This disciple's disrespect

      Шэнь Цинцю пытается вырваться из оков вервия бессмертных, впивающихся в его тело до багровых полос. Его меч, где бы он ни был, не отзывается на зов. Глухое ворчание тонет в звенящей пустоте залы. Тишину разрезает скрип открывающейся двери, и он поднимает затуманенный взгляд.       — Бинхэ! — тугие петли не дают ему податься вперёд ни на цунь. — Ло Бинхэ, подойди, освободи этого учителя…       Ты делаешь шаг, опьянённый зрелищем: учитель смотрит на тебя снизу вверх, из под растрёпанных прядей волос его глаза вглядываются в твои, будто пытаются что-то в них отыскать.       Ты со всей тяжестью своего веса обрушиваешься ему на колени.       — Маленький звереныш! Ты что себе позволяешь?! — Учитель бьется в бессильной ярости, которая с легкостью могла бы расплавить оковы. Между твоих горячих бедер его вставшее естество трётся о тебя, щекоча нутро отчаянной потребностью. Ты прижимаешься к нему сильнее.       — Ублюдок! — шипит шицзун, кривя губы в злобном оскале.       Новая поза затуманивает мозг — он трётся о тебя, и с каждой секундой кровь в висках стучит всё сильнее. Где-то на краю сознания голос шицзе Нин взывает к своему учителю, словно тот в смертельной опасности. Но сейчас в зале вы одни.       Твои ноги обвивают его торс. Прозрачная жидкость размазывается по животу учителя, помогая члену скользить легче, издавая влажные, горячие звуки. Это просто невероятно. Испытывает ли шицзун удовольствие, тебе неведомо.       Ты, Ло Бинхэ, смотришь на себя со стороны и не понимаешь, что движет твоим телом: сведённые брови, полуоткрытый рот, это отчаянное, животное желание… Шицзун прав, называя тебя зверем. Стоны и учащённое дыхание сливаются воедино, а в глубине твоего чрева поднимается гремучая смесь стыда, гнева и желания. Ты — или, вернее, он, Ло Бинхэ, — идешь по лезвию ножа.       Этого мало. Ноги сжимают тело учителя ещё сильнее, будто он может выскользнуть, будто у него есть хоть малейший шанс на побег. В горле поднимается ком ярости. Ты хрипишь что-то — то ли «шицзун», то ли «помогите» — и впиваешься в его растрёпанные волосы, притягивая к себе. Учитель вскрикивает от боли, не в силах вырваться. Ты игнорируешь этот звук, прижимая его лицо к своей обнажённой груди. Его дыхание обжигает сосок, и ты стонешь. И этого достаточно, достаточно, достаточно...       Ло Бинхэ мгновенно проснулся, не в силах унять дыхание. Его взгляд выхватил из темноты старые стропила сарая, тусклый свет, сочившийся сквозь щели в досках. Он уже потянулся было к своему верхнему халату, что служил ему одеялом, чтобы укрыться и попытаться уснуть снова, как вдруг порыв ветра заставил его вздрогнуть и почувствовать на коже холодный влажный след, расплывшийся у него между ног.       Как унизительно — в его-то годы опозориться подобным образом. Он сунул руку в штаны, чтобы снять их. Если на дворе еще достаточно рано, может, он успеет выстирать их до начала занятий. Но, поднявшись, он с удивлением разглядел, что пятно не такое уж большое и отнюдь не желтое, как должно было бы быть. Нет, это была белесая жидкость, липкая, словно прокисшее молоко.       Неужели он... заболел?       Как только неоспоримые улики его позорного состояния были тщательно смыты и спрятаны с глаз долой, он дал себе зарок — никогда и никому не говорить об этом, даже думать забыть. Но ощущения — тела, зажатого между его бёдер, дыхания шицзуна на своей коже, мурашек, что бежали от затылка до самого копчика, — не покидали его с наступлением ночи. Его собственный разум, словно нарочно, терзал его всякий раз, едва он закрывал глаза.       — Этот ученик… не прекращал тренировки, — выговариваешь ты, задыхаясь, и опускаешься между ног шизуна. Липкая от пота кожа была перетянута веревками так туго, что любое движение невозможно.       — Бинхэ, не забывай, кто на нас смотрит, — предостерегающе звучит голос учителя. Но ты и так знаешь: Мин Фань теперь привязан на том же месте, где раньше сидела шицзе Нин. Этот ненавистный тебе ученик вскрикивает, зовёт своего шицзуна, будто ему больно, или будто ты и впрямь собираешься сожрать их учителя на глазах у его же ученика.       Ты впиваешься зубами в вервие бессмертных и дёргаешь на себя. Под ними проступают алые полосы, от которых у тебя мгновенно перехватывает дыхание. Порой в глазах двоится — и теперь ты уже на месте Мин Фаня, ты — это он. Он, что смотрит, как Ло Бинхэ берёт своего учителя и использует его, делает своим, заявляет на него свои права.       Ло Бинхэ начал привыкать. Привыкать к виду беспомощного учителя под ним. К тому, как касается себя, вспоминая сны - такие яркие, что их не отличить от реальности. К дрожи от всепоглощающего желания, которое пылает будто свежая рана. Он думал, что сны со временем уйдут, но его тело лишь сильнее жаждало и тосковало по тому, чего у него никогда и не было.

***

      — Ло Бинхэ! - послышался устрашающий голос. - Неужели ты надеешься победить врага, устроившись у него на коленях?! Шэнь Цинцю без единого усилия выбил у него меч и развернул тело ученика, не оставив ни мгновения на споры. Одной рукой он сжал оба запястья Ло Бинхэ за его спиной, а другой приставил свой же меч к горлу ученика.       — Видишь, как просто тебя обезвредить?              Все его тело пылало.       — А-ай… д-да, Шицунь… этот ученик ни на что не годен…       — Попробуй снова, — со вздохом сказал Шэнь Цинцю, отпуская его, но прежде легонько сжал запястья. Призрачное тепло от этого прикосновения жгло его кожу весь оставшийся день.

***

      Жить через стену от своего учителя было одновременно и благословением, и проклятием, рассуждал Ло Бинхэ. Ночь была холодной, вода, в которой он полоскал простыни, — еще холоднее; и лишь в глубине его живота теплился жар, будто пролитое из лампады масло, что растекалось всё ниже, и ниже, и…       Он шлепнул себя ледяными ладонями по пылающим щекам, чтобы его голова хоть немного прояснилась.       — Чем это ты занимаешься?       — Ш-Шизцунь! — взвизгнул Ло Бинхэ, сунув руки под воду и топя вместе с ними улики своих порочных мыслей. — Чт-что вы… э-этот ученик подумал, что лучше начать с утренних обязанностей пораньше!       Шэнь Цинцю приподнял бровь, заглянув в таз. К счастью, Ло Бинхэ прихватил не только грязное белье — на случай, если будет пойман с поличным. Шизцунь вздохнул.       — Взгляни на свои руки, — сказал он, поднимая Ло Бинхэ за локоть. Вода закапала на подол его одежд. — Завтра ты будешь весь день тренироваться, а стирку этот учитель поручит кому-нибудь другому.       Говоря это, он вытер рукавом намокшие руки Ло Бинхэ, а затем принялся растирать его заледеневшие, покрасневшие пальцы, возвращая им чувствительность.       — Если этот учитель взвалил на тебя слишком много, так и скажи.       — Этот ученик… ему нравится! — выпалил Ло Бинхэ, остолбенев и глядя, как шицзунь согревает его ладони своим дыханием. — Умоляю, учитель, не отдавайте эту работу никому!       — Ладно, ладно. Смотри только, не перетруждайся. А теперь заходи в дом и согрейся.