beyond the line

Воздух в деревне пропитан запахом масла, пота и плоти, пока Аказа проталкивается сквозь толпу, под люминесцентными фонарями, развешанными по крышам десятков лавок вдоль дороги. К этому времени любой демон помельче уже бы пускал слюни от напора восхитительных ароматов, исходящих от людей, толпящихся на тропе, но для Аказы, чья жажда плоти и крови давно угасла, это всего лишь дополнительное ощущение ко всем остальным. К тому же, попытка съесть или убить сегодня вечером была бы верным способом привлечь к себе внимание Музана, что было не очень-то привлекательно. Музан приказал ему искать информацию о Синей Паучьей Лилии, и, как преданный слуга, он повиновался, посещая город за городом, город за городом в надежде уловить хоть малейший намёк, который привёл бы его к цветку. Всё это оказалось тщетным, и спустя месяцы Аказа всё так же ничего не знал о цветке. По пути в следующий город он наткнулся на оживленную деревню, полную горожан и кишащую бизнесом. Огни и транспаранты говорили об одном: приближается фестиваль. А фестиваль мог означать только одно: фейерверк. Не раздумывая, он сбился с пути, и вот он здесь, переодетый в обычного человека, пробирается по улице. Если Музан узнает о его неповиновении, его ждёт участь хуже смерти. Достаточно лишь на мгновение заглянуть в его разум, и все его тайны будут раскрыты. Однако он уверен, что Музан этого не сделает. Лидер демонов был гораздо более снисходителен к Высшим Лунам, доходя до того, что считал их почти своей семьёй. Почти, потому что он без колебаний избавлялся от них в мгновение ока. Аказа раз за разом доказывал свою полезность, если не считать его провала на поезде Муген. Неприятное напоминание заставляет Аказу кривить губы. Ренгоку Кёдзюро. Это имя оставило кислый привкус во рту. Вопреки всем обстоятельствам, Столп чудом выжил в битве с Аказой, даже несмотря на зияющую дыру, которую он пробил ему в животе. Музан был в ярости несколько дней, и Аказа почти начал опасаться за свою жизнь, когда вдруг оказалось, что тот решил забыть об этом инциденте. Он решил не испытывать удачу, подвергая её сомнению. А тот, кто разрушил его планы… Ренгоку Кёдзюро, Огненный Столп. Аказа никогда не впечатляется людьми, но что-то в этом мечнике, в его манере поведения, упорстве, в его бессмысленных убеждениях, которые противоречат убеждениям Аказы во всех отношениях, в его горящих глазах — всё это запечатлевается в сознании Аказы, до самых глубин его век, пока он не становится единственным, что видит, даже закрывая глаза. Нет сомнений, что этот другой пробудил в нём интерес. Эта перспектива заставляет его хмуриться, и он усмехается, отгоняя мысли. Заинтересовало? Ха, точно. Демоны не интересуются людьми, тем более человеком, который является Столпом. Если ему посчастливится снова встретиться с Кёджуро – а для Кёджуро это несчастье – Аказа клянётся, что закончит начатое. «Один из деревенских мальчишек сказал мне, где лучше всего смотреть на фейерверк», — щебечет пожилая женщина, когда он, ковыляя, проходит мимо. Аказа тут же обращает на неё внимание. «Он сказал…» Её слабый голос обрывается, когда она врезается прямо в Аказу. Он быстро протягивает руку и поддерживает её, а она, улыбаясь, извиняется. «Прости, дорогой…» «Вовсе нет», — перебивает он, и на его лице появляется очаровательная улыбка, которая, он знает, непременно вскружит ей голову. «Мне следовало быть внимательнее и смотреть, куда я иду». Щёки старухи вспыхнули румянцем. «Нет-нет, — пробормотала она в лицо его улыбке, отмахиваясь от извинений, — такому красивому молодому человеку, как ты, не нужно извиняться. Позволь мне загладить свою вину». Людей было так легко очаровать и обмануть. Скажи пару сладких слов, и они слепо пойдут на поводу у собственного носа. «Если вы настаиваете, могу я спросить, где лучше всего смотреть фейерверк?» «Тебе просто повезло!» Она наклоняется ближе, понижая голос, должно быть, изо всех сил стараясь говорить тихо, но это совсем не так. «Один мальчик сказал мне, что фейерверки там, на холмах на западе, очень впечатляют». Она неопределённо кивает в сторону. «Держи это в секрете!» «Конечно». Женщина еще несколько раз щебечет, расхваливая его вежливость и красоту , а затем вежливо отказывает ей в просьбе познакомить его с внучкой, и он, склонив голову, отходит от нее. Он никогда не мог понять , почему у него такая страсть к фейерверкам. Он знает только, что всякий раз, когда он видел их издалека, его ноги замирали, и он не мог отвести взгляд от этого зрелища, наблюдая, как падающие звёзды взрываются на ночном небе. Это зрелище наполняет его необъяснимой ностальгией по прошлому, тоской по пустоте. Пустоте, которую он не знает, как заполнить, чем. …Подобно тому, что Кёдзюро вызвал у него: всепоглощающая ностальгия, отголосок чего-то из прошлого, за которым следует недоумение, почему такие чувства нахлынули на него. Его челюсть сжимается при воспоминании. Хватит бездумных мыслей о Столпе. Ничего, кроме несчастья, из этого не выйдет. Если бы Музан заглянул в его разум и обнаружил, что мысли о Столпе сопровождаются не только ненавистью… Мало что может вселить в Аказы страх и ужас, но от этой перспективы у него по спине пробегает холодок. Он вздрагивает, отгоняя мысли. Возможно, его зацикленность на Кёдзюро должна была беспокоить его больше, особенно учитывая, как этот другой, казалось, все чаще занимал место в его голове... Золотистые волосы проносятся мимо него боковым зрением, с красными кончиками, зловеще похожими на восход солнца, и ход мыслей Аказы резко обрывается. Ни за что. Его голова откидывается назад так резко, что, будь он человеком, он бы, несомненно, поранился, ища... Ничего. Прохожие бросают на него любопытные взгляды, когда он резко останавливается, проходя мимо. Никаких следов яркого золота. Неужели ему что-то мерещилось? И эта мысль о том, что у него начались галлюцинации по поводу Кёдзюро, судя по тому, как часто он о нем думает... С рычанием, вырывающимся из глубины горла, он резко поворачивается на каблуках, раздражённый. Ситуация выходит из-под контроля. Если он не положит этому конец как можно скорее… Мимо него проносится голова розовых стрижек, косы развеваются за ней. Аказа спасается от столкновения с ней, отступив в последний момент в сторону, но она, кажется, не замечает этого. «А нам действительно стоит наслаждаться праздником в такое время?» — спрашивает она, проходя мимо, и блеск клинка привлекает его внимание. Он замедляет взгляд, с интересом разглядывая её украшенную цветами рукоять. Мечник? «Не волнуйся, Канроджи! Было бы невежливо отказывать жителям деревни! Даже Столпы время от времени должны участвовать в праздниках!» Аказа чуть не пропускает следующий шаг, его глаза расширяются от недоверия. Этот голос! Это точно не галлюцинация. Но и то, что он сейчас здесь, в нескольких шагах от Аказы, тоже немыслимо . Он оборачивается, чувствуя, как сердце у него замирает, ожидая узнать, что это была очередная шутка, которую сыграли с ним его уши... И вот, во всей красе, стоит Ренгоку Кёдзюро, скрестив руки на груди, и оживленно беседует с женщиной с розовой головой. Шум толпы словно приглушается, когда Аказа смотрит на него, отказываясь верить. Через мгновение-другое, он ведь наверняка исчезнет, ​​не так ли? Но нет, Кёдзюро остаётся, такой же яркий и большой, как жизнь, какой помнит Аказа. Остаётся здесь, менее чем в дюжине шагов от него, таким же, каким он его оставил. Что-то мерцает под его кожей, горячее и живое. Ярость? Нет, не ярость. Волнение. Высшая Луна, взволнованная появлением убийцы демонов, не говоря уже о Столпе. О, как низко он пал! Он отказывается зацикливаться на этом, вместо этого снова переключая внимание на Кёдзюро. ...Ну, он был уже не совсем прежним. Его взгляд останавливается на кожаной повязке, плотно прикрывающей один глаз. Шрам, который останется на нём навсегда, как напоминание о встрече с Аказой. На самом деле это не должно было бы приносить ему такого удовлетворения, как сейчас. Улыбка Кёдзюро расплывается в смехе, когда он слышит слова женщины рядом с ним. Судя по тому, как он обнимает её за плечи, он, кажется, хорошо её знает. Губы его кривятся. Значит, она была его возлюбленной? Задуматься об этом не удаётся, поскольку его внимание переключается на мужчину рядом с Кёдзюро, которого он едва не пропустил, потому что тот затаился в тени, пока его не вытащили на свет. И вот он снова, блеск клинка, спрятанного под узорчатым хаори. Это срабатывает. Столпы. Кёдзюро, стойкий мужчина, и женщина с волосами цвета вишни. Но что делали трое сильнейших мечников страны на празднике в затерянной деревне? Не ему беспокоиться. В любой другой день Аказа схватил бы обеими руками за возможность сразиться не с одним, не с двумя, а с тремя Столпами, но сегодня его единственная забота — уйти из зоны досягаемости, прежде чем они его заметят. Не из страха, о нет. А потому, что если он сейчас устроит какую-нибудь неприятность, то упустит возможность посмотреть фейерверк. До сих пор его никто не замечал. Он делает ещё один осторожный шаг назад, не смея отвести взгляд от троицы. Никакого ответа. Его человеческая маскировка, должно быть, более убедительна, чем он изначально предполагал… Красный глаз, обведенный золотом, устремляется на него. Толпа сгущается, закрывая ему вид на Кёдзюро. Он сжимает и разжимает пальцы, пробираясь сквозь толпу, сопротивляясь желанию прорубить себе путь. Мысли лихорадочно мелькают в голове, воспроизводя момент, когда Кёдзюро встретился с ним взглядом. Тот никак не мог узнать Аказу. Во-первых, он был довольно далеко, а во-вторых, его маскировка превращает его в ещё одно скучное, никому не нужное лицо. Кёдзюро узнал его даже после этого… Нет, он не мог. Хотя, конечно, Кёдзюро никак не мог участвовать в том же фестивале, что и он, но всё же они были здесь... «Пожалуйста, подождите, сэр!» У него стынет кровь в жилах. Нет никакой возможности отреагировать или убежать, когда сквозь толпу прорывается рука и сжимает его запястье, сильная хватка заставляет его остановиться. Не нужно поднимать взгляд, чтобы узнать, кто это; мозолистые пальцы, огрубевшие от многолетнего владения мечом, говорят ему всё, что нужно. И всё же он делает это, заставляя себя поднять голову. Пылающий взгляд Кёдзюро сверкает в ответ, на его лице сияет улыбка, полная страсти, и на мгновение Аказа оказывается охваченным его огнём, задыхаясь. И только потом его осеняет осознание: Кёдзюро узнал его! К нему приходит ещё одно осознание: двух других Столпов нигде не видно, что может означать лишь два. Либо они спрятались, чтобы напасть на него, либо только Кёдзюро заметил его и решил подойти, чтобы проверить. Из этих двух вариантов второй был более вероятным. Его охватывает облегчение. Он всё ещё мог выбраться из этой ситуации. «Чем я могу вам помочь, сэр?» — ухмыляется он, и Кёдзюро, прищурившись, смотрит на него. Его хватка не ослабевает, даже когда Аказа пытается мягко оттянуть его запястье. «Если вы не возражаете, у меня есть важное дело…» Он натягивает на лицо улыбку, словно невинный и растерянный деревенский житель. Кёдзюро, к его неудовольствию, не похож на обычного человека, но он знал это и раньше. В мгновение ока лёгкая улыбка, которая, казалось, всегда не сходила с его лица, исчезает. «Тебе меня не обмануть, демон!» — рычит Кёдзюро, впиваясь ногтями в кожу Аказы так глубоко, что чуть не до крови. «Подумать только, ты смеешь так свободно резвиться среди людей…» Дерьмо. Будь проклят Кёдзюро, которому нужно выкрикивать каждое предложение. И конечно же, его голос привлекает внимание, горожане с интересом смотрят на него, некоторые даже останавливаются. А внимание — это последнее , что нужно Аказе. «Тихо», — шипит он, пытаясь вырваться из хватки Кёдзюро. Тот крепко держит, не собираясь отпускать. «Похоже, я кому-то причиняю боль?» Никогда прежде он не думал, что настанет день, когда он попытается логически рассуждать с охотником на демонов, и вот он здесь. Кёдзюро, похоже, заставляет его делать то, чего тот никак не ожидал. «Неважно!» — восклицает Кёдзюро, и движение его руки, обхватывающей рукоять клинка, настолько незначительно, что Аказа едва не упускает его из виду. Это нехорошо. Если Кёдзюро вытащит свой клинок Ничирин, не только горожане придут в ярость, но и два столпа, пришедшие вместе с ним, наверняка это заметят. «Если ты не причиняешь вреда сейчас, то причинишь позже. Поэтому: я тебя уничтожу!» Он должен был знать, что доводы не сработают со Столпом, но он все равно скрежещет зубами, пытаясь придумать что-то еще, что убедило бы Кёдзюро отпустить его. Что-то, что заставит его отступить… Оставить его одного на ночь… Ой! Но его опередили на мгновение: пальцы Кёдзюро сжали рукоять меча, чтобы вытащить его, и Аказа не колеблется. В порыве волнения он рывком притягивает Кёджуро ближе к себе, вырываясь из его хватки, наслаждаясь удивлением, которое на мгновение отражается на лице того, когда он сталкивается с ним. Его пальцы ослабевают, и Аказа тут же хватается за эту возможность, обхватывая рукой крепкий торс Кёджуро и утаскивая их обоих прочь от толпы. Конечно, не без сопротивления со стороны Кёдзюро, который, вырываясь из его рук, пытается вырваться, и в результате они падают в тёмный переулок, зажатый между прилавками, скрытый от посторонних глаз и заглушающий шум фестиваля. Кулак Кёдзюро врезается ему в нижнюю часть челюсти, и подбородок Аказы болезненно дергается вверх, острая боль пронзает челюсть и тут же исчезает. Кёдзюро наносит ему ещё один удар и, игнорируя утихающую боль, ловит кулак ладонью, крепко сжимая его, одновременно прижимая другое запястье к стене, эффективно прижимая его к земле. В отражении глаз Кёдзюро, наклоняясь ближе, он видит, как его собственные глаза снова обрели свою обычную демоническую сущность, рассыпанные яркими кандзи синего цвета. «Слушай, — подчёркивает он, — я здесь не для драки». «И почему я должен верить твоим словам?» — Кёдзюро хмурится так яростно, что на его лице появляются складки, и Аказа едва сдерживает желание разгладить морщинку между бровями. «Даже сейчас ты меня сдерживаешь. Это говорит мне всё, что нужно знать». Его губы кривятся. Отпустить Кёджуро было верным способом навлечь на себя его страх. Хотя, конечно, ему нужно было как-то заслужить его доверие… Под его пристальным взглядом Кёджуро хмурится всё сильнее. Это ему не шло, хмурится, думает Аказа где-то в глубине души. Улыбка делала гораздо больше. Вздохнув, он смягчается, отпускает его и отступает. Кёдзюро моргает, глядя на свои теперь свободные руки, а затем на Аказу. «Теперь ты мне поверишь?» — сухо спрашивает он. Кёдзюро настороженно смотрит на него, хотя тот и не пытается атаковать. Его рука снова скользнула под огненное хаори, и Аказа готов поспорить, что она застряла на его клинке. «Если ты ждешь, что я поверю, что демон скрывается в человеческом городе без дурных намерений, ты глубоко ошибаешься». Он так и подумал. Аказа подумывает рискнуть и сбежать, но Кёдзюро продолжает: «Назови мне хоть одну причину, почему я не должен убить тебя здесь и сейчас». Ах. Нити его обычного поведения возвращаются к нему, и на губах расплывается ухмылка. Теперь , когда он может работать. Скрестив руки на груди, он прислоняется к стене, выпятив подбородок. «Ну, во-первых, — усмехается он, — у тебя бы это не получилось». Говорить это неправильно, потому что Кёдзюро распрямляется, готовый в любой момент броситься в атаку. Не смутившись, он продолжает: «Вы можете мне не поверить, но я здесь только для того, чтобы насладиться праздником». Подозрение, накатывающее на Кёдзюро волнами, настолько острое, что он почти чувствует его вкус. «Теперь ты?» Кивок. «Да, я. Поэтому…» Он протягивает руку, синие отметины которой, блестя в лунном свете, выдают его сущность. Кёдзюро смотрит на свою руку так, словно это какое-то особенно отвратительное существо или словно он подумывает её отрубить. Возможно, и то, и другое. «Давайте объявим перемирие на ночь». Тишина. «… перемирие», — медленно произносит Кёдзюро, и Аказа воздерживается от язвительных замечаний, если ему потребуются объяснения. «Ты ждешь, что я объявлю тебе перемирие ?» «Да, да, демон, Высшая Луна, я всё это слышал», — перебивает он как раз в тот момент, когда Кёдзюро открывает рот. «Но если ты всё же решишь отклонить моё предложение и всё равно сразиться со мной, ты поставишь под угрозу безопасность всех жителей этого города». Рука Кёдзюро выпадает из хаори, и Аказа ухмыляется. Шах и мат. Другой всегда ценил безопасность других превыше всего; это была капризный, жалкий человеческий обычай, и Кёдзюро был самым ярким примером. В его словах звучала явная угроза, и он не осмелился бы рисковать. Рот Кёдзюро открывается и закрывается, черты лица напряжены, он встревожен. Улыбка Аказы становится шире. Он уже собирается что-то сказать, когда в переулке раздаётся голос, эхом отражающийся от стен. «Ренгоку-сан! Ренгоку-сан! Ты здесь?» Аказа мгновенно узнаёт голос, и победное злорадство сменяется паникой. Женщина-столп, которая была с Кёдзюро раньше! А с ней — и темноволосый мужчина, хотя его движения почти незаметны. Он резко поворачивается к Кёдзюро. Его глаза сверкают вызовом, губы приоткрываются, словно зовя его обратно… Аказа реагирует чисто рефлекторно. В мгновение ока Аказа набросился на него. Руки сжимают воротник Кёджуро, задирая его голову и притягивая ближе… Единственный слог, вздох удивления — вот все, что успевает сорваться с губ Кёдзюро, прежде чем Аказа целует его, проглатывая все слова с его языка. Он лишь пытается заставить Кёдзюро замолчать, пытаясь схватить его, но тот всё равно застывает, и его силы вытекают из него с пугающе быстрой скоростью. Их носы болезненно сталкиваются, зубы бьются друг о друга, острые клыки Аказы задевают нижнюю губу. Металлический привкус крови расцветает на его языке, настолько сильный, что на мгновение он почти лишается чувств, пока все, что он не может попробовать, обонять и чувствовать, — это Кёджуро — его кровь, окрашивающая их губы, когда Аказа проталкивается мимо его приоткрытых губ, чтобы отразить резкий вкус крови во рту Кёджуро, его дымный, обжигающий аромат вьется вокруг него, его тепло истекает в Аказу в точках их соприкосновения. Поцелуй превращается во что-то совершенно иное: он становится всё более жадным, всё более грязным, в животе разливается знакомая боль. Кёдзюро издаёт сдавленный звук, задыхаясь, прижимаясь губами к губам Аказы, царапая кожу головы в попытке отстранить его, но всё тщетно. Это лишь подстегивает Аказу, он прижимается всё ближе, пока их тела не смыкаются, не оставляя между ними никакого пространства. Сопротивление Кёдзюро исчезает, и тот обвисает, дрожащими руками сжимая складки одежды. Он чувствует , как сердце Кёдзюро колотится о его грудную клетку, такое слабое, такое быстро реагирующее. Столп действительно в его власти, и если бы он захотел, он мог бы в мгновение ока вырвать его бьющееся сердце. Эта мысль наполняет его восторгом, трепетом , волнением, от которого по коже бегут мурашки и покалывают кончики пальцев. Топот ног приближается, и Кёдзюро напрягается. Не раздумывая, Аказа меняет позу, запуская пальцы в золотистые волосы противника и дергая его вниз, пока зрители не видят только его спину. Он наслаждается стоном боли, который вызывает у Кёдзюро это действие, его голод нарастает, превращаясь в почти полное истощение. «Рен… о!» — визжит от стыда Столп, увидев, как, должно быть, двое страстных влюблённых нашли убежище в тёмном переулке. «Мн-мне так жаль! Пожалуйста, извините меня!» Она разворачивается и убегает, Аказа слышит её отдалённые заикания: «Н-нет, их там тоже нет! Нет, нет, не проверяй, Томиока-сан!» Лишь полностью убедившись, что они вне зоны его досягаемости, он наконец отпускает Кёдзюро, и тот, спотыкаясь, отлетает к стене. «Чуть не хватило», — бормочет он, и губы его липнут от крови. А, точно. Большим пальцем он смахивает его с губ. Кёдзюро смотрит на него, когда он подносит его к губам, высовывая язык, чтобы слизнуть. Ему тоже не намного лучше, если не хуже, чем Аказе: губы усеяны алыми точками, волосы стали ещё более взъерошенными. «Что? Так ошеломлён моим мастерством, что разучился говорить? Или, может быть, хочешь ещё поцелуя?» Ответа нет, даже несмотря на явную насмешку в его словах. Он приподнимает бровь, и в его голосе проступает лёгкое беспокойство, а Кёдзюро лишь продолжает моргать, поднимая руку и касаясь его губ. Наконец он говорит. «Ты…» — это всё, что он может сказать, и снова замирает, замирая. А затем, к полному изумлению Аказы… Кёдзюро краснеет. Ярко-красный, розовый оттенок, даже не уступающий цвету кончиков его волос, бушует на его щеках и окрашивает кончики ушей. Аказа смотрит на него с открытым ртом. Может, это из-за поцелуя? Но почему Кёджуро так бурно отреагировал , он не может понять… Пока не. Пока не. «Не говори мне», — начинает он медленно, недоверчиво. «Это…» Не было никакого выхода. Но теперь, когда он об этом размышляет, кусочки мозаики словно складываются воедино: Кёдзюро, застывший рядом с ним, его неловкие губы и язык, его реакция. И всё же. Перспектива настолько нереальна, что Аказа готовится в кои-то веки ошибиться. «…когда тебя впервые поцеловали?» Это звучит ещё хуже, когда произносится вслух, и Аказа ожидает, что Кёдзюро сделает что-нибудь, скажет что-нибудь, чтобы доказать его неправоту. Не для него… Не для того, чтобы он покраснел еще сильнее и устремил свой взгляд в землю! Он подумывает ущипнуть себя, чтобы проверить, не сон ли это. Демоны не спят, так что это всё, что ему нужно знать. За последние десятилетия своей демонической жизни Аказа успел сделать многое. Он и представить себе не мог, что одним из таких дел станет кража первого поцелуя у Столпа . «Я не обязан делиться с тобой своими любовными переживаниями», — резко говорит Кёдзюро, напрягаясь, как туго натянутая струна. Это почти трогательно, учитывая, как его взволновал простой поцелуй. «Тогда, полагаю, ты отвечаешь «да» на мой вопрос», — бросает Кёдзюро с вызовом, а Аказа взвешивает все «за» и «против» того, чтобы поцеловать другого еще раз, хотя бы для того, чтобы еще больше насладиться своим унижением. Нет никакой возможности прийти к какому-либо выводу, потому что Кёдзюро, похоже, приходит в себя, выпрямляя спину в болезненно напряженной позе, скрестив руки на груди, хотя краснота всё ещё не сходит и вряд ли скоро исчезнет. «Я принимаю твоё предложение», — объявляет он, и Аказа фыркает от смеха. «Ты что, Кёдзюро, тему меняешь?» В порыве энергии он наклоняется к Кёдзюро, его дыхание струится по коже. Должно быть, это вызов на сопротивление, который заставляет Кёдзюро оставаться совершенно неподвижным, решительно устремив взгляд куда-то за плечо. Как забавно. Аказа думает, что раньше ему не было так весело, как сейчас, нарочно обдувая ухо Кёдзюро горячим дыханием. «Вовсе нет». Он определенно был таким. Он усмехается, отступая. «Поверю тебе на слово. Что изменило твоё решение, а? Моё красивое лицо?» Он указывает на своё лицо, ухмыляясь. «Или моя очаровательная натура? Или, может быть… тот волнующий первый поцелуй, который я тебе подарил?» Приятно подразнить Столпа таким образом, увидеть, как сильно он может на него повлиять. «Я не говорил, был ли это мой первый поцелуй или нет», — вмешивается Кёдзюро, и ухмылка Аказы становится ещё шире. Его было так легко понять, этот другой не скрывал своих чувств и не скрывал их. «Ты был прав. Попытка избавиться от тебя сейчас лишь поставит под угрозу жизни. Поэтому я решил согласиться». "Отличный-" «Однако я буду сопровождать тебя». Аказа моргнул, уже собираясь отойти, и перестал насмехаться. Он правильно расслышал? Кёдзюро, пойдёшь с ним? Он разворачивается и идёт к другому. « Ни в коем случае. Условие — отпусти меня одного…» Кёдзюро не обращает на него внимания и продолжает: «…чтобы ты не занялся делами, которые могут навредить людям». Он стискивает зубы. Конечно, тот не отпустит его так просто. Для этого нужно быть дураком, а Кёдзюро — самый далёкий от дурака. «Кёдзюро, если бы ты хотел пойти со мной на свидание, ты мог бы просто сказать», — ухмыляется он. К его разочарованию, Кёдзюро на этот раз, похоже, не смутился, одарив его спокойным взглядом. Ох, как же Аказе хотелось схватить его за шиворот и целовать до тех пор, пока с его лица не сойдет спокойствие, а губы не распухнут, а лицо снова раскраснеется. «Ладно», — хрюкает он. «То есть…» Быстрее, чем успевает глаз, он отпрыгивает, уже в дюжине футов от того места, где стоит Кёдзюро. Он бросает на него дьявольский взгляд. «Если сможешь за мной угнаться, Кёдзюро». Как и ожидалось, Кёдзюро действительно не отстаёт. Даже когда Аказа намеренно идёт по улицам, окутанным тьмой, чтобы избежать людского внимания, Кёдзюро не отстаёт, хаори развевается за ним, словно огненные следы. На его лице не видно ни капли борьбы, и Аказа задумывается, действительно ли это тот смущённый мужчина, чей первый поцелуй он украл всего несколько мгновений назад. Следуя наставлениям старухи, он достигает холмов на западе как раз к фейерверку. С того места, где он сидит, скрестив ноги, в траве, над ним нависает ясное и пустое ночное небо, а вдали виднеются крошечные точки снующих людей. Кёдзюро догоняет его всего несколько мгновений спустя, подходя к тому месту, где он сидел, словно о чём-то размышляя. Аказа собирается вскинуть голову и спросить, но Кёдзюро садится рядом, стараясь держаться на расстоянии, и держит свой клинок в ножнах. Рука сама собой ложится на его клинок – безмолвное, но оглушительное предупреждение. «Каковы твои планы на это место?» Даже сейчас голос Кёджуро полон подозрения, а Аказа демонстративно закатывает глаза. «Я думал, это очевидно», — саркастически говорит он. «Полагаю, ты не так умен, как я предполагал». Когда и это не выводит Кёдзюро из себя, он прекращает драку, нетерпеливо указывая на небо. «Посмотреть на фейерверк, конечно же». «О». Удивление на лице Кёджуро было настолько сильным, что Аказа почти почувствовал себя оскорбленным. «Не удивляйтесь так», — говорит он. «А вы думали, мы, демоны, весь день сидим, жмемся в углу пещеры и снова и снова повторяем «убивать людей», пока не наступит ночь?» Выражение лица Кёдзюро говорит ему, что именно так он и думает. «Неужели?» — недоумённо спрашивает он, словно впервые слышит иное. Аказа подумывает взять клинок Ничирин Кёдзюро и оказать другому услугу, пронзив себя им. «Нет, не знаем». Пока Кёдзюро моргает, усваивая новую информацию, Аказа снова смотрит в небо. Над ними повисает тишина, прерываемая лишь звуками их ровного дыхания, а для Аказы — стуком сердца Кёдзюро в груди, бьющимся в ровном ритме, и гулом крови в венах. К его удивлению, тишину нарушает Кёдзюро: «Зачем ты смотришь фейерверк?» Это простой вопрос, честный и искренний, и всё же Аказу поражает то, что Кёдзюро задаёт ему такие вопросы. Он смотрит на него, недоумевая, почему ни одно слово не лезет с языка, почему горло забито фразами, которые он не может заставить себя произнести. Он может ответить десятками вариантов: даже простое « почему бы и нет» было бы достаточно, но это не то, что он произносит, когда горло сжимается. То ли из-за искренности, пляшущей в глазах Кёдзюро, то ли из-за усталости от поисков подходящего оправдания, то ли из-за особой благодарности, переполняющей его от осознания того, что есть кому довериться, кто готов его выслушать, – он чувствует, как правда льётся рекой. «Это… напоминает мне кое-что», — неожиданно для себя говорит он. «Кое-что…» Он замолкает, поспешно поправляясь. Кёдзюро не упускает из виду эту оплошность. « Были важны для меня. Если бы я мог их вспомнить, конечно». «Воспоминания из твоей человеческой жизни». Он замирает, и яростное отрицание готово сорваться с его губ. Но они так и не доходят до конца, потому что Кёдзюро прав, даже если сам отказывался это признать. Фейерверки, они наполнили его ностальгией по прошлому, по прошлому – по прошлому до того, как он жил в вечном голоде, до того, как его зубы заострились ещё больше, став похожими на зубы хищников, до того, как сияющее солнце стало для него ядом. Его прошлое как человека. Ностальгия по прошлой жизни, по кому-то. Он стиснул зубы. Тосковать по тем временам, когда он был ниже себя самого… Это, конечно, было величайшим предательством не только по отношению к Музану, но и ко всем моральным принципам, в которые он твёрдо верил. Кёдзюро подходит ближе, шаркая, его рука давно уже не держит клинок. «Там есть что-то ещё, не так ли?» Аказа молча кивает. «А зачем ещё?» А почему еще? Чтобы объяснить, почему его переполняет такая тоска. Чтобы собрать воедино кусочки мозаики. «Чтобы помнить», — бормочет он. «Что-то… Что-то важное произошло здесь, у фейерверка». Он хмурится, пытаясь восстановить воспоминания, застывшие под слоем мусора и времени, лишь вспышки света, отпечатки тепла на коже. «Но что…» Что-то лёгкое давит на впадинку между бровей, прерывая его размышления. Он моргает и видит, что это Кёдзюро, мозолистая подушечка пальца разглаживает морщинку. «Напрягаться бесполезно», — говорит он, ободряюще кивая. «Всё придёт к тебе в своё время». Аказа с удивлением понимает, что он ему улыбается. Искренне и мило, а глаза прищурены полумесяцем, словно Аказа — товарищ или знакомый. Как будто он человек . У него перехватывает горло от чего-то, чего он не может понять, но он избавлен от необходимости отвечать, поскольку воздух потрескивает от звуков. «Вот он, — говорит Кёдзюро, — фейерверк. Это действительно потрясающее зрелище!» Золотые и красные ливни вспыхивают в чернильно-черном небе, танцуя, словно звезды, образуя созвездия, прежде чем распасться, столкнувшись с миром. Его обрушиваются тоскливые чувства прошлого, пока он любуется этим зрелищем; мимолетные образы, звуки, эмоции проносятся в его голове, словно бусины, соскальзывающие с перерезанной нити, рассыпаясь слишком быстро, чтобы он успел их схватить… Маленькие руки держат его, потрескивающий фейерверк- "Я буду-" Клубничный жар лета, глаза, в которых сверкают сами звезды- "Защищать-" Они исчезают, и Аказа остаётся в полном шоке, пока воспоминания ускользают. Он сжимает грудь, недоумевая, почему она так пульсирует, почему лёгкие с трудом дышат. Фейерверки цвета восхода солнца очерчивают горизонт, заглушая его спутанные мысли. «Прекрасно! Удивительно! Невероятно!» Всё ещё цепляясь за соломинку воспоминаний, он поворачивается к Кёдзюро. Само небо обрушивается на него. В ночных тенях фейерверк освещает его косыми золотыми лучами, его кожа сияет сзади, словно освещённая тысячью звёзд, а изгиб его улыбки едва не заглушает все его оставшиеся мысли. Огонь в его глазах кажется живым, мерцающим в такт биению сердца Аказы. Огонь в глазах Кёдзюро, в его душе — он мог бы поглотить звезды, галактики, вселенные. Впервые с тех пор, как он начал смотреть фейерверки, ностальгия по прошлому угасла. Нет, на смену ей приходит что-то другое, нечто более масштабное, более мощное, гораздо более опасное. Он больше не смотрит на небо, не тогда, когда блеск рядом с ним может соперничать с блеском фейерверка. Небо выбирает именно тот момент, чтобы померкнуть, когда Аказа прижимается ближе, и тьма окутывает их. Следующий фейерверк взрывается наверху, отражаясь в их глазах, словно звёзды, хотя ни один из них больше не смотрит в небо. Расстояние между ними меньше, чем на один вздох, и если кто-то из них осмелится пошевелиться, их носы соприкоснутся. Снова темнеет. Когда Аказа наклоняется вперед, его ладонь впивается в траву. Его губы касаются губ Кёдзюро, целомудренно и нежно, разительно контрастируя с их предыдущим поцелуем, и Кёдзюро не пытается его оттолкнуть. Ресницы щекочут его щёки, дыхание скользит по коже. Отголоски прикосновения трепещут на его руке, на шее. И вот он отрывается, губы покалывают. Последние угли фейерверка давно погасли, лунный свет — их единственный якорь во тьме, пронзительный стрекот цикад раздаётся в тишине. Кёдзюро смотрит на него, словно вкопанный, не двигаясь, даже когда губы Аказы касаются его уха. «Извини, — бормочет он, — похоже, я украл и твою вторую. Не сердись на меня так сильно». С этими словами он поднимается, отряхивая с брюк мусор и пыль, покончив с тем, зачем пришёл сюда, и больше не имея причин оставаться. Кёдзюро не пытается его остановить. «Увидимся ещё, Кёдзюро», — говорит он и, пообещав, оставляет его на холме. Благоухающая ночь поет ему, пока он прыгает от дерева к дереву, воспоминания цепляются за край его сознания, а интерес, который был всего лишь трутом, разгорается, перерастая во что-то совершенно иное. Хорошо, что ему всегда нравилось играть с огнем.