Шторм 10 баллов

Итак, в субботу двадцать девятого декабря, после сеанса, на котором Драко предварительно как следует прочистил Джиму мозги, мы сели в столовой и коллективно обсудили, какой теперь будет жизнь на Гриммо. Во-первых, вернём три сеанса в неделю. Во-вторых, Драко начнёт проводить с нами время вне терапии (обязательно под моим контролем). В-третьих, слово «грань» теперь будет принадлежать и мне. Никому из нас тот разговор счастья не принёс, да и в целом все три часа за столом мы провели, пытаясь засунуть слона в игольное ушко. Но когда, наконец, закончили, все вместе облегчённо выдохнули — как будто напряжение, которое копилось долгий месяц, наконец, растворилось. И это было реально очень хорошее решение, как нам всем тогда казалось, потому что легче стало и Джиму, и Драко, и мне. Мы нашли силу в том, чтобы принять эту общую слабость. И сразу, вот буквально в тот же вечер, я впервые за всё время с двадцать первого ноября почувствовал такое долговременное, устойчивое, крепкое спокойствие, подобное которому накрывало меня разве что после битвы за Хогвартс, когда пришло осознание, что война, наконец, завершилась. Бой закончился, мы сложили оружие и подписали пакт о перемирии. И наш чат на троих стал пиликать новой, особенно активной и насыщенной жизнью. И всё вообще изменилось. Но вы-то не обольщайтесь, подобно Рону и Гермионе, которые поначалу пробовали подтрунивать над нами, да только скоро поняли, как ошибались. Потому что мы не были какой-то странной гей-парой, которая приглядывает за общим «сыном». Хер там плавал. Мы не заботились друг о друге в привычном понимании семьи: не парились, поел ли сегодня Джим или кто сколько выкурил сигарет, не планировали заводить кота, завязывать друг другу галстуки, целовать в лоб на дорожку или заниматься какой-то ещё подобной хернёй. То, что происходило в двенадцатом доме на Гриммо, вряд ли подходило под какую-то шаблонную, понятную картину, которую можно хоть как-то обозвать, чтобы успокоить нервный мозг, привыкший вешать на всё удобные ярлыки. Драко у нас в принципе не жил никогда, хотя на двери в спальню на втором этаже разве что табличка с его именем не висела, и вещами эта комната постепенно обрастала, и в доме то и дело появлялись книги, блокноты, перьевые ручки и виниловые пластинки (чуть позже поясню, какое они вообще имеют отношение к истории). Я даже привык, что чёрный шарф круглосуточно живёт на вешалке в коридоре — Драко его никогда не надевал, просто… типа пометил территорию. Но это было не смешно. Это было страшно. Потому что каждый раз, когда мы с Джимом приходили домой, первым делом смотрели на вешалку, покрываясь холодным потом от одной мысли, что вот сегодня шарф оттуда исчезнет. И каждый раз испытывали невероятное облегчение, когда обнаруживали его на привычном месте. Драко заявлялся в основном только в назначенные дни, открывал дверь своим ключом и молча мог пойти на кухню, закурить и сделать себе кофе, пока ждал начала сеанса. Иногда, правда, приходил и без повода (впрочем, повод всё-таки был, но об этом тоже позже), но никогда не лез в наши дела, не пытался строить свои порядки и не указывал, кому как жить. Вечерами, когда я возвращался с работы, а они оба были в доме, часто заставал парней в полном молчании: Джим, закинув босые ноги на журнальный стол перед камином, читал учебник с чупа-чупсом в зубах и стучал карандашом по странице, изредка что-то подчёркивая, а Драко в это время листал очередную профессиональную какую-то книгу с тысячей практических советов из разряда «как заставить человека сомневаться в собственной адекватности, не говоря ни слова». Он далеко не всегда оставался на ужин, редко поднимал темы, хоть как-то касающиеся состояния Джима, и никогда не был никому «папочкой». Единственным, за что он иногда рычал на малого, были сигареты, да и то только когда тот дымил в доме, хотя мы сами так постоянно делали. Но и то, видно, чисто ради приличия — больше его воспитательные меры ни на что не распространялись (исключая, естественно, трёх часов в неделю за закрытой дверью). А я как не был образцовым родителем, так и не заделывался. Наши с Джимом взаимные подколы никуда не пропали, мы всё так же слушали музыку, курили на кухне, кидались попкорном или чипсами, пока смотрели кино на ноуте вечером, и матерились друг на друга, когда я пытался растолкать его с утра в школу уже после каникул. В общем, мы были действительно как три соседа по комнате в студенческой общаге, которые и встречаются-то и не каждый день, потому что один вечно засиживается в библиотеке, второй гуляет по бабам, а третий накуривается в слюни с братанами, но, тем не менее, они всё-таки собираются под одной крышей, с кайфом проводят вместе вечера, никогда не чувствуя при этом неловкости молчания, знают привычки друг друга наизусть, как зачитанную до дыр детскую сказку, ругаются на редкое, но такое ублюдское нарушение личного пространства, и всё-таки сильно любят этот холостяцкий быт, в котором всем друг на друга похер, но в то же время при любой, даже самой незначительной угрозе, они порвут любого, кто посмел посягнуть на драгоценную эту связь. И моментов, которые подкрепляли вот это самое ощущение на Гриммо, были сотни, если не тысячи. Например, как когда я принимал душ в большой ванной на втором этаже, и Джим залетел туда в поисках своей футболки. Она и правда там валялась, но, недолго думая, я выгнулся из-за стеклянной перегородки и облил пацана с лейки. Он вопил, пытаясь добраться до трофея, а я ржал и всё лил на него воду, а потом пришёл Драко, напихал нам обоим отборной нотации в уши и схватил малого за шкирку, но я его до кучи окатил из лейки. Или как когда вечером Джим валялся на ковре с чупа-чупсом в зубах, а я работал, а он нудел, чтобы я научил его водить тачку, а я говорил, что «не сейчас же, блин, ночь на дворе, а мне нужно сдать этот отчёт в восемь утра», и в итоге он подорвался с пола, кинулся на меня, усаживаясь сверху и сжимая коленями бёдра, забрал листы пергамента и стащил очки, обдавая запахом вишнёвого леденца, стучащим о белые зубы, за что был грубо повален на пол и забит щекоткой до полусмерти. Или как когда Драко гнался за Джимом с первого этажа до четвёртого, потому что пацан вытащил из кармана пальто блокнот с записями и начал вслух зачитывать заметки о себе, сделанные во время сеансов. Там же обитали постоянные подколы, пошлый юмор на грани фола, невыветривающийся сигаретный дым, да даже борьба в шутку, которая порой нет-нет да и переходила в болезненные пинки. В общем, мало похоже на семью — скорей на посиделки с пивом во дворе, когда сумерки уже опускаются на дома и кто-то выносит гитару. И мне кажется, что очень много важных моментов уже упустил: или потому что они начали стираться из памяти, или потому что какие-то я сам по разным причинам посчитал неважными. Но, пожалуй, вот этого хватит, чтобы объяснить, как именно ощущалась жизнь на Гриммо начиная с января. И этого было достаточно. Всем нам. Даже не могу сказать, кто на кого больше влиял: я на Джима или Джим на меня. Потому что я (как пацан сам признавался) был для него примером человека, который шёл очень трудной дорогой — мы об этом много говорили, и пацан видел, что я его понимаю, слышу, разделяю. Поэтому доверял всё больше, смотрел на меня иногда так долго, даже завороженно, будто впитывал каждое движение, каждую привычку, пусть и вредную. Ему нравилось через плечо подглядывать в документы, когда я работал. Он стал всё чаще спрашивать моё мнение о каких-то мелочах. И пусть приёмный отец был из меня так себе, но старший сосед в любом случае получался ничего. Гермиона как-то посмотрела на это всё и сказала: «Самое худшее, что может сделать взрослый для ребёнка — это быть ему другом». Потому что друзей дети находят в школе, на улице, в соседнем доме, а родитель является оплотом стабильности в стенах дома. И на первый взгляд кажется, что именно друзьям дети доверяют больше всего, и так хочется приблизиться к сокровенному, приятному ощущению близости, но это самообман — ты заблуждаешься, потому что на самом деле таким образом пытаешься откатиться назад во времени и снова стать подростком, а это невозможно. И есть нюанс: когда с ребёнком случается беда, когда жизнь рушится, когда выхода нет, он никогда не пойдёт к друзьям. Он пойдёт ко взрослому. И как быть, если родитель, который должен быть этим взрослым, играет в друга? Кто спасёт? И я признавал, что она права, но оправдывался тем, что не могу, блин, стать Джиму отцом — не в этой жизни, не в этой галактике, не в этой вселенной. Да, я мог быть для него взрослым временами, как тогда в Тринити, когда понял, что всю школу разберу по кирпичам за него, но большую часть времени… нет. Мой максимум — это старший. И слава богу. Потому что начни я играть в родителя, всё это закончилось бы куда хуже. Хотя… куда уж хуже. И можно было бы предположить, что взрослым из нас троих был Драко, но нет, нихрена. Иногда он сам был ребёнком, которого надо вытаскивать. Всех нас заносило на извилистой горной дороге, только мы с Джимом хотя бы крепко держались за поручни, а Драко мотало по салону. И вот что важно, и вот к чему я вёл так долго, рассказывая историю в мельчайших подробностях и приправляя обилием своих рассуждений, за что прошу прощения, но в то же время призываю потерпеть меня ещё немного (хотя, кого обманываю — всё-таки много). Вот на чём хочу бесконечно заострять внимание, потому что это единственное, что, как мне кажется, по-настоящему важно во всей этой неразберихе. Мы. Не были. Семьёй. Я повторял это и Джиму, и Драко. Я повторял и до сих пор повторяю это себе, чтобы убедиться, что не совсем ещё спятил. И буду повторять это вам, пока ещё могу, хотя и знаю, что у вас другое мнение, и вы мне не верите, и есть бумажки, по которым я опекун, а он подопечный, а Драко терапевт, и нам не стоило делать того, что мы делали, и мы должны были быть взрослыми, рассудительными, ответственными, мудрыми, И МЕНЯ, БЛЯТЬ, ТОШНИТ ОТ ЭТОГО, ПОТОМУ ЧТО НИКТО НЕ ЗНАЕТ, ЧТО НА САМОМ ДЕЛЕ ПРОИСХОДИЛО НА ГРИММО, И ВЫ НЕ ЗНАЕТЕ — ВАС ТАМ НЕ БЫЛО! И ВЫ НЕ ПРЕДСТАВЛЯЕТЕ, ЧТО СДЕЛАЛИ БЫ, ОКАЖИСЬ НА НАШЕМ МЕСТЕ — МОЖЕТЕ ТОЛЬКО ПРЕДПОЛАГАТЬ! МОЖЕТ, ВЫ ПОСТУПИЛИ БЫ КУДА ХУЖЕ, ЧЕМ МЫ, И ПРИНИМАЛИ БЫ ЕЩË БОЛЕЕ УБЛЮДСКИЕ РЕШЕНИЯ, ПОТОМУ ЧТО НИКТО НЕ ЗНАЕТ НАВЕРНЯКА — ВСЕ ТОЛЬКО ДУМАЮТ, КАКИЕ ОНИ ОХУЕННО ПРАВИЛЬНЫЕ, КАКИЕ ЗОЛОТЫЕ И СВЯТЫЕ, И КАК У НИХ БЫ ТОЧНО ПОЛУЧИЛОСЬ: «ВОТ ТОЛЬКО ПОСТАВЬТЕ МЕНЯ НА ЭТО МЕСТО, И Я-ТО ТОЧНО ВСË ИСПРАВЛЮ, ТУТ ЖЕ ВСË ТАК ОЧЕВИДНО, ВОТ КАК НАДО СДЕЛАТЬ, СМОТРИТЕ И УЧИТЕСЬ, ОЛУХИ». НО ХЕР ТАМ! ЯСНО? ХЕР ТАМ! ВЫ, СУКА, В СВОЕЙ ЖИЗНИ ХОТЯ БЫ РАЗРУЛИТЕ ХОТЬ ОДНУ ХЕРНЮ ДЛЯ НАЧАЛА! ЧЕ ТАМ У ВАС-ТО? РАЗОБРАЛИСЬ? РАЗЛОЖИЛИ ПО ПОЛОЧКАМ? РАСПУТАЛИ СВОЙ КЛУБОК ИЗ ПРОБЛЕМ? ИЛИ ДО СИХ ПОР ДУМАЕТЕ, КАК ЭПИЧНО ОТВЕТИЛИ БЫ СУЧКЕ-ПРОДАВЩИЦЕ, КОТОРАЯ СЛУЧАЙНО ЛЕТ ВОСЕМЬ НАЗАД БРОСИЛА В ВАС ЩЕПОТКОЙ САРКАЗМА? ИЛИ ДО СИХ ПОР ВСПОМИНАЕТЕ, КАК ВАС ОБИДЕЛ ОДНОКЛАССНИК, А ВЫ НЕ ДАЛИ СДАЧИ? ЧЕ, БЛЯТЬ? УМНЫЕ? ТЕПЕРЬ-ТО УМНЫЕ, КОНЕЧНО, ВЕДЬ ЭТО ТОГДА-А-А БЫЛО, А СЕЙЧАС ВЫ ВСË ЗНАЕТЕ ПРО ЭТУ ЖИЗНЬ, И МИР ВАМ АБСОЛЮТНО ПОНЯТЕН. НО ЗНАЕТЕ ЧТО? НИЧЕРТА ВЫ НЕ ВИДИТЕ, И НИЧЕРТА ВАМ НЕ ПОНЯТНО! ВСТРЕТИМСЯ ЧЕРЕЗ ДЕСЯТЬ ЛЕТ! ЕСЛИ НЕ СДОХНУ, КОНЕЧНО, А ЕСЛИ И ТАК, ТО ВЫ МНЕ НА МОГИЛКУ ПИСЬМО НАПИШИТЕ И РАССКАЖИТЕ, КАК БУДУТ ОЩУЩАТЬСЯ ОШИБКИ, КОТОРЫЕ ВЫ СОВЕРШИЛИ ВОТ ПРЯМО СЕГОДНЯ! В пизду. Да, психую, потому что нервы ни к чёрту, но извиняться за это не собираюсь — после всего, что с нами произошло, имею право. Короче, когда я оформил опеку над Джимом, может, и взял за него ответственность, но перевоспитывать точно не собирался. Да и не смог бы. Можно ли вообще перевоспитать ребёнка за девять месяцев? А подростка? Попробуйте — потом вместе посмеёмся, вот там, у моего могильного камня, на котором можете красной краской из баллончика написать «Гарри Поттер идиот». Моей единственной целью с самого начала было просто приютить у себя уже взрослого сына своего друга, типа как если бы тот был в отъезде (ведь наше странное сожительство уж точно лучше приюта или колонии). И только потом оно всё наросло: болезнь, наркотики, творчество, привязанность, истерия… Сложно. В жизни вообще ничего просто не бывает, но вот это… Это был парадокс Джима Кэрролла. Мы его опекаем, но он не ребёнок. Мы его защищаем, а ему не нужна защита. Мы стараемся быть друзьями, а ему нужны взрослые. Мы пытаемся быть взрослыми, а ему нужны друзья. Мы чертим границы, а ему нужна любовь. Мы любим его, а он достаёт нож. Новый год встречали вместе. Но то был не просто Новый год — новая эра. Это было странно, но так… правильно. Совсем не то ощущение детского счастья, которое накрыло нас в Норе, но в то же время приятное, как когда заканчиваешь собирать мозаику из десяти тысяч деталей и довольно смотришь на то, что получилось. Горящий камин, завешенная пятью однотонными золотыми гирляндами полутораметровая ель без игрушек, музыка из нового ноутбука, стоящего на журнальном столе (Sia пела «Everyday is Christmas with you by my side», и я надеялся, что Драко хотя бы краем уха прислушивается к словам), мартини в бокалах и вот эти двое, сидящие рядом со мной на ковре и бросающие карточки Уно на пол, поочерёдно обращающие ходы стрелками в противоположную сторону. Тотальное, сокрушительное и такое долгожданное правильно. Когда часы на стене начали тихо отбивать двенадцать, мы с хлопком открыли шампанское, брызгая пеной с запахом кислого винограда, разлили по бокалам и поздравили друг друга с две тысячи тринадцатым. Драко подарил Джиму книгу о творчестве Энди Уорхола — шикарное издание формата А4 с глянцевыми цветными страницами — и три билета на концерт The Pretty Reckless на конец февраля, на который мы забились идти вместе. Два подарка за два праздника, включая Рождество. А мне — тёмные очки от Tom Ford в стильной квадратной оправе, но заколдованные, подстраивающиеся под особенности зрения. Джим потребовал нас обоих надеть очки и минуты две пялился с дьявольской улыбкой. — Чёрт, если вдвоём появитесь в таком виде у Тринити, меня точно с потрохами сожрут за двух сексуальных папочек. — А что, был такой разговор? — Драко повернул ко мне голову. — Да, и сломанная рука у того, кто это ляпнул, в придачу. — А язык до кучи не вырвали? — Нет, но желание до сих пор бешеное имею. Когда я протянул Джиму тонкий чёрный конверт с алой сургучной печатью, он покосился на меня с большим подозрением. — Не говори только, что там пароль от ячейки в Гринготтсе, — усмехнулся Драко. — Эй! — я ударил его по затылку. — Какого хрена ты спойлеришь подарок на совершеннолетие? Пацана прибило к полу. Он переводил глаза с меня на Драко, на конверт и обратно по кругу. Я ведь уже говорил, что открою ему счёт в банке? На тот момент уже открыл, но хотел отдать ключ на семнадцатилетие — Драко всю малину испортил. Впрочем, о квартире всё ещё никто не был в курсе, так что сюрприз, наверное, получится. В любом случае, до того ещё восемь месяцев. — Открывай, — я кивнул на конверт, прикусив губу. Как ребёнок, ей богу, будто сам в руках новую метлу в крафтовой бумаге держал. Одаривать порой намного приятнее, чем принимать, правда? Потому что в ответ ты получаешь кое-что дороже самого подарка эмоции: искренне горящие глаза, восторг, благодарность, любовь. И в данном случае мне было не жалко никаких банковских хранилищ, лишь бы он смотрел на меня вот с таким выражением оглушительного счастья. Я вообще больше люблю давать, чем брать. Во всём. Всегда. Джим надломил печать и вскрыл конверт. Достал заламинированный кусок картона и открыл рот. Пялился на подарок несколько секунд, пока не поднял на меня ошалевшие глаза. — Да ты гонишь? — Гонять будешь ты, — я улыбнулся. Он кинулся на меня, обхватывая руками шею и едва не сваливая на пол. Я знал, что понравится. Джим давно просился посидеть за рулём и показать «хотя бы как заводить эту штуку». И я показал, и он тогда возбуждённо схватился за руль, и глаза заблестели, и стало понятно, что мы с ним сойдёмся ещё и на любви к рычащим моторам. Так что сертификат в автошколу — то что надо. Хотя не откажусь от удовольствия всё-таки вывезти его на днях куда-нибудь на пустую дорогу и дать впервые нажать на педаль под моим руководством. Было в этом что-то интимное. Хотелось, чтобы этот первый раз был чисто нашим, потому что я пойму его, а он поймёт меня. Мы с Джимом подарили Драко виниловый проигрыватель — идея малого, но я охотно поддержал. Теперь этот проигрыватель стоял в гостиной на комоде, и вот откуда постоянно появлялись в доме пластинки. Nirvana, Sting, The Pierces, The Doors… Вопреки просьбе обойтись без сюрпризов, малой всё-таки вручил мне увесистый свёрток — под блестящей серебристой бумагой оказалась здоровенная голубая книга с гигантскими жёлто-зелёными буквами. Этим томом вырубить кого-нибудь труда не составит, честное слово — можно держать под подушкой вместо биты. То была «Бесконечная шутка» Дэвида Фостера Уоллеса, на первой странице которой Джим написал: «Я бы рассказал вам всё, что захотите, и даже больше, если бы то, что я говорю, было равно тому, что вы услышите» Я бросаю тебе вызов, Гарри: ты не сможешь прочитать и осмыслить это за весь 2013-й. Но удачи, хули. 31.12.2012 Джим И я так и не справился с этим вызовом. И никогда уже не справлюсь. При прочтении вооружился мягким блокнотом размером с ладонь, который с помощью магии намагнитил на обложку, чтобы случайно не потерять. Есть книги, которые тебя развлекают. Есть книги, которые поднимают в тебе очень глубокие эмоции и воспоминания. А есть книги, которые заставляют тебя работать. Вот эта относилась к последней категории. Уоллес, как я позже узнал, страдал депрессией и четыре года назад повесился, да и саму «Бесконечную шутку» называют предсмертной запиской на тысячу с лишним страниц. Это был его магнум опус, и он же в него выстрелил. И сейчас я нахожу в этом подарке и в первой записи, сделанной рукой Джима на первой странице, устрашающее пророчество. И передаю его вам. Я бы рассказал вам всё, что захотите, и даже больше, если бы то, что я говорю, было равно тому, что вы услышите. Понимаете? Знаю, что понимаете. Нам с Драко также досталось от Джима по монохромному рисунку — на обороте были написаны цитаты из «Тайной истории» Донны Тартт. Джим снова изобразил меня каким-то уж слишком красивым: чёрный шарф вокруг шеи, наглухо застёгнутое пальто, точёные скулы, мужественный подбородок, мягкое облако дыма от сигареты, зажатой губами, вьющиеся волосы и всё тот же глубокий взгляд за прозрачными стёклами очков. Фраза на обороте многозначительно гласила: «Глубокое знакомство с одной книгой лучше, чем поверхностное с сотней». Сначала подумал, что это камень в мой огород, ведь мало читаю, но потом понял, что пацан имел в виду другое: он глубоко познакомился со мной. А вот портрет Драко… просто нечто. Меня аж мурашками накрыло. На фоне размытого ночного города он стоял в расстёгнутой кожаной куртке на голое тело, под ключицами блестел серебряный крест на цепочке, белые волосы разметал ветер. Драко запрокинул назад голову, сжимая в зубах тлеющую сигарету и обнажая длинную сексуальную шею, в которую даже на этом рисунке хотелось впиться зубами. Обнажённые глаза без очков, подведённые чёрным. И взгляд из-под полуприкрытых век — дико блядский, томный, уничтожающий. «В красоте заключён ужас. Всё, что мы называем прекрасным, заставляет нас содрогаться». Как же в точку. — Это уже становится традицией, — сказал Драко, оглядывая рисунок. — Чувствую, этот ты на стену не повесишь, — хмыкнул Джим, пристально наблюдая за реакцией. — Не нравится? Вид у Драко и правда был какой-то странный: озадаченный, хмурый. — Это самое пошлое из всего, что ты мне дарил. Если кому показать, люди точно решат, что я твой sugar daddy. Ну, тут не поспоришь: в портрете было столько секса, что, казалось, стоит прикоснуться к линиям, те укусят. Джим фыркнул, поднялся с пола, махнул рукой и двинулся к выходу из комнаты. — Можешь сжечь, пофиг. — Ты куда? — За мартини. Он пошёл на кухню, а я выхватил у Драко рисунок. — Ты чего такой камень? Это же обалденно. — А я и не говорил, что плохо. — Всё равно ты его обидел. — Я с ним всегда честен — он привык. Что, хочешь себе забрать? — усмехнулся Драко, наблюдая, как я жадно пялюсь в чёрные линии. — А можно? — выгнул брови, чувствуя азарт. Действительно хотел. — И что ты будешь с ним делать? — Тебе расскажи, — я хищно улыбнулся, и он закатил глаза. — Тогда отдай мне свой. — Поменяемся? Он пожал плечами. И мы действительно поменялись. Портрет Драко сейчас лежит там же, где и мой собственный — тот, что Джим подарил впервые. И мне он пиздец как нравится, никогда не устану на него смотреть. Где-то в половине третьего ночи мартини и шампанское уже порядком настучали по головам. Мы раскинулись на диване: Джим положил голову Драко на колени, вытянулся вдоль сидения и перекинул ноги мне через бёдра. Он кайфовал, пока Драко перебирал его волосы, а я чисто на автомате массировал острые колени за мягкими джинсами. Знаю, что проваливался туда же, куда Драко сам ещё год назад провалился. Ненадолго меня хватило. Но мне было плевать. Мы оба были уже по горло во влиянии этого дьявольского существа, да только оба заебались сопротивляться. Джима вырубало на диване, в какой-то момент он устал бороться с наваливающимся сном и закрыл глаза, растекаясь под нашими руками и едва не мурча. Драко перестал перебирать в пальцах мягкие русые пряди и потрепал его по голове. — Если так уснешь, придётся левитировать тебя наверх. — Ой, нет, — он зажмурился и через пару секунд сквозь силу открыл глаза. — Никакой грёбаной магии. Давай я лучше на своих двоих. Он встал, мотая головой и смахивая с себя золотой сонный песок. Потянулся, сделал последний глоток из своего бокала. Обошёл диван и упал грудью на спинку, обхватывая нас руками: меня левой, Драко правой. Сжал покрепче, притягивая к себе и заставляя придвинуться ближе. Русые волосы щекотали висок. — Я так рад, что вы у меня есть, парни. Он упал носом в наши плечи, постоял так несколько секунд, а потом резким движением оттолкнулся от дивана и пошёл наверх. — С Новым годом! — бросил уже на лестнице. Мы остались вдвоём — впервые после того случая, когда нас чуть не унесло на дно в этой самой гостиной. Опасная ситуация, на самом деле, потому что мы до сих пор нормально не говорили наедине, а у меня в голове всё ещё зудел стыд от телефонного разговора на Рождество, которого даже не помнил. Зато Драко помнил. — Так под чем вы были на Рождество? — С чего ты взял? — я напустил на себя совершенно невинный вид. — Гарри, не пудри мне мозги. Я всё время забывал, что он распознавал ложь глазами, но по телефону дело-то было не в них. Впрочем, не нужно быть гением, чтобы догадаться: за прошлый год он стал экспертом в состояниях изменённого сознания. — Я могу понять, что вы с ним курите сигареты, но если ты начнёшь его поощрять… — Я не поощряю. Мы просто… отдохнули. — Ты даже говоришь, как он, — Драко покачал головой. Осуждал. А сам-то многим умнее? Я не стал доводить до кипения. Поднялся с дивана. — Кофе хочешь? — И покурить. Мы спустились на кухню. Я зажёг тусклый настенный светильник, потому что глаза уже привыкли к полумраку. Понимал, что поговорить всё-таки придётся, да и тем накопилось порядочно. Пока засыпал кофе в турку, Драко упал на стул и чиркнул зажигалкой. — Я тут переписывался с Владимиром. — И что он сказал? — я обернулся через плечо. — Он и сам удивился, — зажигалка полетела на стол, и он затянулся. — Это абсурд. В теории так не должно быть. Но что есть теория? Лишь отражение того, что мы можем узнать только на практике. Он предположил, что твоё сознание обнажено, открыто для воздействия — по крайней мере, для моего воздействия. Хотя мы оба не до конца понимаем, как и почему. В смысле, сейчас-то ладно, но первые пару раз тебя всё равно не должно было вот так порвать. — Ясно, что ничего не ясно? — я пожал плечами и поставил турку на огонь. Подошёл к нему, вытянул из пальцев сигарету и затянулся, чувствуя вкус его губ на фильтре. Вернул, выдыхая в потолок. — Если честно… — он запустил руку в волосы. — Кое-что всё-таки ясно. Я сам в этом виноват. Я вскинул брови. Вот это уже интересно. Взял со стола пачку, прикурил, придвинул стул и сел рядом, ожидая объяснений. Он отвёл глаза, как часто теперь делал, чтобы случайно не столкнуть нас в омут. — Ты для меня всегда был как красная тряпка для быка, так что тогда… В общем, в первый раз я немного переборщил. Мне хотелось подарить тебе кайф. Хотелось, чтобы тебя торкнуло — не настолько, конечно, но тем не менее. Обычно я так не делаю. Никогда не делаю. Ни с кем. Не знаю, что на меня нашло — дорвался, наверное. Не думал, что так ебанёт. Да и откуда было знать, если никогда прежде не пробовал? Я нахмурился. Не злился — просто не понимал, куда он клонит. — Так это с самого начала было твоих рук делом? Всё вот это, — я покрутил пальцем вокруг головы. — Ну, не совсем. Только один раз. Я сделал это всего раз, клянусь. — Так и что именно ты сделал? Он вздохнул, собираясь с мыслями. Но что бы он ни сказал, я бы всё равно не смог злиться, потому что каждый приход под его заколдованными глазами всё равно был лучшим, что вообще происходило со мной в жизни. И неважно, сам я туда врывался или он окунал. — Помнишь, как мы в столовой сидели? — он махнул головой на потолок. Дым стелился вокруг нас густыми волнами. — Как только ты ушёл в магию, я нащупал нужную ниточку. И пустил по тебе энергетическую волну. Несильно, просто подразнить хотел. Не сдержался. Я вспомнил, как, выплывая из его глаз в первый раз, заметил разжимающиеся пальцы на столе. Сложил два и два: Драко больше никогда так не делал, во всех остальных путешествиях были только глаза. — Не сдержался, говоришь? — я усмехнулся, давясь горьким дымом. — Ой, заткнись, — он запрокинул голову к потолку. — Знаю, что по-скотски поступил. Просто… с тобой нихера не просто. Никогда не было просто. — Какое сладкое признание, детка. Я не смог сдержать идиотской улыбки, и он ударил меня в плечо. Что ж, картинка действительно сложилась: вот эта магическая телесная терапия, с помощью которой Драко мог успокоить одним касанием руки, и запустила во мне желание погибать в его магии. В тот момент, правда, я ещё не совсем разобрался в том, как работают энергетические оргазмы, потому что в Хогвартсе такого факультатива (к сожалению или к счастью) не было. — Так а почему в прошлый раз ты не мог нас контролировать, как обычно? — Хороший вопрос. Мы предполагаем, что дело в твоей магии — она очень сильная, тупо сильнее моей. Стоило почувствовать это однажды, как ты уже не мог остановиться — подсел, хотел большего, пытался вернуть ощущения. Но проблема в том, что ты думал, будто они вызваны только глазами. Не знал о моём маленьком дополнении. И как только научился сопротивляться, магия начала нападать в ответ. Ты сам этого не осознаёшь, но теперь можешь сделать со мной всё, чего хочет твоё бессознательное. — Всё, что хочу, говоришь? — я придвинулся ближе. — Тебе напомнить, чем это чревато? — он отодвинулся. — И как же я должен бороться со своим бессознательным? — Это невозможно — никто не может бороться со своим бессознательным. А оно отвечает за восемьдесят процентов наших решений. Даже когда думаем, что у нас всё схвачено, что мы принимаем решения объективно, что всё контролируем, оно управляет нами, как безвольными куклами. Нашёптывает на ухо, заставляя поверить в собственную осознанность. — Супер, — я затушил окурок в пепельнице, и он сделал то же самое, как бы случайно касаясь моих пальцев своими. — Давай подытожим: ты подсадил меня на свою магию, и я захотел новой дозы настолько сильно, что теперь ты сам не можешь ничерта контролировать, и поэтому мне больше никогда нельзя к тебе приближаться, иначе я нас обоих заверну в белые халаты? Ничего не упустил? Он засмеялся. — В целом, да, ты всё правильно понял. Но кое-что всё-таки сделать можно. Нужно понять, как с твоим бессознательным подружиться. Есть предположение: если давать ему то, чего оно хочет, малыми дозами, то уже не будет таким жадным. Да, прямо как мы решили сделать с Джимом: не отрубать голову гидре, чтобы на том же месте выросло две новых, а приручить монстра. — И с чего начнём? — я сверкнул на него глазами. — С тела, пожалуй. Оно меня блокирует, а физическое всегда слабее психологического, так что пока не справимся хотя бы с ним, в голову лезть бессмысленно, как о стену биться. — Я бы поспорил с тем, что моё тело тебя блокирует, — я подался вперёд, положил руку ему на колено и скользнул по чёрной ткани брюк выше к бедру. — Оно блокирует не потому, что ты закрыт от меня, — Драко скинул с себя мою руку, — а потому что я пытаюсь усмирить бурю, которая не хочет быть усмирённой. Владимир думает, если перестать блокировать и начать поджигать, ты меня пустишь куда угодно. И позволишь делать с собой что угодно. — Ну, здесь этот русский точно не ошибается. Я пожал плечами, поднялся, снял турку с огня, разлил кофе по кружкам. И обалдел. Драко резко развернул меня к себе лицом, протащил через кухню, как скоростной поезд, и с глухим хлопком впечатал спиной в стену. — Воу! Я ударился лопатками о бетон, в немом шоке пялясь в бешеные глаза с расширенными зрачками. Драко дёрнулся вперёд, прижимая меня к себе и забираясь пальцами под футболку. Светлые волосы мазали по правому виску. Он скользил по моим рёбрам, поднимая ткань, и крепко сжимал. Царапался. Губы на коже — невесомые, не прикасающиеся, но обжигающие горячим, рваным, быстрым дыханием. Он мне внутренности рвал. Я притянул его к себе за поясницу и скользнул под пояс брюк. — Это называется «поджигать»? — Это называется «я уже не могу даже смотреть на тебя без грязных мыслей». — И как я должен держаться, когда ты вот такое исполняешь? Он зарычал, сильнее припечатывая к стене и проскальзывая коленом между моих ног. — Поттер, да ты почаще мне вот так звони. Я хотел тебя со школы. И тут ты появляешься в моей жизни на расстоянии вытянутой руки: с голым торсом, этими своими ебучими кубиками и малахитовыми глазами, ещё и сам ни капли не сопротивляющийся. Хоть представляешь, какого труда мне стоило держать лицо? Дыхание двигалось к губам. Светлые ресницы дрожали. Пиздец. Это реально мне? Вот этот вот новогодний подарок в самой большой коробке, в ослепительно блестящей бумаге и с самым гигантским бантом? Уже можно распаковать? Он открыл глаза. Охуеть, видимо, распаковывать давно пора. Потому что зрачки у него были совершенно ошалевшие, а в радужках — ни одной искорки спектра. Только море: бирюзово-серое, вспененное, жадное, живое. Я махнул рукой, и дверь в кухню захлопнулась. Если он попробует сейчас остановить, не выйдет — пусть хоть всю свою магию обрушит. Я скользнул ниже под брюки, сжимая в пальцах упругие ягодицы. Притянул ближе, бёдра к бёдрам, и почувствовал, какой он твёрдый. Башню мне оторвало окончательно и бесповоротно. Я впился зубами в шею и вырвал из него протяжный стон. Пошлый. Горячий. Жаждущий. Нас рвала животная похоть. Мы дорвались друг до друга и потеряли педаль тормоза. Я оставил одну руку на ягодице, а второй скользнул под чёрную рубашку, давя на рельефные лопатки. Между нами не осталось ни одного миллиметра. Он рвался ко мне, подставлял шею под губы, и я впивался в бледную кожу, жадный, голодный, да и он был такой же: стонал, тёрся телом о тело, упирался стояком в стояк. Каждая клетка горела. Да что ты со мной делаешь? Я отпустил шею, чтобы посмотреть ему в глаза. Пьяные. Бешеные. Он дышал так, будто сейчас нахрен откинется. Даже не знаю, кто кого хотел больше, потому что его этот голод сжирал уже давно, очень давно. Он подался вперёд и впился губами в губы. Лишал кислорода, скользил языком по языку, изгибался волной от каждого микродвижения, пил меня, заглатывал глубже, трахал рот в рот. Это финиш. Я забрал его язык, рассасывая, как конфету, и его трясло, и он уже едва не скулил мне в губы, извивался под моими руками, теряя голову. Я отпустил дрожащее тело всего на секунду, чтобы пробежаться пальцами к ремню на его брюках. Не отрываясь от губ, грубо вырвал хрустящую кожу из пряжки. Выебу прямо на этом столе. Он оторвался от меня и положил ладони на грудь. — Стой. — «Стой»? Иди ты на хуй! — я расстегнул ремень и переключился на пуговицу на брюках. — Гарри, стой, — он взвыл, падая на меня и сжимая в пальцах футболку. — Я хочу тебя, очень хочу, пиздец как хочу. Но не меньше хочу забрать от тебя максимум. И отдать максимум. Хочу сорвать тебе крышу. Ты подо мной будешь так орать, что даже если за окнами война начнется, не заметишь. Блять, так давай! Здесь. Сейчас. Я весь твой. Забери меня, разорви на части, заставь сдохнуть от наслаждения, потому что я уже не могу даже в одной комнате с тобой находиться, потому что меня уже накрыло и не отпустит. Он отодвинулся. Всего на пару сантиметров, но как будто прочертил между нами огненную линию, пересекать которую опасно для здоровья. — Драко, ты меня уничтожаешь. — Знаю! Сам сейчас сдохну. — Так и в чём проблема? — я злился и рычал на него, потому что из меня рвалась похоть пополам с яростным желанием заломать под себя. — Мы не вырулим! Откинуться во время секса — так себе перспектива. Он оторвался от моей футболки и сделал шаг назад, а самого колошматило так, будто вот-вот на колени свалит. — Я хочу дать тебе всё. Но это самоубийство. Пока не пойму, как сделать это безопасно… В каком же я котле в ту ночь варился. Возбуждение, животные мысли, дикое желание. И страх. И предвкушение. Потому что я знал, что секс с Драко не будет похож ни на один секс в жизни — и не только в моей, потому что у многих ли людей на земле есть вот такое? Мог только представить, что он со мной сделает, но и одних мыслей хватало, чтобы двести двадцать вольт под кожей шарашило. Я видел, как он сам себя держит. Горячий, безумный, но закованный в цепи, как Танатос, связанный Сизифом. Но мне стало так похуй. У меня уже мозги в кашу превратились — никакая магия там и рядом не стояла. Драко сам виноват: нельзя прыгать на капот машины, у которой отказали тормоза, и вежливо просить сбавить скорость. — После того, что ты только что сделал, я тебе глаза завяжу, но трахну. Будешь сопротивляться? Он закатил глаза. — Гарри, я не… — Отлично, сопротивляйся. Обхватил руками и поменял нас местами, откидывая его спиной на стену и грубо притягивая обратно к себе. Впился губами в губы. Он дрался, кусался, даже пробовал надавить мне на виски и на пресс, чтобы вырубить магией, но нихера у него не выходило, потому что турбины боинга хлопнули и загорелись, и теперь мы неслись на полной скорости к твёрдой почве. И если он и мог найти в себе силы остановиться, то у меня такой выдержки никогда не было и не будет. Он сдался. Застонал, скользнул пальцами к моему затылку, мягко разорвал поцелуй и опустился к шее. Прошёлся влажной дорожкой по сонной артерии, заставляя плавиться под горячим языком. — Давай поднимемся к тебе. — Я тебе сейчас ухо откушу. — Поверь, не пожалеешь. Я волком выл, но поддался. Если это очередная попытка осадить, то Драко не в ту реку зашёл. Схватил его за запястье и потащил за собой наверх. Втолкнул в спальню, закрывая дверь ногой и навешивая заглушающее даже без палочки, потому магия рвалась из меня вместе с чувствами. Повалил на кровать и подмял под себя, разорвал пуговицы на чёрной рубашке, покрывал мокрыми дорогами грудь, скользил языком по шрамам, которые когда-то сам же оставил. Он выгибался, и каждый протяжный стон отдавался у меня в груди, разгоняя роторный двигатель и заставляя кровь кипеть. Моё. Теперь это всё моё. — Подожди. — Ещё одно «подожди», и я тебе рот членом заткну, — рычал в ответ, крепче сжимая под пальцами. Он усмехнулся. — Не придётся. Перевернись. Он толкнул меня, перекинул через плечо и повалил на лопатки. Навис сверху, упираясь локтями в покрывало. — Ты мне доверяешь? Чёрт, ещё бы. — Если не будешь опять останавливать, то да. — Не буду. Но предупреждаю: ты сам этого уже не остановишь, даже если захочешь. Уверен? Захочу остановить? Мне хотелось его разве что снова к чёрту послать за такое предположение. Я доверился. И это было одновременно самым лучшим и самым фатальным решением в жизни, потому что я даже не подозревал, что действительно буду всем богам молиться, лишь бы он меня пощадил. — Всё что хочешь. Забирай. — Одно условие: в глаза не смотри. Я зашипел, но кивнул. Уже всё равно, потому что я хотел его и без капли этой вонючей магии, просто потому что это он, и я им пьян, и я всё отдам, лишь бы он просто перестал строить стены между нами. Он стянул с меня футболку и джинсы. В глаза не смотрел, как и пообещал. А в этом и не было нужды. Он подтянулся выше, невесомо коснулся моей груди подушечками пальцев и прошептал на ухо так пошло, что я готов был от одного этого голоса кончить. — Закрой глаза. Впусти меня. И я сделал, как он сказал, потому что даже если бы Драко сейчас приказал взять пистолет и прострелить себе голову, я бы и это выполнил. Откинулся на спину, упал в темноту под веками, отпустил контроль. И оно того стоило. Лёгкое касание пальцев к солнечному сплетению, и меня моментально дугой выгнуло: спину от поясницы до лопаток оторвало от кровати, а из горла такой истерзанный стон вырвался, что, видит бог, не будь на этой комнате заклинания, даже соседи бы услышали. Его язык скользнул по ушной раковине. Я упал обратно и с закрытыми глазами почувствовал, как он улыбается. Драко отстранился, но пальцы с груди не убрал — скользнул ниже, прямо к тугому узлу внизу живота, который сжигал меня изнутри. И сделал это снова. Ебать. Пальцы едва порхали по коже, но разматывало так, будто он меня имел без смазки и без остановки во всех позах. Волнами накрывало: от члена к горлу и обратно, десятки раз, сотни, да я и не считал — я, блять, умер! Даже не слышал, как стонал, кричал, орал, задыхался. Не мог и слова сказать: в полной темноте под закрытыми веками взрывались такие фейерверки, что мозги плавились. А он всё продолжал пускать по мне волны, а потом вообще убрал руку, и я потерялся без него, отпущенный в космос без скафандра, но меня продолжало бить, и било всё сильнее, и кайф меня забрал, превращая в безвольный кусок оголённой плоти: без кожи, без внутренностей, без сознания. Я потерял своё тело. Вообще не понимал, что происходит, где нахожусь, как меня зовут, да и не хотел понимать, потому что меня потрошило, как пиньяту, из которой сыпятся разноцветные леденцы. Я стал водопадом Анхель, который с высоты тысячи метров с горы дьявола рушится в реку Кереп, распадаясь в воздухе на миллиарды блестящих капель. Меня то расширяло до размеров галактики, то сужало до игольного ушка. Если и находились какие-то мысли, то только матерные, но и они не срывались с языка, потому что всё, что он мне оставил — это оглушительные истошные крики и ощущение удушья до асфиксии. Крутило хуже, чем под Круцио, только вместо боли — убийственное, невероятное наслаждение. Даже не думал, что подобное вообще можно чувствовать. Нереально, где-то за гранью всего настоящего, оно было не из нашего мира — откуда-то из параллельного. Горячая пелена двинулась ниже, к пульсирующему члену. Это был не секс. Он меня ебал до потери пульса, до полной остановки сердца, даже, сука, не касаясь ни одним пальцем. Бешеный поток энергии вперёд ногами выносил, позвоночник едва пополам не ломало, когда меня выгибало от очередной волны от груди к паху. Меня трусило, мотало, перемалывало, как в мясорубке, и я уже даже орать не мог, потому что голос сорвал начисто. Оргазм подбирался голодным тигром, обнажившим острые зубы, и я боялся его, пытаясь отползти назад, спрятаться, спастись от неминуемой смерти, потому что похоже было, что я не кончу, а взорвусь, как ящик с динамитом. Ужас наполнил лёгкие: боже, он хочет меня убить. Я пожалел, что подписался на это. Отпусти меня, отпусти! Больше не вынесу, больше не могу. — Открой глаза, — бархатный голос у ушной раковины на долю секунды вернул меня в собственное тело. Но где там. Я дышать не мог — не то что глаза открыть. Лёгкие взрывались, мозг в окно вышел. Скулил и едва не плакал, мысленно умоляя сжалиться, потому что то, что он со мной делал, терпеть было совершенно невыносимо, и мне было так охуенно, что даже хуёво, и я хотел закричать, чтобы он остановился, чтобы перестал пытать, но нихрена не мог сделать, а он продолжал издеваться над останками моей сущности, снова и снова заставляя извиваться и ломаться пополам в пояснице. Я молился, чтобы он уже или уничтожил меня окончательно, или позволил, наконец, кончить, потому что он всё ещё меня и пальцем не касался, а я умирал, и меня накрывало, и я хотел, хотел, хотел, чтобы он подвёл меня уже к парапету и позволил спрыгнуть с этой крыши. Это край. Полный пиздец. Не знаю, как ещё описать состояние, в которое он меня кинул и изрешетил пулемётной очередью. Потому что я понятия не имел, что могу вот так орать и, блять, плакать от эйфории, пока меня держат в шаге от точки кипения и не дают даже вздохнуть. — Открой глаза. Не знаю, как мне это удалось, но на второй властной просьбе веки всё-таки распахнулись. И он влетел в меня, как лавина, давя под собой, перемалывая кости своими радужками. Ему понадобилось всего три секунды, чтобы вскрыть внутренности таким ярким оргазмом, что меня от собственного хриплого крика оглушило, пока сперма фонтаном заливала живот. Ни один человек на земле не смог бы этого выдержать. Меня трясло, зубы так стучали, что я язык прикусил, а он всё улыбался этими сверкающими глазами. И меня нахрен вырубило.

* * *

Я не проснулся — я заново родился. Понадобилось минут пять, чтобы понять, кто я и где вообще нахожусь. Спальню заливал солнечный свет из окна. Драко в комнате не было. Я валялся на кровати, бездумно глядя в потолок и пытаясь собрать по кускам тело, которое мне больше не принадлежало, и тем не менее было каким-то на удивление полноценным, свежим, и я мог ощутить каждую мышцу, каждую клеточку, и дышать так глубоко, как никогда ещё не дышал. Воспоминания о том, что происходило на этой кровати, остаточными маяками лизались под кожей. Что это вообще было? Что он со мной сделал? Уничтожил, обратил своей собственностью. Я, конечно, предполагал, что секс с ним снесёт крышу, но это даже сексом, блин, не было! Потому что как вообще можно переломать человека в двадцати местах, заставить сорвать голос от крика и окунуть в лучший оргазм в жизни, даже не трогая? Я вынудил себя подняться. Минут двадцать стоял под холодным душем, пока не собрал разбегающиеся, словно пьяные мысли в подобие оформленной кучи мусора. По привычке накинул тёмно-синий халат без пояса на спортивные брюки. Спустился вниз, передвигая ногами в полном невминозе. С кухни разливался тёплый смех и запахи омлета, поджаренного хлеба и кофе. Парни готовили завтрак. Я завис на пороге, когда Драко, как всегда идеальный, в выглаженной свежей чёрной рубашке повернулся ко мне с улыбкой. Впрочем, она тут же пропала — он облизал меня полным чёрного желания помутневшим взглядом, и узел снова скрутился внизу живота, а меня всего перетрусило мурашками. Он меня пугал — вот теперь по-настоящему, мне было одуреть как страшно. — Смотрите, кто проснулся, — усмехнулся Джим, ставя на стол тарелки с дымящимся омлетом. — С Новым годом! Я пробубнил что-то нечленораздельное и упал на ближайший стул. Драко поставил передо мной американо. — Что-то выглядишь ты не очень. Вроде немного же вчера пил? — удивился Джим, усаживаясь за стол и втыкая вилку в мягкое тело золотистого омлета. — Это пока ты спать не пошёл, — теперь уже даже Драко смотрел на меня с беспокойством. А я на них даже глаза поднять не мог. Рухнул лбом на столешницу и хрипло застонал, потому что глотку как наждачкой перетёрли. Это как надо было орать? — Мда, а я думал, мы покатаемся, погуляем, — протянул Джим с лёгким укором. — Там снег ночью шёл вообще-то, Гарри! Ты в курсе? Погода супер. Я в таком состоянии не то что за руль не сяду — со стула этого не встану. Тело чувствовало себя прекрасно, даже слишком (исключая горло), а вот голова… хотелось сквозь землю провалиться. Не знаю, почему так стыдно. Чувствовал себя голым и грязным. — Джим, знаешь, где бодроперцовое? — спросил Драко. — Да. — Принесёшь? — Окей. Пацан встал, хлопнул меня по спине и вышел и из кухни. Какого чёрта все такие весёлые и активные? Драко положил руку мне на плечо, и я оторвал голову от стола, инстинктивно отскакивая от него на стуле, как от раскаленной кочерги. Он вскинул брови. — Ай. Я переборщил, да? Это ещё мягко сказано. Наклонился к нему и зашипел (каждое слово резало гортань сотней тупых ножей). — Переборщил? Ты что нахрен со мной сделал? — То, что ты хотел, — улыбнулся Драко. Выше хриплого шёпота голос у меня не поднимался, да и хорошо — всё время прислушивался, не спускается ли Джим обратно. — Нет! Я хотел тебя. Но это… — Это и был я. А то, что я «нахрен с тобой сделал» называется бесконтактным оргазмом. Даосские монахи учат, что энергетические потоки переходят из тела в тело и… — Хватит мне читать лекции по своей магической хренотерапии! — я ударил кулаком по столу, скалясь на него голодной псиной. — Ты выебал меня магией! — Это не магия — это моя энергия. И это намного глубже, чем обычный секс, потому что энергия идёт изнутри, — он смеялся, я пропадал. — Для этого нужна очень глубокая сонастройка: и с магией, и с телом, и с бессознательным. Потоки энергии — это не волшебство. Они есть во всех живых существах, и в маглах тоже. Просто мало кто умеет ими управлять, но если уметь… Ага, я уже понял, что будет, «если уметь». Он потянулся пальцами к моей груди, и я отодвинул стул. — Руки убрал. — Что такое, детка? — он тихо засмеялся, снова бросая в меня проклятое слово, о котором я успел уже тысячу раз пожалеть. — Ты же сам просил. Да. И нет. Я просил не этого. И всё-таки это было куда большим, нежели то, на что рассчитывал. Настолько большим, что едва не откинулся. Это был не то что лучший секс в моей жизни — это было вскрытие на живую. Отголосками вспоминал, как кричал, ломался пополам и молил его остановиться. И с ужасом представил, на что ещё он способен. Может, пусть лучше сразу Аваду в голову пустит? Он выпрямился, наконец-то смывая улыбку с лица. — Слушай, я признаю, что переборщил. Это было… многовато для первого раза. Но уже не мог прекратить, потому что… — он повёл плечами, мысленно перепроживая прошлую ночь. — Потому что сложно мне рядом с тобой себя контролировать, уж извини. Просто признай, что тебе понравилось. Я же видел, что понравилось. Какой блядский тон, аж трясёт. Глубоко вздохнул, чтобы успокоиться. — «Понравилось» — это не то слово, Драко. Кажется, ответ удовлетворил. Он снова тепло улыбнулся. — Зато я достучался до твоего бессознательного. Теперь это тело, — он скользнул пальцами под рукав халата, — больше не сопротивляется. Ещё пару раз поиграем, и, может, ты перестанешь превращать наши мозги в овсянку. — Повтори это ещё раз, и моё бессознательное захочет трахнуть тебя прямо на этом столе, — я кинул на него злой взгляд из-под бровей. — Бойся своих желаний. А я и правда теперь побаивался. Потому что стоило бы поверить Драко, когда он предупредил, что я буду умолять о пощаде, но по факту не смогу и рта открыть. Джим вернулся каким-то особенно бодрым, почти вприпрыжку влетел в кухню и протянул Драко фиал. Тот смерил его грозным взглядом. — Я сказал принести зелье Гарри, а не заливать его в себя. — Не душни, — махнул рукой пацан и приземлился обратно за стол, возвращаясь к тарелке с омлетом. Драко ливанул половину пузырька мне в кофе. Это помогло: в голове прояснилось, горло перестало рвать болью. И позже я с ужасом понял, что хочу повторить. Самоубийца. Но Драко был ничем не лучше, потому что именно он разбудил во мне зверя. За завтраком пообещал Джиму, что мы всё-таки поедем прогуляться по парку и даже заскочим в кино вместе. Он свалил в комнату переодеваться (и покурить, чтобы Драко не рычал на него лишний раз — я знал, но не сдал). А грозное чудовище у меня под рёбрами оскалилось. Наверху я перехватил Драко за руку и потянул в свою комнату, с тихим щелчком закрывая дверь. Он окинул меня своими всё понимающими глазами. — Гарри, ты ведь понимаешь, что тебя размотает и никуда мы в итоге не поедем? — Не размотает, — я скользнул пальцами по его рёбрам и прижал к стене, — если будешь держать свою магию, энергию и ещё что там при себе. Припал губами к его шее, прикусывая и вырывая тихий стон. — Ты жадный. — Очень. Ещё убедишься, — покрывал горячим дыханием тонкую кожу и поднимался выше. Прикусил за мочку уха, прошёлся языком по раковине и почувствовал, как ускоряется его дыхание. — Если думал, что выебешь меня и уйдёшь безнаказанным, то ошибся. Твоя очередь умирать. — Вообще-то, я вчера вдоволь напился. Ты просто не в курсе, — он усмехнулся, но его тело говорило об обратном: нихрена не вдоволь, его сушняк давил. Он изогнулся в моих руках и поймал губами губы. Скользнул языком глубоко, проходясь по нёбу и лишая нас обоих кислорода. Так кто из нас жадный? Я разорвал поцелуй и расстегнул хрустящую чёрную рубашку. Глубоко вдыхал его запах: влажное дерево, морская соль, бурные волны. Не мог надышаться. Опустился ниже, рисуя языком дорожку к прессу и изучая пальцами линии тела. При свете мог разглядеть, какой он оглушительно красивый: крепкая грудь, напряжённый рельефный пресс, тонкие линии шрамов. Встал на колени и расстегнул ремень на его брюках. Поднял голову и едва не провалился в пьяные глаза с огромными зрачками — за секунду удержался над бездной. — У меня тормозов уже нет — ты все вчера стёр, — предупредил Драко, коротко качая головой и утягивая меня обратно в омут. — Наконец-то. Сколько раз, говоришь, дрочил на меня? — Представить себе не можешь. — Теперь наслаждайся реальностью. Я опустил голову, потому что в одном он был прав: глубоко падать сейчас не вариант. Стянул с него брюки и скользнул языком по налитому кровью члену. Тут и слов не нужно было, чтобы понять, насколько сильно он меня хотел. Удивительно, как вообще вчера удержался и в довершение ещё и физически не выебал. Я надавил пальцами ему на бёдра и обхватил губами головку, обрисовал влажный круг языком. Он задохнулся и замер, прикусил губу, зажмурился. Я смотрел на него снизу вверх, и он был весь мой: размотанный, едва дышащий, горячий. Выпустил его изо рта, повернул голову набок, широко мазнул языком к основанию и провёл пальцами по прессу. — Глаза открой. — Гарри, — он зарычал и помотал головой. — Открой. Глаза. Я надавил, царапая кожу и наслаждаясь волнами дрожи под пальцами. Он подчинился, и любой риск стоил вот этих мутных зрачков и бушующих волн в радужках. Я обхватил член губами и медленно опустился вниз, скользя языком по напряжённой плоти. Отпустил его глаза, чтобы не откинуться в трип, и начал двигаться. Прижимал его бёдра к стене, наращивал скорость, забирал в самую глотку, заставляя содрогаться и рвано дышать. Он толкался в меня, кусал губы и глотал стоны. Точно, мы ведь не повесили заглушающее. И похер. Я то замедлялся, почти выпуская его из себя, пока слюна капала на пол, то резко забирал обратно на выдохе, чувствуя, как головка упирается в глотку. Пиздец какой вкусный. Пиздец какой горячий. Пиздец какой отзывчивый. Я перестал выпускать его изо рта, ускоряясь. Чувствовал, как у него ноги дрожат и колени подкашиваются, но даже не знаю, кого мазало больше, его или меня, потому что, клянусь, ещё ни один член я не хотел затолкать так глубоко в себя. Сожрал бы и не подавился. Отпустил руки и позволил ему запустить пальцы мне в волосы. Отдал власть и дико кайфанул, когда он начал грубо трахать меня в рот, заставляя задыхаться и давиться от быстрых резких толчков. Забирай. Всего полностью, что захочешь, как захочешь. Он откинулся затылком на стену и тянул меня на себя, выгибаясь и извиваясь, когда входил до самого основания. А я брал его до самого горла. И мне это нравилось. И по дрожащим пальцам и быстрым движениям чувствовал, что подвожу его к краю. Стук в дверь обрушился на нас громом. Драко выпустил пальцы из моих волос и дёрнулся назад, выскальзывая, но я крепко ухватился за бёдра и не отпустил, крепче обхватывая губами член. — Вы идёте или нет? — крикнул Джим. Я посмотрел Драко в глаза, помотал головой и медленно прокрутил языком вокруг ствола. Его пробило крупной дрожью. Он закатил глаза, запустил руку в платиновые волосы и тихо выдохнул. Собрал все доступные ноты адекватности — прямо отлично получилось, надо сказать, голос даже не дрогнул. — Сейчас я убью Поттера за то, что вы курили траву на Рождество, и за тебя возьмусь. Прогрей пока машину. Джим фыркнул и спустился вниз. Реально поверил? Я протолкнул член глубже в горло, и Драко едва не упал, хватаясь за мои плечи руками. — Псих, — прошипел он. Я сверкнул на него глазами и продолжил двигаться. Мы вернулись в ритм, и я с ума сходил от того, как он душит в себе наслаждение и покрывается испариной. Он царапал мои плечи, и я гнал вперёд, быстро скользя губами по облитому слюной и смазкой члену. Стон всё-таки сорвался с его губ на выдохе. И ещё один. И ещё один. Иди сюда. Его размотало и выгнуло в пояснице, а я забрал всё. Чувствовал на языке горько-солёный фонтан спермы, глотал до капли, царапал бледную кожу до алых полос и сам едва не откинулся от экзальтации, что стреляла в голову вспышками. Когда он растёкся под моими руками, спиралью провёл языком по члену и выпустил из губ. Челюсть затекла, но мне было так плевать, потому что его вкус ещё стоял на языке. Никогда ещё так не кайфовал от минета. Драко схватил меня за плечи и поднял с колен, впечатываясь в губы и слизывая солёный туман с языка. Решил меня добить, видимо, и себя заодно. Не разрывая поцелуя, скользнул мне под брюки и обхватил крепкий стояк рукой. И я забыл, как дышать, когда он парой горячих движений довёл меня до взрыва и позволил кончить себе на живот. Мы тяжело дышали, падая друг в друга. Это было не как вчера. Это другое. И всё равно охуеть как хорошо. — Пиздец, Поттер, там, где я учился, ты преподавал. Это незаконный минет, ты в курсе? — Готов хоть каждый день тебе так отсасывать, детка. — Как жалею, что не выебал тебя в школе, — горячий выдох мне на ухо, требовательные пальцы под полами халата. — Ты. Я. Какая-нибудь пыльная кладовка, а за дверью ходят студенты и преподы. — Чёрт, ради этого я бы вернулся назад в прошлое. Правда, в школе так не умел. — Да похер. Чувствую себя ребёнком, который прячется от предков. Я засмеялся и прикусил тонкую кожу под ключицей. Он обхватил мою голову руками и притянул к лицу, заглядывая в глаза. — Я тебя забираю, ясно? — Уже забрал. Я тонул в его зрачках и чувствовал, как утекаю. Не просто забрал, а подчинил, на колени поставил и удавку на шее затянул. А я и рад. У меня ни с кем ещё такого не было, и дело даже не в глазах, не в энергетических потоках и не в магии. Дело в нём. Всегда было в нём. Ещё до того как он снял очки, ещё до того как порог этого дома переступил. Если и существует единение душ на небесах, то вот эта точно предназначалась мне. Драко разорвал зрительный контакт коротким поцелуем и толкнул меня в грудь. — Одевайся давай, пока нас к директору не отправили. Трудно даже описать, как сложно нам обоим было держать лица, мне так особенно, потому что Драко-то с детства этому учился. И я уже чувствовал, во что могут перерасти эти прятки, потому что открывать Джиму наш грязный секрет точно не было хорошей идеей. Но и прекращать мы не планировали — этот Новый год стал отправной точкой к общему безумию. Жадные взгляды с тех пор стали нашими постоянными спутниками.

* * *

На себя прочувствовал, о чём говорил Драко ещё тогда, четырнадцатого декабря, когда впервые рассказал мне их историю в подробностях. Я понял что Джим делает. И как он это делает. И как невозможно этому сопротивляться. Меня признавали одним из сильнейших магов двадцать первого века, но какой же перед ним я был слабый. Это всегда были мелочи. Не говорю уже о рисунках, поэзии, цитировании литературы и музыки — тот этап был разогревом, чтобы наладить контакт. А потом загремели цепи в замке Кентервиль. Например, когда я лежал на кровати и читал книгу, Джим приходил, даже не вытаскивая из ушей наушники, и перекидывался животом мне через бёдра. Листал что-то в телефоне или сам залипал в какую-то историю на бумаге, а потом потягивался, как будто ему становилось неудобно, откидывал телефон, заваливался на меня всем телом, укладывал голову на грудь и лежал так порой даже больше часа, пока у меня все мышцы не начинали ныть. Или когда я сидел на диване, а он стягивал толстовку якобы от жары у камина и тянулся через меня за учебником, перегоняя круглую конфету на палочке за щёку, заставляя залипать на его лопатках и задыхаться от запаха колы. Или когда он сонный с утра подходил ко мне со спины и падал на плечи, зажимал шею локтями и ластился щекой к щеке. Но потом я понял: дело было не в Джиме. Дело было во мне. Признаю: будь на моём месте человек более нормальный, с ним бы этого не произошло. То же самое и Драко касается, кстати. Да, пацан где-то инспирировал, но это не оправдание, потому что оправдываться здесь так же бредово, как утверждать, будто тебя девушка на улице короткой юбкой спровоцировала на изнасилование — ты же, блять, не пещерное животное. А Драко не то чтобы не мог сказать ему «нет» — он сам манил пальцем. И если поначалу я его за это осуждал, как и вы наверняка осудите нас обоих, то потом уже понял, что ничем не лучше. Потому что я позволял Джиму лежать на своей груди часами — сам бросал на кровать книгу и обнимал, а иногда даже засыпал в таком положении. Потому что я щипал его под оголённые рёбра и вытаскивал изо рта чупа-чупс, закидывая себе на язык. Потому что я отставлял утренний кофе и забирался пальцами ему в волосы, притягивая ближе и спрашивая, как спалось. И до сих пор я сомневаюсь. Очень сильно сомневаюсь в самом себе… Я себе не доверяю. Память, рассудок, чувства, принципы — всё подвело. Он пришёл ко мне как-то ночью — пятого января, кажется. Залез под одеяло, прижался голой спиной к груди, перекинул мою руку через себя. И я обнял его, уткнувшись в затылок. Он расслабленно дышал, и мне стало так спокойно. И он придвинулся ближе (хотя куда уж ближе), как будто хотел в меня спиной зарыться. — Случилось чего? — Нет, ничего. Тоскливо просто, мыслей в голове куча. Не мог уснуть. Я уже начал проваливаться обратно в сон, когда он повернулся ко мне и обхватил рукой под лопатки. Не оставил и миллиметра между телами. И выгнулся. Горячий, как батарея. В груди у меня появилось что-то очень тяжелое, как будто вместо йо-йо на четвёртом ребре образовался свинцовый шар на леске, да оборвался и сломал и то ребро, на котором держался, и всё, что было под ним. И мне бы стоило отстраниться, правда? Прочертить линию, которую умел чертить Драко, пусть и не всегда у него это хорошо получалось. Но где-то я эту грань потерял. — Джим, это плохая идея. — Я знаю. Он выдохнул и уткнулся мне в плечо. Прикусил. — Я не нравлюсь тебе в этом смысле. И пусть так и остаётся. — Откуда тебе знать? — Я знаю, — взял его за подбородок, отнял от плеча, смахнул русые волосы со лба. — Не пытайся мной заместить его. Не получится. Он взвыл и упал мне в грудь. — Это не значит, что ты мне не нравишься. — Это значит, что ты запутался. — А ты? — И я. Все мы, солнышко. Вот и я там оказался — сделал с ним то же самое. Мы никогда не говорили о том, что я знаю, как он любит Драко. Но Джим был в курсе, что я в курсе, и его это устраивало, как устраивало и то, что тема эта обычно не поднималась. Многие вопросы нами вообще вслух не затрагивались — мы просто друг друга чувствовали, все трое. И всё мы понимали. Вот только разорвать это уже никак не могли.

* * *

В ночь с пятницы на субботу, с одиннадцатого на двенадцатое января, в два часа пятнадцать минут в дверь на Гриммо постучали. Стучали долго, потому что я сначала и не слышал, а потом, когда уже проснулся, долго не мог понять, откуда исходит звук. Пока спускался в одних спортивках, даже не накинув сверху ни халат, ни футболку, гадал, кого принесло, потому что у Драко и у Саши были ключи, да и в гости мы никого не ждали, тем более в такой час. Открыл дверь. На пороге стоял Рон. В штатском — обычная мантия, чёрные брюки и свитер. Злой. За спиной под Империусом он держал Адама Нотли — мракоборца, которого я не раз видел у капитана Уизли в кабинете. Невысокий худощавый парень двадцати пяти лет с бледной кожей, длинным шрамом поперёк шеи и коротким ёжиком светлых волос (предки Нотли были родом из холодной Норвегии). Явно был выдернут прямо из постели: помятые пижамные брюки в красно-серую клетку, наспех накинутая сверху мантия. — У меня для тебя подарочек. Я сразу всё понял. Вот она: та самая мерзкая, жирная крыса, которая поселилась в аврорате и сливала информацию чернокнижникам. Вот из-за кого нас караулили тогда у Тринити. И вот кому мы сегодня кости пересчитаем. Я впустил их в дом, оглядел пустую улицу и закрыл дверь. Кивнул на лестницу в подвал, и Рон повёл Адама за собой по ступеням. Он знал, куда идти — думаю, нет нужды пояснять, откуда. Хотел уже было пойти за ними, как услышал шаги на лестнице. Джим ухватился за дверной косяк и оглядел меня из прохода. В спешке, видимо, натянул на себя джинсы, потому что пуговица была расстёгнута. — Что случилось? Я смотрел на него пару секунд, но этого оказалось достаточно, чтобы принять решение. Махнул головой. — Пошли вниз. И он без вопросов двинулся за мной. Мы спустились в подвал, прошли через кухню к кладовке и закрыли за собой дверь. В небольшом помещении три на три метра вдоль стен громоздились полки с коробками, бутылками и ящиками с продуктами, за полнотой которых Кикимер следил так, будто завтра наступит всемирный голод. Под потолком качалась тусклая лампа на чёрном проводе. Рон уже успел притянуть из кухни стул, поставить посредине, усадить на него Нотли и связать при помощи Инкарцеро. Мы встали перед крысой полукругом: Джим, я и Рон. — Это он? — догадался малой. — Да. Рон взмахнул палочкой и снял Империо. Адам проморгался и сфокусировался на нас бледно-голубыми глазами, задержался на каждом и остановился на мне. На лице проступило понимание, а на щеках — кривые розовые пятна. Быстро дошло. — Знакомься, Джим, это Адам Нотли, — с отвращением выплюнул Рон. — Он работал в аврорате под моим началом, а я и не догадывался, что пригрел на груди гадюку. Всего тринадцать человек в Министерстве, включая меня и Гарри, знали о том, что было вынесено из логова чернокнижников двадцать первого ноября. И один из них оказался Иудой. Я даже не спрашивал, как Рон нашёл предателя, потому что у того были свои методы — грубые, жестокие, но эффективные. Адам задёргался на стуле, натягивая верёвки на запястьях и щиколотках. Рон не дал ему даже обуться: босые ступни синели на холодном подвальном полу. — Как давно? — спросил я. — Уже три года. У него, оказывается, дружки среди черноты были с самого окончания школы, но поначалу он боялся выносить информацию. Потом начал с крупиц. Разошёлся. И вот уже нарочно укрывал одно от нас и передавал второе им. Только вот про рейд двадцать первого сообщить не успел, но зато сам на нём присутствовал, и этого хватило, чтобы подставить моих ребят. Мы говорили так, будто Адама уже не существует, потому что, фактически, так оно и было. Нотли мог бы работать на два фронта ещё долго, может, даже годами, но допустил непоправимую ошибку: он перешёл дорогу мне. — Это брехня! — выкрикнул Адам, безуспешно пытаясь вырваться из пут. — Кто тебе это наплёл, Рон? Это неправда! Я всегда был тебе верен, я… Рон ударил его по лицу, и голову откинуло назад. Нотли завис на задних ножках стула, едва не падая на спину, но потом вернул равновесие и упал грудью на верёвки. Ножки стукнулись об пол. Я краем глаза наблюдал за Джимом: на лице у пацана не было ни одной эмоции. Высеченная изо льда скульптура с едва движущимися зрачками, но даже не моргающая. И всё же я чувствовал, как он закипает яростью. — Уже поздно, Адам, — сквозь зубы прошипел Рон. И он сам это понимал. Он знал, что целым отсюда не выйдет, как и знал, что мы не убьём его, а заставим мучиться: с этой ночи и до самой смерти, которая наступит уже в холодной тюремной камере посреди Северного моря. Нотли оскалился и перестал играть в невинную овцу. — И что вы со мной сделаете? Я всё расскажу Визенгамоту, и вас самих приставят за самосуд! — Нихрена ты не расскажешь, — я наклонился к нему и положил руку на спинку стула. Заглянул в бледно-голубые глаза и почуял страх. Кислый, грязно-жёлтый, жалкий. — Потому что ты знаешь, что нихрена мне за это не будет. Но если всё-таки попробуешь открыть свою зловонную пасть, наши ребята в Азкабане устроят тебе такую весёлую жизнь, что гроб покажется коробкой сладких ирисок. Адам вжался в спинку. Его затрясло. Хорошо. Я выпрямился. — Что ты знаешь про агимат? — подал голос Джим, и мы с Роном синхронно повернули на него головы. Нотли прищурился, оглядывая пацана с головы до ног и обратно. — Ты ещё кто, нахрен, такой? — Отвечай на вопрос, — Рон приставил палочку к его шее. Адам усмехнулся и вздёрнул подбородок. — Вы пока не догнали, да? Даже понятия не имеете, что это такое? Ещё бы: за этой сраный кусок латуни полегло уже человек пятьдесят, и он не спешит открывать свои секреты. И вы про них не узнаете. — Думаю, сыворотка правды развяжет тебе язык, — я улыбнулся и наклонил голову. Глаза у Адама округлились. Разумеется, Веритасерум — одна из последних вещей, которые ему хотелось бы ощутить на языке этой ночью. Как у любого предателя, у Нотли в голове были зарыты сотни мелких вонючих секретов. И мне, честно говоря, не было до них никакого дела — с этим пусть разбираются мракоборцы и Визенгамот, мы не допрос тут решили устроить под чашку чая. Так что всё он выложит и без сыворотки. В его же интересах. Нотли тяжело вздохнул, пяля мне в глаза. — Я ничего о нём не знаю. По крайней мере, ничего важного. Они нашли его на Филиппинах два года назад и с тех пор носились, как с писаной торбой. Они в целом не любили делиться подробностями о тех артефактах, что находили, но платили мне отлично — куда больше, чем во вшивом Министерстве. — Так это всё ради бабок? — Всё в этом мире ради бабок. Ох, как же ты ошибаешься, бедолага. Ничто в этом мире на самом деле не делается ради денег. Ты хотел силы, власти, признания, потому что знал, что не получишь этого в аврорате, ведь никогда не отличался ни мозгами, ни особой силой. Ты бы до старости гонял по рядовым заданиям и патрулировал подворотни. Чернокнижники были твоей единственной возможностью сделать что-то «великое» — пусть и омерзительное, пусть и не сейчас, а когда-нибудь, но перспективы опьяняют куда больше, чем осознание, что тебе всю жизнь суждено провести в сером пыльном кабинете и умереть никем. Эту лекцию, конечно, я не стал ему читать, потому что она ничего бы не изменила. — Но что-то ты ведь знаешь? — надавил Джим. — А ты что знаешь? — Нотли перевёл на него глаза и заинтересованно повернул голову. — До чего докопался? Abyssus abyssum invocat. Ты понял, да? — Латынь прекрасна тем, что можно читать и понимать одну и ту же фразу по-разному. Что есть Бездна? Тьма? Глубины души? Конкретное место? Адам замер. Его взгляд изменился: теперь он смотрел на Джима со смесью ужаса и восхищения. — О-о-о, ты его почти открыл, да? Чёрт, даже они не могли понять грёбаных два года — думали, что дело в запечатанной магии, искали ключ, окунали в кровь… Всё, что они знали — лишь что агимат дьявольски силён, он особенный, люди за него убивали. Но они не понимали. А ты понял всего за месяц. — Может, ещё отсосёшь мне поверх комплиментов? — оскалился Джим. — Что они поняли? Что есть Бездна? Адам откинулся назад и посмотрел на него из-под прикрытых век. Вульгарно улыбнулся уголком губ, облизался. — Гре-е-ех, детка. Бездна есть грех. «Бездна бездну призывает голосом водопадов Твоих; все воды Твои и волны Твои прошли надо мною». Или, если тебе так больше угодно: «Взывает океан глубокий к океану, и водопадов шум Твоих я слышу, накатывают беды на меня, как будто штормовые волны». — Сорок первый. Грех порождает грех, — озвучил догадку полушёпотом Джим. — Умничка. — И какой результат? — Понятия не имею, — Адам честно пожал плечами. — Они знали, но мне никогда не говорили. Но, раз ты такой умный, наверное, и до этого додумаешься. Честно? Я нихера не понял. Ну, тогда, вот в ту ночь — не понял. Пока Джим мне не показал. Позже. Всё позже. Пацан посмотрел на меня и кивнул: допрос окончен. Я сделал шаг вперёд. — Эй! — Нотли откинулся назад, скрипя ножками стула. — Я дал вам информацию. Это всё, что знаю, клянусь. — Ты ведь не думаешь, что мы за этим тебя пригласили? — закатил глаза Рон и повернулся к малому. — Джим, знаешь, у меня ведь все парни работают в парах, чтобы прикрывать друг друга. Они должны быть опорой, надёжной стеной. Вот только Адам в тот день старался сорвать операцию, чтобы его дружки сухими вышли. Не смог, конечно. Но угадай, с кем он был в паре. И Джим, конечно, угадал, как и я. Этот ублюдок был виновен в смерти его отца. Он должен был прикрывать Орсона, а в итоге сам толкнул под проклятье. Мразь. У Джима кулаки сжались. Он сделал шаг вперёд, и мы с Роном не собирались останавливать, потому что сами бы убили голыми руками тех, кто лишил жизни наших близких (что, собственно, и делали во время войны). Джим заслужил эту месть. Имел полное право отыграться за отца. Рон убрал палочку в карман и достал бабочку. Мы всегда так делали: никакой магии, потому что магия для волшебников была веществом понятным и привычным, и маггловских пыток они никогда не ожидали, а потому ощущали на себе особенно ярко. Джим протянул руку, не отрывая глаз от полного ужаса лица Адама. Рон вложил металл в пальцы. Нож щёлкнул в полумраке. — Пацаны, вы чего? — заметался Нотли. — Рон, мы же бок о бок работали! Ты же меня знаешь! — Вот именно поэтому в Азкабан тебя доставят по кускам, — у Рона даже мускул не дрогнул. Джим схватил крысу за затылок и поднёс бабочку к щеке. Тусклый свет лампы блестел на лезвии, пока оно скользило плоской стороной по скуле. Думал ли я, что было ошибкой привести Джима в этот подвал? Нет. И до сих пор не думаю. Однако в ту ночь я увидел в своём бесконечно прекрасном ангеле Дьявола. В его глазах — россыпь огней ночного города, отголоски жестоких подворотен, зубы наркотических приходов, разбитые в кровь руки и ни капли страха. Воистину ужасен человек, который ничего не боится. Джим приложил лезвие к носу Нотли. Поймал перепуганные глаза. И срезал мягкий кончик по самый хрящ. Адам истошно завопил, но в защищённом сотней заклинаний доме никто бы его не услышал. Кусок плоти отскочил от его колен и покатился по полу, а из разреза сначала мерно засочилась, а потом хлынула водопадом кровь. Джим выпрямился и отдал нож Рону. — Вернусь через пять минут. Пацан вышел из кладовки. Мы с Роном переглянулись. Ожидали ли подобного? Блять, конечно, нет! Не было вопросов, когда два взрослых мужика, прожжённых войной, пытают ублюдков в подвале, но когда шестнадцатилетний вчера-ещё-мальчишка без единой эмоции на лице отрезает кому-то кусок носа? Охуели мы все втроём: и я, и Рон, и Адам, который всё ещё орал и мотал головой, разбрызгивая кровь по морде. Я схватил Нотли за подбородок и надавил на нос большим пальцем. Он бился в агонии, слёзы грязными полосами текли по щекам, а у меня перед лицом стояло лицо Орсона. Как бы я на него ни злился из-за Джима, а всё равно ведь он был нам другом. Я уважал его. А этот гондон просто взял и толкнул его в объятия смерти. Эта пытка будет долгой. Рон отвязал Адаму левую руку от подлокотника, вытянул и резко вывернул в обратную сторону, с хрустом ломая кость в плече. Нотли вопил так, что, казалось, вот-вот откинется от боли, но мы не собирались дарить ему такого счастья. Рон завёл сломанную руку за спинку стула ещё раз дёрнул, хлопая ладонью по предплечью. Кость вышла через кожу, прорезая мягкие ткани. Он всегда предпочитал открытые переломы, а я — глубокие шрамы, которые навсегда остаются напоминаниями об ошибках. Джим вернулся, перекатывая в пальцах пузырёк с зельем. Чёрный. Я такого раньше не видел. Мы отпустили Адама и сделали шаг назад — тот ревел и рвано дышал. Сломанная рука безвольно упала вдоль тела. — Что это? — я кивнул на незнакомый фиал. — «Маленькая смерть», — пояснил Джим. — Драко заказал разработку этого зелья для меня. Одна капля вырубает тело и мозг наглухо — помогает, когда боль достигает десяти, и я начинаю захлёбываться рвотой. — Одна капля? — уточнил Рон. — Да, — в глазах у Джима чернела гибель. — Представляешь, что будет, если по неосторожности выпить целый пузырек? Мы оба представили. В красках. Зверь. Вот она — личина Джека, который с воинственным воплем пронзает тушу свиньи острым копьём. «Но ты же знал, правда? Что я — часть тебя самого». Я повернулся к Джиму и положил ладонь на красивое лицо. Обычно такое живое, но сейчас тотально мёртвое. — Он нужен нам живым, солнышко, — провёл большим пальцем по его щеке. — Смерть — слишком легкое наказание за то, что он сделал. Пусть гниёт в Азкабане. — Тогда шести капель будут достаточно. Я опустил руку и кивнул. Джим приблизился к Адаму, открутил крышку и протянул мне пузырёк. — Подержи-ка. Нотли орал и метался на стуле, кровь заливала ему лицо, грудь и левую руку с торчащей из локтя костью. Джим схватил его за подбородок и резко дёрнул вниз, заставляя открыть рот. — Рон, — попросил пацан. Рон обошёл Адама сзади, положил руки на виски и откинул голову назад, за малым не ломая шею. Рот у Нотли широко раскрылся, но он всё ещё пытался сжать зубы (безуспешно в таком положении), проворачивал язык, чтобы перекрыть глотку. Джим грубо засунул пальцы в открытую пасть, схватил язык и вытащил изо рта, натягивая. — Шесть капель. Я понял. Подошёл к Нотли сбоку, поднял фиал над лицом и отсчитал ровно шесть. Капли падали на широкий алый язык, пока Джим с Роном продолжали держать голову в горизонтальном положении. На последней пацан отпустил язык, и тот шлёпнулся о губы, как резинка. Схлопнул челюсти. Рон вернул голову Адама в вертикальное положение, и Джим надавил ублюдку на кадык. — Глотай, сука, — прошипел в лицо. А выбора у Нотли и не было — зелье и так растворялось на языке. Я закрутил пузырёк и отдал Джиму. Парни отпустили Нотли. Мы отошли назад. И его затрясло. Глаза распахнулись, радужки побледнели, а белки покраснели, капилляры наливались кровью и лопались. Тело билось на стуле, пальцы скрючивало, верёвки впивались в кожу до красноты. Адам хотел что-то сказать: открыл было рот, но захлебнулся. Из губ с шипением повалила грязно-жёлтая пена. Его било током, он кашлял пузырями, и те брызгами летели на пол, пока кровавые слёзы скатывались с нижних век. Воняло металлом, гнилью и плесенью. Когда пена уже лилась с подбородка рекой и стала бледно-красной, Джим протянул раскрытую ладонь Рону. — Дай нож. — Он точно не откинется? — обеспокоенно уточнил аврор, и я его понимал, потому что как бы далеко мы ни заходили в пытках, до такого пиздеца никогда прежде не доходило. Но никто из побывавших ранее в этом подвале и не убивал нашего друга. — Не откинется, — твёрдо уверил Джим. — Даже больше скажу: помнить всё будет в красках. Он снова открутил крышку с фиала и полил на лезвие ножа. Отдал мне пузырёк, подошёл к трясущемуся в припадке Адаму, чудовищно ухмыльнулся, откинул грязную мантию с голого торса. И вычертил на груди четыре крупные кривые буквы: ИУДА. Как-то должен это прокомментировать? Хорошо, прокомментирую. Это мой пацан. В довершение я отрезал этой мрази правое ухо. Он вырубился. Тишина облизывала нас, сковывая общей тайной. Что было в подвале, остаётся в подвале. Рон быстрым заклинанием смыл с Адама кровь и зловонную пену, а потом забрал этот кусок говна в аврорат. Никто там не удивится. Никто даже слова не скажет. Через две недели Визенгамот приговорил Адама Нотли к двум пожизненным в Азкабане: за государственную измену, предательство волшебного сообщества, подельничество тёмным магам и сопричастность к убийству мракоборца.