось к чертям. — Хочешь, чтобы я сказал, что меня ужасает твоя способность умереть от чего угодно? Да, на все сраные триста процентов.       — Но я ведь не собираюсь умирать, — не отступает Гильермо.       — Ты предпринял очередную попытку тридцать минут назад! Спасибо, что дашь мне передохнуть хотя бы ближайший час.       Другие вампиры взяли себе за развлечение делать ставки на то, как именно Гильермо умрёт. Надья говорит, что он точно утонет. За год, что они провели вместе в Лондоне, она узнала, что Гильермо не умеет плавать, и поэтому каждую неделю добавляет к списку вероятных смертей новый вариант утопления. Ласло ставит на падение с высоты, и Нандор подозревает, что это связано с тем, как часто Гильермо ровняет кусты во дворе, стоя на шаткой лестнице. И только Коллин Робинсон предполагает «самую скучную смерть из всех возможных» и каждые несколько недель, когда удаётся выловить Нандора наедине, устраивает часовую лекцию о новой человеческой болезни, от которой вероятнее всего скончается Гильермо.       Нандор с поддельным интересом слушает лекции Колина, поддакивает Ласло и смеётся вместе с Надьей, но внутри него ультразвуком мечется ужас. Он знает, что все они просто шутят. Что у них никогда не было фамильяров, которые бы служили им достаточно долго, чтобы их отношения переросли все возможные фамильярские границы. Но ещё ему до странного завидно, что они не знают этого чувства. Не знают ощущения, когда существование того, кто тебе дорог, длится меньше вспышки на карте твоей бессмертный жизни. И как после этого Гильермо смеет обвинять его в равнодушии?       Гильермо должен отступить. Он ведь получил, что хотел, так? Он услышал о своей важности, он уже вытащил клещами страхи, о которых Нандор не собирался заикаться. И сейчас самое время прекратить этот неловкий, скребущий внутри болью разговор и выйти на главную улицу. Дождаться такси, доехать до дома в полном молчании, а там разойтись по своим комнатам и сделать вид, что этого вечера не было. Но Гильермо не слышит его молчаливой капитуляции, а потому продолжает наседать.       — Какая разница, когда я умру? — вкрадчиво спрашивает Гильермо. — Через день, год или двадцать лет? Вы ведь даже не даёте нам шанса.       Нандор понятия не имеет, о каких шансах говорит Гильермо. У него перед глазами только процентные вероятности смерти, о которых Колин Робинсон рассказал ему с единственной целью, высосать из него побольше энергии.       — Я как будто уже умер для вас, — Гильермо делает к нему шаг навстречу, и полы мехового жилета волочатся по полу. — А я всё ещё… здесь?       — Я знаю, что ты здесь, Гильермо, — выдыхает Нандор, лихорадочно пытаясь удержать его на месте. — Я чувствую, как сильно от тебя воняет перегаром и чьими-то сладкими духами.       И как сильно и часто колотится твоё сердце. Как шумно между губ вырывается дыхание. И как непростительно тихо и беззвучно ты просишь о том, что после твоей смерти разобьёт меня на мельчайшие части. Оставит на долгие тысячелетия безутешным вампиром, который был счастлив всего несколько мгновений и поплатится за это безутешным горем на оставшиеся столетия жизни.       — Я прямо перед вами, — выдыхает Гильермо, отделяя каждое слово.       Он смотрит на Нандора, и в его взгляде одновременно и надежда, и сожаление, и отчаяние, и нежность, которой Нандор боится больше всего на свете, потому что именно она оставляет после себя самую большую горечь и боль. В глазах напротив отражаются все их совместные годы, все пожелания спокойной ночи и все случайные касания, вплоть до сегодняшних. Они перемешиваются с неоновым светом вывесок, с пролетающими мимо фарами и с удивлённым взглядом Нандора, когда Гильермо порывисто хватает его за плечи и дёргает на себя.       Это не нежное касание губ, а бесспорный акт капитуляции, который он заставляет Нандора подписать. Гильермо цепляется пальцами за ворот рубашки, и его костяшки касаются подбородка Нандора. Щетина скребёт по ним, рискуя оставить целую россыпь царапин. Мало их, совместная жизнь и так оставила на Гильермо столько шрамов, и вот ещё один.       Нос Гильермо обжигает его собственный, ресницы дрожат на щеках, а глаза плотно зажмурены. Это неожиданное нападение застаёт Нандора врасплох, не оставляя ему шанса на победу. Но правда в том, что даже будь у Гильермо в руках осиновый кол, Нандор бы не стал ему сопротивляться. Это понимание обжигает изнутри и обезоруживает, заставляя выверенную имитацию дыхания сбиться с такта и удивлённо выдохнуть в губы Гильермо. Всего на мгновение Нандору кажется, что он смертный. И ему совсем не страшно умереть, если Гильермо будет рядом.       Но Гильермо вдруг отшатывается от него, чуть не спотыкаясь об коробки. Он касается своих губ кончиками пальцев, судорожно хватает холодный воздух и выглядит так, будто его ударило током. Нандор смотрит на грудную клетку напротив, туда, где у Гильермо заполошно и панически бьётся сердце и чувствует, как эти удары отдаются громовым эхом в его собственной пустой грудной клетке. Они звучат громче столетий его одиночества, громче его страхов и громче любых рациональных доводов, в приведении которых он отлично преуспел за годы практики.       — Я очень пьяный! — выкрикивает Гильермо абсолютно трезвым голосом.       — Я тоже пьяный, — поднимает Нандор руки вверх, как если бы собирался выставить белый флаг.       — Тогда мы можем поговорить завтра. Когда оба протрезвеем?       — Мг-м.       Они могут много разговаривать, Гильермо это любит, Нандор знает. Он вообще много чего знает о Гильермо, чего бы предпочёл не знать. Потому что каждое это знание в конечном итоге выходит на него самого. Знание о том, что у того в крови ДНК Ван Хельсинга, и всё-таки он всегда на стороне Нандора. Знание о том, какого именно ответа Гильермо ждал, когда спрашивал «чем бы Нандор хотел заняться, когда камер рядом больше не будет». И знание о том, что Гильермо так и не выкинул собственноручно сшитого игрушечного Нандора, и тот так и стоит у него на одной из полок. Все эти факты Нандор много лет подряд толковал как знаки всесторонней преданности Гильермо. Но сквозь призму пусть пьяного, пусть случайного и импульсивного поцелуя он смотрит по-другому на всю их историю.       Нандор много раз был пьяным и много раз целовал смертных. И никогда, никогда внутри него не было так оглушительно громко и так звеняще тихо одновременно. Это плохой знак, возвещающий о том, что он ступает на неизведанную тропу, которую раньше он обходил стороной. Вампиры не должны ходить по новым тропам, они должны найти свою зону комфорта и проводить так свои бесконечные дни. Нандор видит неоновые вывески, умоляющие его остановиться, повернуть назад и притвориться, что ничего не случилось. Но никакие знаки не могут быть важнее задыхающегося от паники Гильермо. Потому что знаки у него в голове, а Гильермо прямо перед ним.       — А сейчас? Сейчас что мы будем делать?       Вопрос вырывается так тихо, будто Гильермо не нуждается в ответе, потому что сам знает его. Его плечи поникают, будто он окатил себя тазом ледяной воды, а взгляд бегает, будто он готовится к отступлению, Такое впечатление Нандор производит на человека, который знает его лучше всех на свете? Гильермо охотнее поверит в то, что Нандор на него нападёт, чем во что бы то ни было другое.       Ему хочется одновременно разнести весь этот бар до досочки, провалиться под землю на сотни километров или прямо сейчас развернуться и отправиться в одинокое путешествие на несколько десятков лет. Но всё это не утолит то, что он чувствует в себе с интенсивностью небольшого извергающегося вулкана, когда просто смотрит на Гильермо. Он не знает, из чего именно соткано это чувство, он столько лет старательно его игнорировал, что теперь с трудом различает даже далёкие отблески. Но с этим у него будет время разобраться, а сейчас у него одна единственная задача: ничего не испортить.       Нандор делает шаг к Гильермо навстречу, и тот качается от него назад. Выставляет руки перед собой, как если бы собирался защищаться, но, тем не менее остаётся на месте. И даже находит в себе силы смотреть на Нандора открыто и смело, будто готов сражаться с ним чёрт знает за что. Но все свои битвы они уже провели на протяжении многих лет совместной жизни, и теперь время обмениваться мирными договорами, которые положат конец любым кровопролитиям.       — А сейчас мы пойдём домой.       Нандор протягивает руку и едва касается пальцами щеки Гильермо. Он бы хотел, чтобы его холодные касания могли исцелить этот лиловый синяк и заодно все шрамы, которые оставил у Гильермо внутри и снаружи. Но они не могут, так же как он не может вдруг заставить себя говорить о своих чувствах и перестать их бояться. Но он может стереть запястьем засохшую струйку крови на виске и запустить ладонь в мягкие кудрявые завитки. А ещё он может наклонить голову, закрыть их двоих от огней фар завесой из своих тёмным волос и легко коснуться губ Гильермо.       Нандор старается вложить в этот поцелуй обещание быть так близко, как только позволит его сложный характер и удручающая продолжительность смертной жизни. Потому что отказаться от того, что предлагает ему Гильермо — значит проклясть себя на вечное сожаление. И когда Гильермо расслабляется в его руках, подставляясь под ласки, Нандор чувствует внутри себя всходящий росток надежды на то, что всё у них будет хорошо. А с тем, что будет после, он как-нибудь разберётся.