Полгода жизни

      Счастье – это сложный коктейль из нейрохимических веществ, которые вырабатываются в нашем мозге и теле, создавая ощущение удовольствия, удовлетворения, эйфории и благополучия.              Эндорфины, Дофамин, Серотонин, Окситоцин.              Всем ведь известны такие вещества?              Эндорфины дарят нам эйфорию и помогают справляться с болью, дофамин даёт драйв и двигает к цели, серотонин – внутреннюю гармонию и уверенность, а окситоцин – глубокие и тёплые отношения с другими людьми. Баланс между ними – ключ к благополучию.              Но Бомгю решил выбрать другой путь своего счастья.              Адреналин.       

•••

      – У меня… опухоль?              – Результаты МРТ… вызывают тревогу, скажу вам честно, – доктор Пак развернул монитор в сторону Бомгю. – Здесь, в височной доле, мы видим образование, – мужчина указал ручкой на светлое пятно. – Его размеры, структура и локализация характерны для глиобластомы четвёртой стадии. Это наиболее агрессивный тип опухоли головного мозга.              – Но… ведь такое лечится? Да? Операция? Может химиотерапия?              Врач слегка помотал головой, возвращая монитор на прежнее место, и устремил свой взгляд на снимки.              – При таком размере и локализации операция крайне рискованна. Мы можем попробовать паллиативную лучевую терапию, чтобы немного замедлить рост и облегчить симптомы… но это не излечит болезнь.              Перед глазами Бомгю всё поплыло.              – Сколько?              – Простите? – Мужчина покашлял в кулак.              – Сколько мне осталось жить?              – Прогноз в данной ситуации неутешительный. При активной терапии, в среднем, от шести до двенадцати месяцев. Без лечения может быть и меньше. Мне жаль.              Именно в этот момент своей жизни Бомгю подсел на наркотик под названием «Адреналин». Он понял: чтобы заглушить всепоглощающий ужас перед неизбежным концом, нужно заменить его другим, ярким и мгновенным страхом.              Страхом, который бьёт в кровь, заставляет сердце выпрыгивать из груди и начисто выжигает все мысли.              Он больше не боялся смерти – фактически, он уже был мёртв. Громоздящийся небоскрёб больше не давил своим масштабом, а манил. Рёв мотоциклов на трассе был не шумом, а зовом. Весь мир вдруг перевернулся, и то, что раньше пугало, стало заманчивым. Ведь теперь у него был диагноз, который пугал куда сильнее, чем любая высота или скорость.       

••• Август. 10 число •••

      Свой путь Бомгю начал с чего-то максимально простого – паркур по заброшенной стройке.              За пару дней до этого, он обошёл местности рядом с домом. Его новый инстинкт водил по задворкам спального района, за горы из ржавых контейнеров, через дыры в заборах с колючей проволокой. Он шёл туда, где мир забывает о человеке, где в щелях между плитами прорастает трава, а ветер носит обрывки газет и запах машинного масла. Он чувствовал, что должен быть ближе к разложению, к гнили – там, где всё умирает естественно. Он обшарил все ближайшие промзоны, забытые стройки, высматривая не место, а трассу для своего первого забега со смертью.              И он нашёл.              Теперь он стоял здесь, глубоко вдыхал запах ржавого металла, пыли и старого бетона. Бомгю осмотрел свой маршрут: пролом в стене, балка над пятиметровой пропастью, прыжок на соседнюю плиту, где торчали обломки арматуры.              Это был первый тест. Не на силу или ловкость, а на отсутствие страха. И Бомгю, глядя на это, чувствовал не ужас, а лёгкое любопытство. Любопытство, за которым пряталась та самая боль, от которой он не мог сбежать.              Боль неизбежности.              Он чувствовал, как внутри всё сжимается, как будто сам мозг стал совсем чужим и заражённым. Сможет ли он? А если нет? Что тогда? Потерять равновесие здесь было равносильно подписанию кровавого договора, и в этом была своя извращённая эйфория.              Эта мысль обжигала. На мгновение даже показалось, что он захотел сорваться, но не специально, а просто чтобы закончить этот нескончаемый внутренний шум, который не давал спать, есть и думать.              Первый шаг давался максимально непросто. Страх всё-таки заставлял ноги деревенеть, а сердце биться до двухсот ударов в минуту.              – Ну же! Ты же именно этого и хотел, слабак! – Прокричал Бомгю, надрывая глотку. Он впился пальцами в шершавую поверхность бетона, оставляя комки пыли под ногтями. К горлу подкатывал ком, который хотелось выблевать наружу, а глаза жгло слезами злости на собственную трусость.              Прыжок.              А точнее падение вперёд. Оттолкнувшись обессиленными ногами, тело пронеслось по воздуху, сжимаясь от ужаса. Мир застыл. Воздух врезался в лицо ледяной стеной, а время растянулось в вязкий поток. Бомгю осознал, что сделал это с зажмуренными глазами и ничего не увидев. Приземление было грубым и неверным. Он чудом удержал себя на краю поверхности. По спине пробежал ледяной пот, мышцы ног свело, как при судороге, сердце пыталось пробить грудную клетку.              – Так дело не пойдёт. Смотри, кому сказал!              И снова прыжок. Только теперь глаза лицезрели всю картину: под ногами не «пару метров», а целая вечность падения, готовая поглотить его в один миг, и железные штыри, выглядывающие из бетонного пола, жаждущие его тела. В глазах всё почернело, а в животе образовался такой спазм, что Бомгю согнулся пополам прямо в полёте. Скопившаяся в горле желчь всё же вырвалась из организма, обжигая пищевод и оставляя во рту вкус горечи.              Одновременно жгло и горло, и глаза, и лёгкие. Бомгю кашлял, захлёбываясь воздухом, и ему казалось, будто в каждом вдохе есть что-то острое, словно стекло, которое разрывало мягкие ткани.              – Я не хочу! Я не хочу умирать! – Вперемешку со словами изо рта выливались остатки завтрака, пятная пыльный пол, а по лицу, размазывая грязь, текли постыдные слёзы. Он стоял на коленях, трясясь, и не мог остановиться, снова и снова переживая тот миг, когда между ним и смертью не было ничего, кроме пустоты.              Бомгю плакал как ребёнок, которого впервые оставили одного в темноте. Руки дрожали, грудь ходила ходуном, а в голове всё било одно злосчастное слово.              «Зачем».              «Зачем я живу, если всё равно умираю?».              Но где-то под этим отчаянием зарождалось что-то новое и горячее. И это «что-то» жгло вены, заставляя сердце грохотать, и заполняло каждую клеточку слабого тела огнём.              Адреналин.              И вместе с ним приходило странное чувство…              Бомгю снова чувствовал жизнь.       

••• Сентябрь. 2 число •••

             Все мрачные построения вблизи дома были изучены вдоль и поперёк. Он знал каждую трещину в стенах, каждый хруст щебня под ногами, каждый глухой стук пустых оконных рам. Все эти места стали ему странно близки, они не вызывали отвращение или тревогу, в них было что-то знакомое, отражающее его самого.              Заброшенность, медленно разрушающаяся основа, тишина между бетонными глыбами, где даже эхо звучит слишком усталым. Бомгю казалось, что он дышал с ними уже в один такт. Больше они не казались пугающими, а «прогулка» по ним становилась обыденностью.              На удивление, привыкание к серости бетонных плит и рыжим железкам пришло достаточно быстро. Внутренности не проваливались вниз организма при прыжках над холодной пропастью, ужас не сковывал тело, ноги не дрожали, а сердце работало ровно и без ускорений. Вместо страха пришло лёгкое раздражение.       Всё это означало лишь одно…              Нужно что-то новое.              Эти три слова пронеслись эхом в голове. Бомгю тихо, но решительно озвучил их вслух. Новый риск. Новая грань. Что-то, что заставит кровь кипеть и напомнит, что он ещё жив.              В первую очередь выбор упал на банджампинг – прыжок с канатом.              Он долго смотрел на фотографии с площадки, где люди, раскинув руки словно птицы, висели вниз головой. Их крики не были пустотой. Они были криками жизни. Бомгю хотел понять, почувствовать хоть секунду того, что чувствуют они, когда под ними бездонное ничего.              Пришлось заранее договариваться с компанией, люди которой занимаются данным экстримом. Доказать, что Бомгю уже совершеннолетний, а также, что у него нет заболеваний, связанных с сердцем. Он заполнял анкету машинально. Пальцы слегка немели, бумага дрожала в руках не от волнения, а от лёгкого предвкушения. Когда дошёл до графы «Сердечно-сосудистые заболевания», Бомгю чуть усмехнулся. Нет, не сердце было его проблемой.              Проблема была выше.              – Сколько, говорите, здесь высота? – Голос Бомгю прозвучал ровно, но внутри у него будто шевельнулось нечто холодное. Ветер, гуляющий по площадке, бил в лицо, забирался под воротник и щекотал кожу ледяными пальцами.              – Двести метров, – ответил мужчина, застёгивая страховку на теле Бомгю. – Уже был опыт с прыжками?              Ремни затянулись на груди туго, словно петля. Бомгю почувствовал, как они резали кожу через тонкую ткань одежды. Двести метров. Он повторил про себя это число, но оно прозвучало почему-то спокойно и почти утешительно.              – Не было.              Сотрудник остановился на мгновение, его взгляд скользнул по пустым глазам парня.              – Может начнёшь с высоты поменьше?              Бомгю отвёл взгляд. Перед ним раскинулась густая и неподвижная пропасть.              – Нет, меня всё устраивает.              – Ну смотри, сам виноват будешь, – мужчина проверил последний карабин, и удовлетворённый отошёл в сторону. – Как будешь готов, подходи к краю платформы и прыгай. Не забывай про группировку, которую мы тебе пок…              Бомгю с разбегу прыгнул в пропасть, не желая дальше слушать нудную речь инструктора.              На мгновение мир остановился. Не было ни страха, ни мыслей о диагнозе, ни злости. Была только тишина, разорванная свистом ветра в ушах. Сердце сначала остановилось – один долгий удар, застывший в груди, – а потом сорвалось в бешеную дробь. Кожа покрылась мурашками, будто от тысячи крошечных иголок.              Сначала земля внизу была просто картой, абстрактным узором из лоскутов полей и нити реки, но с каждой секундой эта карта превращалась в мир. Пятна зелени делились на отдельные деревья, линия реки разливалась в бурный поток, у которого можно было разглядеть пену на валунах, крошечные крыши домов стали остроконечными и черепичными.              И тогда он почувствовал это физическое притяжение.              Земля больше не уплывала от него, а, наоборот, начала стремительно расти, молча набирая массу и объём, как чудовищный магнит, притягивающий парня в себя. Воздух превратился из пустоты в плотную упругую стену, которая била в лицо, заставляя слезиться глаза. Щёки натянуло, губы пересохли, дыхание рвалось короткими толчками.              Вот уже можно различить не просто деревья, а отдельные ветви на их кронах. Пропасть под ним больше не была бездной – она обретала форму, рельеф, детали. Каждый камень, каждый изгиб склона кричал ему о приближении.              И это было прекрасно.              Он ощущал своё тело невесомым и бессильным в этом падении, и в то же время невероятно живым. Каждый нерв, каждая по́ра кричали от перегрузки. Кровь с гулом бежала по венам, как лавина, смывающая всё на своём пути. Это был чистый восторг, рожденный на острие бритвы, на грани, где стирается черта между жизнью и гибелью.              Он не летел – он растворялся в падении, становясь его частью.              – Молодец! Группировку! – Донёсся сверху искажённый ветром голос инструктора.              Но Бомгю лишь зажмурился, подставив лицо набегающему потоку воздуха. Он впитывал это ощущение полёта, это опьяняющее чувство невесомости и свободы. Капли слёз, выбитые ветром, срывались с ресниц и летели вместе с ним вниз.              Это был не прыжок к смерти. Это был прыжок от неё. От больничных коридоров, от жалости во взглядах, от тикающих в голове часов. Здесь, в падении, время остановилось. Его отмеренные месяцы растягивались в секунды. И впервые за долгое время он не хотел, чтобы это кончалось.              И тут канат дёрнулся.              Резкий, жёсткий рывок, выбивающий из объятий невесомости. Позвоночник выгнуло дугой, ремни впились в тело. Воздух, который ещё секунду назад был лёгким и податливым, теперь хлестал по лицу и рвал уши. Грудь сжало, мир превратился в смазанную спираль цвета неба и земли. Несколько таких колебаний – и вот он уже болтается в пустоте, как марионетка, у которой внезапно оборвали все нитки.              «Жив», – промелькнула простая мысль.              И с ней пришло не разочарование, а новая волна. Грудь разорвалась от переполняющего крика. Бомгю закричал, но не от страха, а от восторга. Это был первобытный рёв, в котором смешались вся накопившаяся боль, злость, одиночество, безысходность и отчаянная пьянящая радость от того, что он снова обманул её.              Обманул смерть. Пусть всего на несколько минут.              Когда его подняли обратно на мост, ноги сами подкосились. Колени ударились о твёрдый пол, ладони соскользнули по пыльной поверхности. Бомгю тяжело дышал, чувствуя, как каждое движение отзывается тупой болью в мышцах. Он стоял на коленях, как и тогда, на заброшенной стройке, но теперь это были колени, подкашивающиеся не от ужаса, а от переизбытка чувств. Тело била мелкая приятная дрожь, будто каждая клеточка организма пела гимн жизни, которую только что ощутила на острие. Мозг всё ещё не мог поверить, что падение наконец закончилось.              Инструктор, ругаясь, отстёгивал карабины.              – Ты что, совсем охренел? Я же говорил про группировку! Можно так позвоночник сломать!              Бомгю поднял на него свои глаза. Этот взгляд был одновременно живым и мёртвым, будто внутри него горел пожар, который выжигал всё вокруг.              – Есть что-нибудь повыше? – Выдохнул Бомгю, и на его губах появилась улыбка. Первая за всё время с того дня в кабинете врача.              – Слушай, давай ты сейчас домой пойдёшь, там всё обдумаешь, и если захочешь повторить, то позвонишь нам снова? – Мужчина говорил мягко, но в голосе звучала нотка тревоги. Он понимал, что с парнем напротив что-то не так. Взгляд инструктора скользнул по бледному лицу Бомгю, задержался на губах, искусанных до крови.              Бомгю медленно поднялся с колен. Он посмотрел на мужчину, но словно не видел его. Где-то внизу, под мостом, всё ещё колыхался тот дикий восторг, тот миг абсолютной свободы.              – Домой? – Переспросил с хрипотой в голосе Бомгю. – Обдумать что? Как я буду тихо угасать в четырёх стенах?              Он резко, почти грубо, стряхнул с себя остатки страховочной системы, позволив ей с глухим стуком упасть к ногам инструктора. Металл звякнул, и этот звук показался ему особенно мерзким, как напоминание о клетке, из которой его только что вытянули обратно.              – Вам не понять, – Бомгю повернулся и, не оглядываясь, пошёл прочь.              – Вы тут прыгаете, чтобы потом с кружкой пива рассказывать, какие вы смелые. – В спину парня выплюнули фразу.              «Я… Я прыгаю, чтобы чувствовать».              «Чтобы помнить, что ещё жив».              Бомгю шагал по пыльной дороге от моста, пиная пустую жестяную банку. Он достал телефон из кармана, палец сам потянулся к поисковой строке, как вдруг на экране отобразился звонок от неизвестного номера.              – Алло?              – Здравствуйте. Это Чхве Бомгю? Вас беспокоит Национальный онкологический центр. Это доктор Пак Мину.              Голос врача был таким же спокойным и размеренным, как в том кабинете, где когда-то рухнул мир.              – Что вы хотите?              – Вы отказались от химиотерапии, возможно, вы передумали?              – Для чего мне соглашаться на неё? Она меня не спасёт, я так и так умру! – В голосе прозвенела сталь, закалённая сегодняшним прыжком.              – Но химия даёт возможность прожить дольше, а также купирует симптомы. Вас что-то беспокоит? Симптомы не прогрессируют?              «Симптомы», – мысленно усмехнулся Бомгю. Да, его беспокоил главный симптом – удушающий страх, который на мгновение отступил только там, в свободном падении. А что могла предложить медицина? Лечь в больницу, чтобы продлить эти несколько месяцев слабости и тошноты?              – Доктор, – голос Бомгю стал тихим, – вы предлагаете мне продлить агонию? Сделать её чуть более комфортной. Спасибо за заботу. Но я выбрал другой способ борьбы с симптомами.              – Бомгю-щи, это очень опасно! Самолечение, отказ от терапии… – В голосе врача впервые прозвучали ноты тревоги и неподдельного беспокойства.              – Это не самолечение, – перебил Бомгю, глядя на свою дрожащую от пережитого адреналина руку. – Это… альтернативная терапия. Более эффективная. Она не продлевает время, она его… растягивает. Каждая секунда становится острее. Я предпочту один день, прожитый на пределе, ста безразличным дням в больничной палате.              Он почти физически чувствовал, как доктор Пак по ту сторону провода беспомощно замолкает, сталкиваясь с этой пугающей логикой.              – Пожалуйста, подумайте ещё раз, – наконец прозвучал доктор. – Дверь в клинику для вас всегда открыта.              – Я подумаю, – солгал Бомгю, уже нажимая кнопку отбоя.              Экран погас, отражая в чёрном стекле его взмокшее лицо. Бомгю вдруг заметил, как дрожит нижняя губа, и раздражённо провёл рукой по лицу, стирая не слабость, а самого себя. Он резко тряхнул головой, отгоняя тень.              Вдохнул. Выдохнул.              И пошёл дальше.       

••• Сентябрь. 7 число •••

             Прыжок с парашютом.              Бомгю давно мечтал воплотить одну задумку в реальность – проверить, что будет, если… если не распустить парашют. Эта мысль была подобна змее, всегда вилась где-то на задворках сознания. Теперь она требовала воплощения, становилась не просто фантазией, а научным интересом. Последним экспериментом, где подопытным кроликом становился он сам.              Самолёт гудел, выписывая виражи над коричнево-зелёным одеялом полей, которое внизу казалось почти нереальным. Инструктор, пристёгнутый к нему спиной, был воплощением самого спокойствия, якорем в этом бешеном вихре. Он похлопал Бомгю по плечу, пытаясь криком заглушить рёв двигателя:              – Не бойся! Как выпрыгнешь – сосчитай до трёх и дёрни за кольцо! Не забывай!              Бомгю кивнул, его пальцы судорожно сжали лямки ранца. Каждый нерв был натянут до предела, но в голове стучала лишь одна ледяная мысль: «А если не дёрнуть?». Это была его точка выбора, его акт бунта против злой судьбы. Единственный его выбор за все эти месяцы.              Лампочка загорелась зелёным, как сигнал к началу чего-то необратимого. Дверь распахнулась, ворвавшись ослепительным потоком холодного ветра.              – Пошёл! – Инструктор, чьё тело стало продолжением Бомгю, вытолкнул их обоих в бездну.              Тишина. На секунду оглушительная, абсолютная, будто сам мир замер, наблюдая. Затем, когда уши привыкли к вакууму, её сменил пронзительный вой ветра. Земля внизу была плоской, словно нарисованной, утратившей всякую перспективу. Он летел животом вниз, раскинув руки, пытаясь обнять этот ускользающий мир, и счёт в голове шёл почти автоматически, как тиканье ненавистных часов.              «Один…»              Мысль о кольце промелькнула где-то на периферии сознания, слабая, как далёкий радиосигнал, который вот-вот утонет в шуме. Он видел лицо доктора Пака, словно выжженное на внутренней стороне век. Слышал его голос, ровный и будничный, произносящий слова, которые перевернули мир: «…от шести до двенадцати месяцев».              «Два…»              Страх был. Безусловно, он был. Он сжимал желудок в тугой комок, который, казалось, мог лопнуть в любой момент. Этот страх был первобытным, он кричал всем телом: «Вернись!», но глубже него была другая странная ясность.              Это был его выбор.              Не жестокая случайность опухоли, зародившейся в его собственном мозгу, а его собственное, выстраданное, осмысленное решение. Он контролировал это падение. Впервые с того дня, когда рухнул мир, он чувствовал полный, всепоглощающий контроль. Он сам дирижировал своим концом. И это было прекрасно.              «Три…»              Пальцы Бомгю скользнули по холодной металлической скобе, но так и не дёрнули за неё. Они просто легли, как на рукоять оружия, которое он решил не применять. Это был его отказ от спасения, его молчаливый бунт. Внутри него что-то пело. Чисто, высоко, как натянутая струна. Была только абсолютная и безоговорочная свобода.              Он продолжил падать. Ощущение невесомости, смешанное с предвкушением неизбежного, было почти опьяняющим. Инструктор, был всё ещё прикованным к нему. Его дыхание, как приливная волна, чувствовалось сквозь ткань комбинезона. Бомгю чувствовал, как партнёр готовился к действию, и он знал, что этот человек, подчиняясь своему инстинкту и своему долгу, не позволит ему так уйти. И он почти возненавидел мужчину за это.              В последние секунды, когда земля уже казалась близкой, когда реальность надвигающейся катастрофы обрушилась всей своей мощью, это произошло. Рука Бомгю, влажная от пота, всё ещё покоилась на холодной металлической скобе, но не двигалась. Он уже сделал свой выбор. Но тут почувствовалось резкое властное движение. Рука инструктора, чья задача была спасти обоих, перехватила чужую и с треском выдернула кольцо. В этот момент Бомгю почувствовал грубый «щелчок» по носу – украденный выбор. Его личную победу вырвали, заменив банальным спасением.              Когда они приземлились, колени подкосились сами собой. Удар о траву был мягче, чем Бомгю ожидал. Он лежал на мятой, ещё тёплой траве, глядя в синее-синее небо, и смеялся. Смех вырывался из него сам собой – хрипло, беззвучно, срывающимся голосом. Слёзы текли по вискам, смачивая пыль, и капали на землю.              Это был смех не от радости, а от абсурда, от невозможности контролировать даже собственное решение умереть. Он предлагал вселенной сделку, а она в ответ плюнула ему в душу.              – Ты что, обалдел?! Я чуть не поседел! До земли оставалось меньше четырёхсот метров! Ты хоть понимаешь?!              Бомгю перестал смеяться. Он поднялся, отряхнулся, чувствуя, как каждая мышца ноет от перенесенной нагрузки и от прошедшего шока. Парень посмотрел на инструктора своими прозрачными, почти пустыми глазами. В них не было злости, не было сожаления. Лишь далёкое понимание.              Понимание того, что в этом мире даже за твою смерть нужно бороться с кем-то другим.              – Извините, – сказал без тени сожаления. – Замёрз. Пальцы не слушались.              Бомгю отвернулся, оставляя мужчину в полном недоумении. Его слова были всего лишь ширмой, дымовой завесой. Как он мог объяснить человеку, который всю жизнь следует правилам, что его выбор заключался в том, чтобы не выбрать? Что его отказ от спасения был актом свободы?              Бомгю знал, что сегодня он выжил, потому что кто-то другой сделал за него выбор. Но он также знал, с пугающей ясностью, что в следующий раз он может не дёрнуть за кольцо. И никто его не остановит.              Никто.              Никто.              Никто.              И в этом знании, в этой окончательной решимости, была новая ужасающая свобода.       

••• Сентябрь. 13 число •••

             Бомгю вышел из квартиры, приглушённо щёлкнув замком. В кармане куртки лежал распечатанный из интернета листок с инструкциями – как цепляться за поезда, как ловить поток ветра лицом, где лучше стоять на подножке. Планы были чёткими, как чертёж.              – Извините, кажется, вы мой сосед? – Голос прозвучал из полумрака коридора. Негромкий, но с такой уверенной хрипотцой, будто перечёркивая тишину всего этажа.       Бомгю обернулся. Из открытой двери напротив, отбрасывая на стену длинную тень, на него смотрел парень. Высокий, плечистый, он стоял в непринуждённой позе, одной рукой опираясь о косяк, другой держа полуразобранный мотоциклетный аккумулятор. На нем были поношенные джинсы с искусственными рваными коленями и грубые ботинки, а через плечо был небрежно перекинут спальный мешок. За его спиной в квартире виднелись разбросанные коробки и одинокий стул посреди пустого помещения.              – Я сегодня только заселился, – продолжил он, ставя аккумулятор на пол. Его движения были плавными, выверенными каждым мускулом. – Перебрался в этот город, думал, что будет веселее. А тут, – он обвёл коридор жестом, – тишина, как в гробу. А соседи – призраки.              Сосед сделал шаг вперёд, свет от люстры упал на его лицо – смугловатая кожа, разрез глаз с хищным прищуром, на левой скуле едва заметный шрам. На голове чёрная бандана, из-под которой выбивались пряди тёмных волос.              – Но по тебе видно, – его губы растянулись в медленной оценивающей ухмылке, – ты тут не из скучных. Во взгляде сразу читается.              Он приблизился ещё на шаг, сократив дистанцию до неприличной. От него пахло доро́гой, пылью трасс, бензином, кожей и чем-то ещё – дерзким и неуловимым.              – Мне пора, – буркнул Бомгю, пытаясь обойти эту живую помеху.              – Куда уж тут торопиться, – парень легко, почти танцуя, перехватил чужое движение, блокируя путь к лифту. Его тело двигалось с явной кошачьей грацией. – Я вот, между прочим, сегодня день рождения отмечаю. Один, в чужом городе, с голыми стенами и коробками вместо гостей. Непорядок.              Сосед скрестил руки на груди, и мышцы под обтягивающей чёрной футболкой плавно напряглись, обрисовывая рельефный торс. Его изучающий взгляд скользнул по потрёпанной куртке Бомгю, задержался на старой сумке через плечо, и снова вернулся к лицу.              – Заходи вечерком, – голос стал тише, но от этого только увереннее. – Раздобуду чего покрепче пива, если хочешь. Развеем тут эту тоску. С двумя такими серьёзными рожами, как у нас, должно получиться.              Бомгю молчал, чувствуя, как его чёткие, выверенные планы на вечер начинают расплываться и терять очертания. Этот тип был наглым, неудобным, слишком шумным и живым для его застывшего мира. Но в этом взгляде, в самой позе читалось что-то… знакомо-опасное. То же бесстрашие, та же готовность к риску, что гнездилась в самом сердце Бомгю.              Только не холодная и саморазрушительная, а ярая, почти звериная.              – Я… подумаю, – наконец выдавил из себя Бомгю.              Парень широко улыбнулся, и это было одновременно и вызывающе, и невероятно притягательно.              – Отлично. Жду до полуночи. – Он сделал небольшую паузу, глядя Бомгю прямо в глаза, будто пытаясь прочесть самую потаённую мысль. – Кстати, – снова раздался низкий голос с хрипотцой, – меня Ёнджун зовут. Чхве Ёнджун. Чтобы знал, к кому заходить.              Он развернулся и скрылся в своей квартире, оставив дверь приоткрытой, будто в немом вызове. Бомгю остался стоять в коридоре один, но теперь воздух вокруг был заряжен чем-то иным – не тишиной одиночества, а вибрацией чего-то нового, незнакомого, опасного. Запах бензина, кожи и дерзости медленно вытеснял запах тоски.              Мысль о поезде всё ещё маячила где-то на заднем плане, но теперь она казалась блёклой, почти безжизненной по сравнению с тем пылающим взглядом, что только что прожигал его насквозь. Возможно, одна встреча с этим Ёнджуном окажется куда экстремальнее, чем любая поездка на подножке несущегося в никуда вагона. В ней был риск не для тела, а для чего-то гораздо более хрупкого и спрятанного. И от этого она становилась в тысячу раз страшнее и притягательнее.              Бомгю медленно пошёл к лифту, сжимая в кармане ключи так сильно, отчего металл впился в ладонь. Воздух в коридоре всё ещё был густым от запаха табака и чего-то тревожного. Этот аромат будто прилип к одежде, к коже, заполнил лёгкие.              Он вышел на улицу, где осенний ветер гонял по асфальту оранжевые листья, но даже его свежесть не могла смыть тот навязчивый шлейф. Образ парня с хищным прищуром и развязной ухмылкой стоял перед глазами ярче, чем уличный фонарь. Эти глаза, видевшие слишком много, этот голос с хрипотцой, обещавший опасное приключение… Нет.              Бомгю резко тряхнул головой, словно отгоняя назойливую муху. Пальцы снова нащупали в кармане смятый листок с инструкциями. Поезд. Вот что было важно. Рельсы, скорость, свист ветра – простое, ясное, смертельно опасное. Не эти сложные игры с чужими взглядами и приглашениями в пустые квартиры.              Он ускорил шаг, направляясь к железнодорожным путям на окраине района. В ушах уже стоял нарастающий гул будущего состава, а в груди закипал знакомый и такой желанный яд адреналина. Сегодня он снова будет танцевать со смертью. Простой честный танец без лишних слов. Без цепких глаз соседа… Ёнджуна.              Имя само всплыло в сознании, обжигая своей внезапностью. Бомгю с силой сжал кулаки, гневно выдыхая пар в прохладном воздухе. Он не нуждался в компании. Не нуждался в чьём-то празднике, в чьём-то внимании. Ему было достаточно воя ветра и грохота стали.              Достаточно его личной войны с небом, которое отвело ему так мало времени.              21:47. Железнодорожное полотно за промышленной зоной.              Воздух был пропитанным запахом озона после недавней грозы, масла и холодного металла. Где-то вдали, в свинцовой дымке, зародился крошечный огонёк – приближающийся скорый поезд на Мокпхо. Бомгю глубоко вдохнул, вбирая в себя этот ядрёный коктейль, и почувствовал, как по телу разливается знакомое холодное электричество.              Первый вагон. Свистящий вихрь ударил в лицо ещё до прикосновения. Металл пронёсся мимо с оглушительным лязгом. Бомгю из последних сил перехватил поручень, и его бросило на стальную стену, как тряпичную куклу. Ребра отозвались тупой болью, но адреналин уже гасил её, превращая в приятное жжение. Он удержался.              Третий вагон. Скорость пожирала пространство, превращая мир в размытую полосу. Порыв ветра, словно живой и злой, сорвал с головы капюшон и принялся хлестать по лицу прядями волос. Из глаз ручьём потекли слёзы, тут же высыхая на щеках. Бомгю, цепляясь за ледяные скобы, перебежал по тормозной площадке.              Пятый вагон. 80 км/ч. Он развернулся лицом против ветра, и тот ударил в грудь с такой силой, что выбил воздух из лёгких одним махом. Сердце панически колотилось где-то в горле, выпрыгивая из груди. В глотке стоял знакомый ком страха, но теперь он был не парализующим страхом, а желанным эликсиром. Это была жизнь, сконцентрированная в одном ощущении.              Седьмой вагон. 100 км/ч. Бомгю закрыл глаза, отпустив одну руку в немом вызове судьбе. Тело выгнулось неестественной дугой, ноги едва касались подножки, пальцы второй руки онемели от напряжения и холода. В этот миг не было ни опухоли, пульсирующей в виске, ни бледного лица врача, ни давящего одиночества ночей. Был только оглушительный рёв ветра, выжигающий все мысли, и пронзительный свист в ушах, заглушающий всё, кроме зова небытия.              И тут на повороте мир опрокинулся. Вагон качнуло с такой силой, что нога Бомгю, и без того едва державшаяся, соскользнула в пустоту. Он повис на одной руке, и жгучая боль пронзила плечо, словно сухожилия вот-вот разорвутся. Пальцы разжимались против его воли. Внизу мелькали шпалы – острые и безжалостные, сулящие верную и мгновенную смерть.              «Хватит!» – пронеслось в голове не от страха перед смертью, а от яростной злости на собственную слабость, на это предательское тело, которое всё ещё цеплялось за жизнь. Собрав все силы, все остатки воли в кулак, он с рыком, который утонул в грохоте колёс, подтянулся и швырнул тело обратно на подножку. Бомгю стоял, прижавшись лбом к холодному металлу, и слушал, как его сердце медленно и с трудом возвращается на своё место.              Он выжил.              Снова.              Но триумфа не было. Была только пустота и понимание, что даже здесь на краю, он не может найти того, что ищет.              Когда поезд с глухим стоном тормозов стал замедлять ход у станции, Бомгю спрыгнул на землю. Ноги были ватными и непослушными, отчего едва удерживали тело. Он сделал шаг, пытаясь отдышаться, и поднял взгляд.              На залитой тусклым жёлтым светом платформе, прислонившись к ржавой колонне, стоял Ёнджун. В кожаной куртке, руки скрещены на груди, а на губах играла та самая развязная ухмылка.              – Неплохо, сосед, – прокричал он, но голос легко перекрыл остаточный грохот поезда. – Чертовски неплохо. Грязно, опасно, безбашенно. Почти как надо. – Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание Бомгю. – Но я знаю кое-что получше.              Ёнджун оттолкнулся от колонны и небрежным движением большого пальца указал в тень за депо. Там в полумраке стоял мощный «Кавасаки». Не просто мотоцикл – скульптура из хрома и матового чёрного металла. Свет уличных фонарей цеплялся за его детали, и они завораживающе отсвечивали, словно чешуя опасного дракона.              – Садись, – коротко бросил Ёнджун, швырнув Бомгю в руки черный шлем. – Покажу, что такое настоящая скорость. Та, что выбивает дурь из головы.              Первые минуты Бомгю впивался пальцами в кожу куртки Ёнджуна. Городские улицы превратились в калейдоскоп размытых витрин, светофоров и силуэтов машин. Фонари мелькали с пугающей частотой, как трассирующие пули, а ветер свистел в ушах настойчивым требовательным голосом, вытесняя все остальные звуки. Но по мере того, как скорость нарастала, а байк, послушный малейшему движению Ёнджуна, ввинчивался в повороты, что-то начало меняться.              – Расслабься! – Крикнул Ёнджун, на секунду повернув голову. – Ты же не на катафалке едешь!              И Бомгю медленно разжал пальцы.              Вот он уже едет, держась только сжатыми ногами, раскинув руки как крылья. Ветер бьёт в грудь сплошной стеной, выжимая остатки воздуха из лёгких. Дышать становится почти невозможно. Бомгю начинает чувствовать ритм, ловит наклон Ёнджуна корпусом и наклоняется вместе с ним, их тела движутся в унисон, как в опасном и невероятно красивом танце.              На прямой моста Ёнджун без предупреждения выжимает газ до упора. Рёв мотора сливается в сплошной низкочастотный гул. Спидометр ползёт к отметке 180. Это больше не мотоцикл. Это стальной конь, мчащийся по лезвию бритвы, по самой грани между жизнью и смертью. А он – всадник без узды, добровольно доверившийся стихии и человеку, который этой стихией управляет.              Ветер рвёт куртку, вытаскивает наружу всё: весь страх, всю злость, всё отчаяние. Бомгю кричит, но звук теряется в рёве мотора и потоке воздуха.              Огни города сливаются в золотые пульсирующие реки, а звёзды кажутся такими близкими, что до них можно дотронуться. В эти секунды нет опухоли в голове, нет диагноза, нет счётчика отмеренных месяцев. Есть только ветер, сдирающий кожу, скорость, опьяняющая разум, и абсолютная свобода.              Ёнджун не сбавляет темп даже на крутейших виражах, входя в них с такой точностью, что захватывает дух. Бомгю уже не держится совсем, он стал частью мотоцикла, продолжением его стремительного движения. Они входят в очередной поворот, и колено Ёнджуна в специальной накладке почти касается асфальта, высекая невидимые искры, которые смешиваются в восприятии Бомгю со звёздным светом. Это уже не бегство от смерти.              Это танец с ней. Дерзкий, безумный и прекрасный.       Когда мотоцикл окончательно замер, Бомгю ещё несколько секунд сидел с закрытыми глазами, вжавшись в спину Ёнджуна. Сквозь веки он видел расплывчатые следы городских огней, а на коже всё ещё плясали мурашки от свистящего ветра. Всё его тело гудело, и сквозь этот гул он слышал, как бьётся его сердце. Не частой испуганной дробью, а мощно, глубоко и уверенно.              – Ну что? – Ёнджун снял шлем, и его тёмные волосы, влажные от пота, разлетелись во все стороны беспорядочными прядями. В глазах, прищуренных от скорости, читалось не бахвальство, а тихое ожидание. – Почувствовал, наконец, что значит жить? Не существовать, а именно жить?              Бомгю медленно сполз с мотоцикла. Непослушные ноги едва не подкосились, но он нашёл точку опоры, ощутив под подошвами твёрдую землю. Он сделал несколько шагов к краю обрыва. Отсюда раскинувшийся внизу город был похож на рассыпанную сокровищницу. Огни, которые ещё недавно казались ему холодными мишенями, целящимися в него из темноты, теперь горели живыми маяками.              Он повернулся к Ёнджуну, и в его глазах, поднятых навстречу ночному небу, не было ни прежней пустоты, ни отчаянного безумия. В них была ясность. Хрустальная ясность, которую он не чувствовал с того самого дня, когда кабинет врача поглотил его старую жизнь.              – Я не хочу просто умереть, – прозвучал голос Бомгю. – Я хочу чувствовать себя живым. До самого конца. Каждую секунду.              Ёнджун внимательно смотрел на него, его ухмылка смягчилась, превратившись в нечто более серьёзное и заинтересованное.              – Как тебя зовут-то, скажешь? – Спросил парень, и в этом вопросе было не простое любопытство, а ключ, открывающий замок.              – Бом… Бомгю.              – Ну что ж, Бом-Бомгю, – растягивая слова, Ёнджун достал из кофра две банки холодного пива. Шипение вскрываемых крышек было оглушительно громким в наступившей тишине. Он протянул одну банку Бомгю, и их пальцы на мгновение соприкоснулись. – Тогда это только начало.       

••• Сентябрь. 19 число •••

             Заброшенный завод встретил парней не просто тишиной, а давящим безмолвием, которое, впитывало в себя любой звук. Воздух был тяжелым и сладковато-горьким, пахнущим старыми химикатами, ржавчиной и пылью, осевшей за десятилетия забвения. Лунный свет, пробиваясь сквозь зияющие дыры в крыше и разбитые окна, выхватывал из мрака призрачные очертания гигантских реакторов и застывших конвейерных лент.              Бомгю шагал за Ёнджуном, который двигался по этому царству распада с поразительной уверенностью. Из-под его кожаной куртки выглядывали баллончики с краской всех цветов радуги.              – Любой дурак может разбить стекло, – Ёнджун обернулся, и в его ухмылке читалась привычная дерзость, – но сделать так, чтобы ржавое железо захотелось потрогать… Это уже искусство.              Он остановился перед гигантской стеной, покрытой наслоениями старой краски и граффити. Достав баллончик, он встряхнул его с энергичным лязгом, что звук отозвался эхом по всему цеху.              – Держи, – он протянул Бомгю другой баллончик. Пальцы слегка коснулись ладони Бомгю, и это прикосновение показалось тёплым на фоне всеобщего холода. – Рисуй. То, что никто, кроме нас, не увидит. Наше маленькое преступление. Или наш с тобой секрет.              Бомгю взял баллончик, его пальцы, привыкшие сжиматься от страха, теперь дрожали от чего-то другого. Он нажал на клапан, и ярко-фиолетовая краска с шипением легла на ржавчину. Это было странно медитативно – не острый укол адреналина, а медленное, глубокое погружение в неведомое чувство созидания.              Ёнджун работал с яростной энергией. Его рука двигалась быстро и уверенно, рождая на стене причудливых существ.              – Нравится? – Голос прозвучал прямо у уха. Бомгю даже вздрогнул, не слышав его приближения. – Я всегда знал, что могу заставить говорить даже бетон.              Он отошёл к другой стене и начал рисовать огромными буквами: «Мы – мимолётные узоры на поверхности вечности».              – Откуда это? – Прошептал Бомгю, завороженный фразой.              – Сам придумал, – Ёнджун усмехнулся, продолжая работу. – Знаешь, самые честные слова пишутся не на бумаге. Они пишутся тут, – он легонько ткнул баллончиком в свой висок. – И иногда… читаются между строк.              Внезапно снаружи донёсся звук шагов. Ёнджун мгновенно швырнул баллончик в сумку, схватил Бомгю за руку и резко оттащил его за массивный стальной шкаф. Пространство было тесным, они стояли плечом к плечу, грудь к груди. Бомгю чувствовал, как пахнет краской от руки Ёнджуна, слышал его ровное дыхание и бешеный стук собственного сердца.       – Понимаешь, – шёпот Ёнджуна был густым, как краска из баллончика, – вся эта романтика одинокой смерти… Это для тех, кому не с кем разделить тишину. А мы… мы можем оставить после себя след. Пусть на одну ночь, пусть его закрасят, но кто-то его обязательно увидит.              Когда шаги наконец затихли, Ёнджун медленно отпустил чужую руку.              – Кажется, пронесло, – он снова ухмыльнулся.              Бомгю молча кивнул, сжимая в руке всё тот же баллончик. Фиолетовое пятно на стене, которое он начал, звало к себе, требуя продолжения. Он больше не ждал указаний. Внутри что-то щелкнуло, та самая пружина, что раньше толкала его под поезд, теперь требовала другого выхода.              Он отошёл к соседней стене, где ржавчина проела металл, подобно кружеву. Не думая, почти не осознавая, Бомгю поднял баллончик и начал рисовать. Сначала это были просто линии, повторяющие узоры коррозии. Потом эти линии стали складываться в нечто большее – в хрупкий, почти невесомый скелет птицы. Она была некрасивой, неидеальной, но зато живой. И такой же разбитой и всё ещё парящей, как он сам.              Ёнджун наблюдал за парнем, прислонившись к стене и скрестив руки. Он не комментировал, не давал советов, просто смотрел с тем самым изучающим прищуром.              – Не знал, что в тебе сидит такой романтик, Бомгю.              Бомгю не ответил. Он закончил птицу и подошел к своей первой неуверенной фиолетовой линии. Теперь он видел, во что она может превратиться. Он добавил несколько уверенных движений, и абстрактное пятно стало похоже на взрыв, на вспышку сверхновой, рождающей ту самую хрупкую птицу на соседней стене.              Он отступил на шаг, рассматривая свою работу. Руки были испачканы краской, одежда пропахла химической сладостью аэрозоля, а в груди бушевало новое чувство. Это не была эйфория, как от прыжка с парашютом. Это было глубже. Спокойнее. Как будто он не убегал от чего-то, а наконец-то что-то нашёл. Не ответ, а свой собственный вопрос, выплеснутый на ржавую стену.              – Готов? – Ёнджун оттолкнулся от стены. – Пора валить, пока нас действительно не поймали с поличным. На сегодня искусства достаточно.              Бомгю кивнул, в последний раз проводя взглядом по своей птице и взрыву. Они уходили, оставляя в темноте цеха свое послание – не о смерти, а о ржавой, но настоящей жизни. И Бомгю понимал, что этот след на стене значил для него куда больше, чем все его прошлые прыжки в бездну.

••• Сентябрь. 27 число •••

                    – Ты серьёзно купил билет в чёртов Лос-Анджелес, чтобы там поплавать?!              Голос Ёнджуна прозвучал как удар хлыста. Бомгю отвёл взгляд, чувствуя, как затылок снова пронзает знакомая тупая боль. «Не сейчас. Только не сейчас», – умоляюще подумал он, стараясь дышать ровнее. В висках пульсировало, а на периферии зрения уже начинали плясать чёрные мушки, предвестники очередного приступа.              «Он не должен ничего заметить. Никогда».              – Не поплавать, – сквозь зубы выдавил Бомгю, пытаясь сосредоточиться на словах, а не на нарастающей тошноте. – А заняться сёрфингом и дайвингом. Высота и скорость… – он сглотнул, чувствуя, как горло сжимает спазм, – …больше не работают. Нужна глубина.              «Нужно что-то, что заглушит этот гул в голове. Что-то, что будет давить сильнее, чем эта боль. Иначе я сойду с ума».              – Мой байк не доставляет никаких эмоций?? – Ёнджун резко встал, и стул с оглушительным грохотом полетел на пол. Его лицо, всегда озаренное бесшабашной ухмылкой, исказилось гримасой настоящей боли и гнева. – Так его ещё никто не оскорблял! Две недели, Бомгю! Мы носились как угорелые! Я делился с тобой всем – лучшими трассами, самыми безумными местами! Я… – его голос на секунду сорвался, – я думал, мы теперь команда. А ты просто… уезжаешь? Потому что тебе стало «скучно»?              Каждое слово Ёнджуна вонзалось в Бомгю острее любой иглы. Волна тошноты накатила с новой силой, и ему пришлось упереться ладонью в стол, чтобы не пошатнуться.              «Команда. Чёрт. Если бы он знал».              – Это не про тебя! – Голос Бомгю дрогнул, срываясь на крик, в котором смешались отчаяние и ярость на собственную слабость. – И не про твой байк! Понимаешь, мне нужно постоянно идти дальше! Быстрее! Глубже! Иначе… – он замолчал, переводя дух, чувствуя, как предательские слезы подступают к глазам. – Иначе я начинаю чувствовать. А чувствовать… – его шёпот стал едва слышным, – …это невыносимо больно.              «Больно каждый день. Больно просыпаться. Больно думать. Больно помнить, что всё это бессмысленно. И ты… твоё присутствие… от этого становится только больнее, потому что я начинаю чего-то хотеть. Начинаю бояться потерять. А терять мне уже нечего. Вернее, осталось только тебя потерять».              – А ты думаешь, мне не больно? – Ёнджун подошёл так близко, что Бомгю видел каждую чёрточку его лица, каждую прожилку гнева и обиды. – Я тоже один, чёрт возьми! Я открыл тебе все свои тайны! Я впустил тебя в свою жизнь! И я думал… – он замолчал, сжав челюсти. Воздух между ними накалился до предела.              И вдруг что-то в Ёнджуне переломилось. Гнев иссяк, словно вода из пробитой банки. Его плечи опали, и он тяжело вздохнул. Отступил на шаг, проводя рукой по лицу, смахивая невидимую пыль усталости и разочарования.              – Ладно, – прошептал он. – Ладно, я понял.              Ёнджун посмотрел на Бомгю уже совсем другими глазами – не спутника по безумным авантюрам, а друга, который видит больше, чем ему показывают.              – Когда вылет? – Спросил Ёнджун уже спокойно.              – Завтра утром, – ответил Бомгю, ошеломлённый этой внезапной переменой. Давление в висках чуть отступило, сменившись гудящей пустотой.              Ёнджун лишь кивнул и достал телефон. Его пальцы быстро заскользили по экрану. Бомгю видел, как отражается свет от дисплея в его тёмных глазах. Через пару минут Ёнджун удовлетворённо хмыкнул, и на его губах снова появилось что-то отдалённо напоминающее ухмылку.              – Готовься к перезагрузке, Бом-Бомгю. Глубина, говоришь? – Он повернул экран, показывая подтверждение бронирования. В тот же день. На тот же рейс. – Поглядим, как ты там будешь сражаться с океаном.              Бомгю не находил слов. Он просто стоял и смотрел на этого непробиваемого сумасшедшего человека, который ворвался в его обречённую жизнь и теперь отказывался уходить, отказывался сдаваться, отказывался становиться ещё одной болью, которую ему предстояло пережить.       

••• Сентябрь. 28 число •••

                    Самолет рейсом Сеул – Лос-Анджелес плавно оторвался от взлётной полосы. Бомгю инстинктивно вжался в кресло, наблюдая, как земля превращается в миниатюрную модель. Первые минуты были терпимы – лишь легкое головокружение и знакомое щекотание страха в животе.              – Ну что, братан, первый раз в небе? – Ёнджун, развалившись на своём месте, весело подмигнул. – Ничего, скоро стюардессы начнут шампанское разливать. Почувствуешь себя настоящим боссом.              Бомгю кивнул, попытавшись изобразить подобие улыбки, но мышцы лица отказались подчиняться. Где-то на высоте трёх тысяч метров его мир начал рушиться.              Сначала появился звон – не внешний гул двигателей, а пронзительный, идущий изнутри черепа. Он попытался сглотнуть, прочистить уши, но звон только нарастал. Затем периферийное зрение поплыло, очертания кресел исказились, словно в кривом зеркале.              – Эй, с тобой всё норм? – Ёнджун наклонился к нему, уловив изменения. – Не укачало?              – Все… нормально, – Бомгю с трудом протолкнул слова сквозь ком в горле. – Просто… страшно немного. Первый полёт.              Но это была ложь. Правда заключалась в знакомом ужасающем давлении, сжимавшем его виски стальными тисками. Он закрыл глаза, но это не помогло – на внутренней стороне век заплясали яркие пятна, слепые зоны и вспышки несуществующего света.              – Бомгю, да ты белый, как простыня, – голос Ёнджуна потерял всю свою привычную легкость. – Дыши глубже. Смотри на меня.              Бомгю попытался сфокусироваться на лице напротив, но черты расплывались, превращаясь в мутное пятно. Сердце заколотилось с бешеной частотой, но это была не знакомая адреналиновая волна, а панический ужас потери контроля. «Нет, только не здесь. Не при нём».              – Эй, слушай мой голос. Дыши, – Ёнджун уже держал за запястье, его пальцы были обжигающе тёплыми на фоне леденящего холода, разливавшегося по телу Бомгю. – У всех бывает первая лётная паника. Пройдёт.              Внезапная острая боль вонзилась в правый висок. Сознание окончательно поплыло. «Отключается. Мозг отключается».              – Эй, тут человеку плохо! Помощь нужна! – Крикнул Ёнджун, в голосе которого прозвучала неконтролируемая тревога.              – Нет! – Бомгю с силой впился пальцами в его руку, цепляясь за единственное ощущение реальности. Он заставил веки подняться, заставил губы растянуться в жалкую пародию на улыбку. – Всё… порядок. Просто… я до ужаса боюсь высоты. Никого не зови.              Он видел, как Ёнджун вглядывается в его глаза, опознавая ложь. Видел тень сомнения и растущую тревогу. «Он догадывается. Чёрт, он что-то подозревает».              – Дай воды… – выдохнул Бомгю, чувствуя, как адская боль медленно отступает, оставляя после себя лишь выжатое тело и тяжесть в черепе.              Ёнджун молча протянул бутылку, но его взгляд не отпускал ни на секунду.              – Слушай, если там что-то не так, серьёзное…              – Всё хорошо, – перебил Бомгю, делая глоток и чувствуя, как холодная вода на секунду проясняет мутное сознание. – Нервы шалят. Обещаю. Просто… нервы.       

Лос-Анджелес. 14:30 по местному времени

      Арендованный джип мчался по серпантину, врезавшемуся в скалистый берег. Ёнджун рулил одной рукой, расстёгивая другой воротник рубашки – ему, привыкшему к обволакивающему ветру, было душно в закрытой машине. Солнце палило безжалостно, превращая салон в парник. Океан внизу сиял нереально яркой, почти ядовитой лазурью.              – Ну что, как ощущения? – Поинтересовался Ёнджун, перекрывая шум ветра и радио. – А то ты с самого прилёта какой-то бледный.              Бомгю молча смотрел на набегающую ленту асфальта. Приступ в самолёте отступил, оставив после себя липкий страх и назойливый звон в правом ухе, который не заглушал даже рёв мотора. Каждый поворот отзывался в виске тупой болью.              – Просто акклиматизация, – буркнул он, отворачиваясь к окну, чтобы скрыть лицо. – Перелёт, смена часовых поясов…       

Пляж Малибу-Лагун. 15:45

      Океан встретил их не ласковым плеском, а яростным рёвом и ледяными брызгами. Бомгю стоял по колено в воде, и каждый всплеск обжигал кожу холодом. Он чувствовал, как песок предательски уходит из-под его босых ног, нарушая и без того шаткое равновесие. И снова – каждая накатывающая волна отдавалась внутри черепа не метафорическим ударом, а вполне физической болью в висках.              – Так, сёрф подгонят через час! – Ёнджун, уже раздетый до плавок, хлопнул Бомгю по мокрой спине. – Готовься покорять настоящую стихию!              Но когда Бомгю попытался лечь на доску, случилось непоправимое.              Мир не просто качнулся, он перевернулся с ног на голову. Не от волны, а от внезапного, сковывающего головокружения. Пляж, небо, океан – всё смешалось в кашу. Бомгю рухнул в воду, и на секунду его накрыла тишина, разрываемая лишь нарастающим звоном в ушах. Он захлёбывался, беспомощно барахтаясь, чувствуя, как солёная вода заливает нос и рот.              Сильная рука вцепилась в плечо и выдернула на поверхность. Ёнджун тащил его к берегу, а его лицо было искажено не то злостью, не то неподдельным шоком.              – Ты что, плавать не умеешь?! – Кричал парень, кидая Бомгю на песок, как мешок с мусором.              Бомгю только кашлял, выплёвывая воду, и давился, чувствуя, как мир медленно возвращается в своё привычное, хоть и болезненное, русло.       

Отель «Shutters On The Beach». 18:17

             – Ладно, признавайся, – Ёнджун заблокировал собой дверь в ванную комнату. Его голос был тихим, но в нём не осталось и следа от привычного тона. – Что с тобой, чёрт возьми? Ты второй раз за сегодня чуть не отправился на тот свет. Сначала в самолёте, теперь тут. Это не похоже на обычный испуг.              Бомгю смотрел на себя в запотевшем зеркале. Он видел бледное лицо, тёмные круги под глазами и расширенные от боли и страха зрачки. Собственное отражение вызывало отвращение.              – У меня мигрень, – выдавил он, отводя взгляд в сторону. – С детства. Просто… переутомился. Пройдёт.              – Мигрень? – Ёнджун нервно рассмеялся. – Бомгю, я видел, как ты висел на седьмом вагоне на сотне километров в час. Я не дурак. Что происходит?       

Пляж у отеля. 22:03

      Бомгю вышел из номера, когда Ёнджун заснул. Он шёл по кромке прибоя, и с каждым шагом боль нарастала, превращаясь в невыносимую пытку. Теперь ломило не только голову, а ныло всё тело. Словно его избили, изуродовали каждую кость, каждый мускул, каждый нерв              – Я так больше не могу! – Крик в пустоту.              Он был абсолютно один.              Из кармана шорт выпали таблетки – сильные рецептурные обезболивающие, которые он тайком получил ещё в Корее по рецепту. Руки тряслись так, что он едва не рассыпал «волшебные» пилюли. Бомгю судорожно проглотил две штуки, даже не запивая, чувствуя, как они застревают в горле, отдавая горьким привкусом.       

Крыльцо отеля. 23:38

      Когда Бомгю вернулся, Ёнджун сидел на крыльце в тишине. Рядом на стуле стояли две банки пива. Он молча протянул одну Бомгю.              – Для тебя, – сказал парень просто. – Уже тёплое.              Бомгю взял банку, но не стал открывать. Холодный алюминий был единственным, что хоть как-то успокаивало горящие ладони. Он смотрел на лунную дорожку, дрожащую на чёрной воде, и понимал: океан, который должен был стать его спасением, новым вызовом, оказался всего лишь другой версией пропасти. Бездной, которая не дарила ни скорости, ни свободы, а лишь подчёркивала беспомощность. И самое ужасное было в том, что монстр в его голове, казалось, научился плавать и чувствовал себя здесь как дома.       

••• Сентябрь. 30 число •••

      Инструктор с веснушчатым лицом разложил снаряжение на причале. Его голос доносился будто сквозь слой ваты:              – Максимальная глубина 40 метров. Но для новичков не больше 20. Давление, всё такое.              – Меня всё устраивает, – перебил Бомгю. Его пальцы, проверяющие клапан регулятора, были удивительно спокойны. Ведь внутри всё кричало. Голова раскалывалась на части, каждая пульсация в виске отзывалась тошнотворной волной в животе. Он чувствовал, как подступает та самая темень, которая в последнее время накатывала всё чаще, сужая поле зрения до туннеля.              Ёнджун молча наблюдал, опершись на стойку с гидрокостюмами. С утра Бомгю был неестественно бледен, почти ничего не ел, и двигался слишком автоматизированно.              Первые мгновения под водой стали не облегчением, а новым видом кошмара.              Тишины не было. В ушах стоял звон, искажённый и усиленный водной толщей. Звук собственного дыхания через регулятор казался далёким.              Давление вдавливало собственный череп внутрь себя. Боль в виске вдруг заострилась, превратилась в сверлящую иглу, которая вонзалась точно в мозг. Он зажмурился, и в этой темноте вспыхнули хаотичные пятна, пляшущие кольца и спирали.              Но вместе с болью, прорвавшей все барьеры, пришло искажённое просветление.              Бомгю смотрел сквозь маску на подводный каньон, уходящий в непроглядную черноту. Гигантские водоросли колыхались в замедленном танце, стая серебристых рыб пронеслась мимо, и в его помутневшем сознании мелькнула мысль: это не просто рыбы. Это нейроны. Вспыхивающие и гаснущие в его собственном умирающем мозге.              «Так вот ты где…», – подумал он, глядя в зияющую темноту каньона. «Не внутри. Снаружи. Ты везде. Ты и есть этот мир».              Инструктор справа показывал ему знак «Подниматься», его глаза были круглыми от тревоги, но Бомгю сделал вид, что не понимает.              Здесь всё стало на свои места. Сознание начало отделяться от тела. Вспышки перед глазами больше не были симптомом – они стали частью пейзажа, подводными светлячками, ведущими его вперёд. Тошнота утихла, растворившись в одном всепоглощающем ощущении – боли, ставшей средой обитания.              Он отпустил камень, за который держался, и медленно, как под воздействием наркоза, поплыл над пропастью. Но в этот момент железная хватка впилась в плечо. Ёнджун, с глазами полными животной ярости и ужаса за стеклом маски, грубо развернул парня к себе и ткнул пальцем вверх к поверхности, до которой было далеко. Бесконечно далеко.              – Ты совсем рехнулся, блять?! – Ёнджун выплюнул загубник, едва их головы вынырнули в режущий глаза мир. Его голос сорвался на крик. – Я чуть не поседел! А ты просто… Ты просто! Просто висел над бездной, как…              Бомгю откашлялся, солёная вода смешалась со слизью и слезами, тёкшими по лицу без его ведома.              – Я… Я нашёл его там, – прошептал он, глядя в пустоту за спиной Ёнджуна.              – Кого? Кого, чёрт возьми, ты нашёл?! – Ёнджун тряс Бомгю за плечи, впивая пальцы в мокрый гидрокостюм.              – Себя, – голос был хриплым и разбитым. – Того, кем был до… всего этого.       

••• Октябрь. 2 число •••

             Ночь в Лос-Анджелесе пахла выхлопными газами, пылью и далёким океаном. Они стояли на крыше многоэтажной парковки, и ветер трепал их волосы, принося с собой обрывки чужих разговоров и музыки с соседних улиц. Перед ними, как гигантский угольный монумент, высился полузаброшенный небоскрёб – тот самый, что мелькал в десятках голливудских боевиков. Его стёкла были выбиты, и тёмные глазницы окон смотрели на город с немым укором.              Ёнджун молча наблюдал, как Бомгю неотрывно смотрит на огни даунтауна. Но взгляд Бомгю был пустым – он не видел ни сияющих башен, ни рекламных неоновых вспышек. Его зрачки были прикованы к тёмному разбитому окну на тридцатом этаже.              – Итак, – голос Ёнджуна прозвучал приглушённо, – твой гениальный план – забраться в эту помойку? – Он обвёл рукой тёмный силуэт здания. – Просто посидеть на крыше и полюбоваться на огоньки? Или у тебя есть идея получше?              Бомгю не ответил. Привычное давление в висках, обычно мучительное, сейчас казалось ровным, почти успокаивающим гулом. Это был звук его собственной судьбы, и он научился его слушать.              Подъём занял меньше времени, чем ожидалось. Они двигались по тёмным лестничным пролётам, где ветер свистел в разбитых окнах, а под ногами хрустели осколки стекла и штукатурки. Бомгю шёл впереди с пугающей уверенностью, его шаги отдавались эхом в бетонных пустотах. Казалось, он не пробирался в незнакомое место, а возвращался домой. В дом, который покинул много лет назад.              И вот они здесь.              Город лежал перед ними – бесконечное, пульсирующее море огней, растянувшееся до самого горизонта. Но Бомгю не смотрел на эту панораму, его взгляд притянула узкая бетонная грань, окаймлявшая крышу. Парапет. Шириной не больше его ступни. Высота – триста футов чистого падения.              – Бомгю. – Прозвучал голос Ёнджуна, перерезая вой ветра. – Хватит.              Но Бомгю уже шагнул на выступ.              Ветер здесь был другим. Не слепым потоком, вырывающим дыхание, а плотной, почти осязаемой субстанцией. Он обвивался вокруг Бомгю, покачивал его, словно пытаясь удержать хрупкое равновесие вместо него.              Бомгю закрыл глаза. Внутри не было ни страха, ни эйфории. Только тихий непрекращающийся диалог с тем, что жило в его голове.              Он сделал шаг.              Потом другой.              Носы кроссовок свисали в пустоту. Каждый нерв в теле пел от натяжения, но это была не паника. Ясность.              Ясность обречённого.              – Слезай. – Ёнджун не кричал. Его голос был низким и усталым. – Слезай. Сейчас же.              Бомгю медленно обернулся.              – Я не буду тебя останавливать, – он говорил тихо, – если ты решил уйти, то это твой выбор. Я уважаю твой выбор. Но знай… – Ёнджун сделал паузу, – я не буду на это смотреть. Я развернусь, и уйду. И ты умрёшь в полном одиночестве. Никто не дёрнется, чтобы поймать твою руку.              Глаза Бомгю, до этого пустые и остекленевшие, вдруг выразили что-то живое.              – Ты думаешь… это про смерть? – Голос прозвучал хрипло, его рвало словами. – Я не хочу умирать. Я… – он запнулся, бессильно сжимая кулаки, – …я просто хочу посмотреть, что будет дальше.              – А что может быть дальше? – Ёнджун не двигался, стоял на одном место будто вкопанный. – Ещё одна высота? Ещё одна пропасть? Ещё одна попытка обмануть себя? Это бесконечно, Бомгю. Это будет длиться вечно. Пока ты сам не закончишь.              Бомгю посмотрел на город, на бесконечные огни, на тёмный провал, где заканчивался свет и начиналась тьма океана. Он вглядывался, ища ответ. Тот самый, что ускользал от него в падении с парашютом, в глубине океана, в вихре скорости на байке.              И не нашёл.              Был только ветер. Тишина. И одинокая фигура сзади, которая отказалась стать свидетелем его самоуничтожения.              Бомгю медленно присел на корточки, всё ещё балансируя на острие ножа. Затем с усилием перекинул ногу и сполз с парапета на прочную бетонную поверхность крыши.              Его колени подкосились от внезапного осознания. Он устал.              Он был смертельно уставшим бежать. Уставшим падать. Уставшим искать спасение там, где его не могло быть априори.              И тогда Ёнджун молча подошёл. Просто подошёл и обнял Бомгю.              Обнял, до хруста позвоночника.              Обнял, до синяков на предплечьях.              Обнял, до нехватки воздуха в груди…              …И до бешенного сердцебиения.              – Я не хочу тебя терять, – прошептал парень прямо в чужие волосы. Голос сорвался, стал низким и хриплым. В нём не было привычной дерзости. Только голая правда.              Они спускались молча. И когда вышли на улицу, залитую жёлтым светом фонарей, Бомгю в последний раз поднял голову и посмотрел наверх, на тот узкий парапет, где он только что стоял между жизнью и смертью.              Он не нашёл там ответа. Но впервые за долгое время ему показалось, что ответ, возможно, ему и не был нужен.       

••• Декабрь. 7 число •••

             Бомгю испробовал всё. Абсолютно всё.              Он перечеркнул в своём внутреннем списке отчаяния каждый пункт, какой только можно было придумать. Паркур по заброшенным стройкам и крышам небоскрёбов Сеула, где каждый прыжок был вызовом гравитации и здравому смыслу, сменился банджампингом с мостов, когда несколько секунд свободного падения должны были выжечь всё ненужное. Рёв мотоцикла на ночных трассах, сливавшийся с приливом крови в ушах, превратился в оглушительный свист ветра при зацепинге, где смерть была всего в сантиметре от разорванной ладони. Он провалился в гнетущую тишину на сорокаметровой глубине у берегов Калифорнии и балансировал на краю крыши, вглядываясь в расплывчатые огни Лос-Анджелеса сквозь пелену надвигающегося приступа.              Он гнался за адреналином, как последний наркоман – не ради кайфа, а как за единственным лекарством, принимая всё более сильные, всё более смертельные дозы в отчаянной надежде, что очередной чудовищный выброс гормонов наконец-то заглушит внутренний гул. Гул опухоли.              Гул собственного отчаяния.              Но теперь магия перестала работать. Даже самый безумный, самый отчаянный трюк не приносил ничего, кроме испуга. Адреналин больше не жёг изнутри очищающим огнём. Он лишь на несколько жалких мгновений отвлекал, как дешёвый аспирин, принятый от пулевого ранения. И когда короткий всплеск заканчивался, боль возвращалась.              Она училась, адаптировалась и наносила ответный удар с удвоенной, утроенной силой, словно в отместку за попытку сбежать.              Она ждала его в тишине после падения, в спокойствии после скорости, в темноте его комнаты, когда он оставался один на один с тем, что медленно, но верно пожирало его изнутри.              Она жила в нём теперь постоянно.              Не как гость, а как полноправная хозяйка, въевшаяся в стены его сознания. Тупая давящая боль в правом виске была его новым фоном, базовым состоянием, которое к вечеру неизменно разгоралось в невыносимое пульсирующее жжение, будто раскалённый штык ввинчивали в его мозг. Пятна перед глазами, те самые, что когда-то лишь мелькали на периферии, теперь плясали сумасшедший танец, искажая и разрывая очертания вещей, превращая мир в сюрреалистичный кошмар. По утрам, едва он открывал глаза, прежде чем прийти в сознание, его уже выворачивало наизнанку судорожной рвотой. Этот горький ритуал стал таким же привычным, как умывание.              Бомгю лежал на спине на полу в своей квартире, вцепившись пальцами в ворс ковра. Он смотрел в потолок, и окончательное понимание обрушилось на него всей своей тяжестью: бежать больше некуда.              Все трассы пройдены, все пропасти измерены, все глубины исследованы. Монстр, которого он тщетно пытался оставить позади в вихре скорости и на краю высоты, наконец догнал его. Он настиг его в самой последней, самой надёжной крепости – в его собственном, предавшем его теле.              Он проиграл. Война была окончена.              И это признание, горькое и окончательное, добивала ещё одна мысль. Мысль, которая оказалась страшнее самого диагноза.              Теперь адреналин вызывали не прыжки в бездну и не вид мелькающих под ногами шпал.              Теперь адреналин вызывался одним лишь запахом другого человека.              Его присутствием за спиной. Смехом, разрывающим тишину. Прикосновением тёплой живой руки. Хитрющим прищуром глаз, в которых читалось «я тебя насквозь вижу».              Мысль о Ёнджуне била в кровь куда вернее, точнее и опаснее любого экстрима. Воспоминание о его сиплом смехе, о тепле его ладони на своём запястье, о том, как его глаза сужались в той самой беззастенчивой, всё понимающей ухмылке, – всё это заставляло сердце срываться с катушек, биться с той самой дикой частотой, которую он так отчаянно искал в свободном падении.              И это осознание было страшнее любой пропасти.              Потому что от скорости и высоты можно было отвернуться, можно было остановиться. А от этого… От этого внезапного, нелепого, жгучего желания жить, привязанного к другому человеку, сбежать было невозможно.              Он проиграл.              Сначала болезни. Теперь самому себе.              Своему внезапному, нелепому, глупому и такому отчаянному желанию жить. Не для того, чтобы с пеной у рта бросать вызов смерти, а для того, чтобы просто завтра утром снова услышать этот противный, до боли живой смех за стенкой.              Бомгю перевернулся на бок, сжавшись в беспомощный калачик на леденящем полу, и беззвучно зарыдал. Слёзы текли по вискам, впитываясь в ворс ковра.              И это были не просто слёзы.              Это был ужас.              Чистый первобытный ужас перед новой, самой чудовищной из всех свобод – свободой снова хотеть жить, когда жить уже почти не осталось.              Тихий надтреснутый голос вырвался из пересохшего горла, обращаясь к пустоте:              – Я чувствую… Мне осталось немного. Чисто теоретически…              «НЕТ!» – оглушительный внутренний крик, равноценный сигналу тревоги, разорвал сознание. «НЕ ВЗДУМАЙ ДАЖЕ ДУМАТЬ!»              – Если… если я его поцелую? – прошептал Бомгю, и слова повисли в тишине, отдаваясь осуждающим эхом.              «ОСТАНОВИСЬ! ПРЕКРАТИ СЕЙЧАС ЖЕ!»              – Ну, в лучшем случае он посмеётся, переведёт всё в шутку, – он сглотнул ком в горле, – это же Ёнджун. А в худшем… убьёт меня и закопает в лесу.              «ЭТО БЕЗУМИЕ! ПРЕКРАТИ ОБ ЭТОМ ДУМАТЬ!»              – Мне ведь так даже лучше будет, – голос стал тише и рациональнее. – Я умру, не буду мучиться. Ни от болезни, ни от… второй болезни. И ему не придётся ничего рассказывать. Никогда.              «ЗАТКНИСЬ, ЭГОИСТ!»              Бомгю засмеялся горьким надтреснутым смехом, который застрял в глотке, превратившись в удушливый ком. Это была самая извращённая, самая циничная логика, которую он когда-либо слышал от самого себя. План самоубийства, замаскированный под возможное убийство. Безупречный способ не признаваться в самой страшной правде.              Он представил это со всей болезненной ясностью.              Шаг вперёд.              Наклон.              Миг нерешительности.              Прикосновение губами к его губам.              И затем… Либо взрыв оглушительного хохота, либо сокрушительный удар в челюсть.              Оба варианта казались ему в тот миг одинаково привлекательными. Оба чистыми, ясными и быстрыми. Оба вели к финалу. К концу этой мучительной неопределённости, что разъедала изнутри куда сильнее, чем любая, даже самая агрессивная опухоль.              Он поднялся с пола, движение далось с трудом. Мир плыл и качался, как палуба корабля во время шторма. Рука Бомгю, будто чужая, сама потянулась к дверной ручке. Пальцы сомкнулись на холодном металле.              «Идиот. Ты и вправду это сделаешь?»              Бомгю глубоко вдохнул, пытаясь сквозь сладковато-гнилостный запах собственной болезни, сквозь смрад приближающегося конца, уловить тот единственный аромат – табака, кожи и чего-то ещё неуловимого, чего он не мог определить, но это пахло… домом. Теплом. Жизнью.              «Да. Сделаю»              Потому что даже если его убьют, оттолкнут, унизят, вышвырнут – это будет лучше. Лучше, чем медленно по крупицам сгорать здесь в одиночестве, прижавшись лбом к холодному стеклу и глядя на тот самый свет, что был так близко, и представляя, как всё могло бы быть.              Он вышел в коридор. Сделал шаг. Потом другой. Несколько метров между их дверями казались дистанцией короче, чем любая пропасть, что он преодолевал, и в то же время бесконечно длиннее.              Бомгю поднял руку, чтобы постучать. Кулак замер в сантиметре от поверхности.              И тут внутри него всё стихло, прошёл диалог с самим собой, ушёл страх, отступила даже боль, оставив после себя лишь странный покой. Решения больше не существует, есть только действие.              Его костяшки, бледные и острые, наконец коснулись шершавой поверхности двери.              Три негромких, но отчётливых стука.              И мир перевернулся.              Не метафорически, а физически, с жестокой реальностью. Пол внезапно ушёл из-под ног, почернел и уплыл вниз, потолок завыл в ушах пронзительной сиреной, а в висках взорвалась сверхновая боль. Адреналин, которого он так жаждал все эти месяцы, хлынул в кровь. Не от желания, а от фатального сбоя в системе. Тело, лишённое всякого контроля, обмякло и безжизненно рухнуло на холодный кафель коридора.              Сквозь нарастающий гул в ушах он услышал, как резко с треском распахнулась дверь напротив.              – Бомгю? Эй!              Сильные твёрдые руки подхватили под плечи, не дав голове с размаху удариться о кафель. От того, кто держал его, пахло табаком, кожей и потом. Запах, от которого у него ещё сильнее перехватило дыхание.              – Бомгю! Пожалуйста, держись…              Ёнджун подхватил его на руки почти без усилий. Мир проплыл перед затуманенным, ничего не видящим, взглядом Бомгю: мелькнули потолок с осыпающейся штукатуркой, дверной косяк, заваленная барахлом прихожая соседа. Его бережно уложили на что-то мягкое и продавленное. Где-то рядом звенела посуда, слышалось отрывистое бормотание:              – Чёрт… Чёрт! Я не знаю, что делать…              К виску приложили что-то холодное и мокрое. Лёд, завёрнутый в кухонную тряпку. Резкий холод на секунду пронзил туман, и Бомгю непроизвольно вздрогнул.              – Ага, жив, – пробормотал Ёнджун сверху. – Что с тобой, чёрт возьми? Говори! Бомгю!              Но слова застревали в горле, превращаясь в хриплый, беззвучный выдох. Бомгю лишь смотрел на склонившееся над ним лицо, на эти знакомые глаза, которые теперь были наполнены чем-то пугающим.              Бомгю попытался поднять руку, чтобы коснуться. Проверить, реально ли это. Реален ли он.              Но пальцы лишь дрогнули и безвольно упали обратно на грудь. Сознание снова начало уплывать, затягивая его в тёмные вязкие воды, но на этот раз его якорем, последней нитью, связывающей с реальностью, был ругающийся голос, который требовал ответов и ни на секунду не отпускал его ладонь.              И в этом ускользающем клочке ясности мелькнула мысль, от которой стало одновременно леденяще страшно и парадоксально спокойно.              Он не успел постучать.              Но дверь всё равно открылась.       

••• … •••

             Бомгю медленно открыл глаза. Сознание возвращалось обрывками, пробиваясь сквозь пелену беспамятства. Первым пришло ощущение – невыносимая сухость во рту, язык, одеревеневший и распухший, прилип к нёбу.              Он лежал на диване, укрытый потрёпанным пледом, от которого пахло табаком. В комнате царил хаос: на стуле висела знакомая косуха, на полу стояли грубые ботинки, стол был заставлен пустыми банками из-под пива.              – Ён… Ёнджун?              Почти мгновенно из соседней комнаты появилась фигура. Ёнджун стремительно подошёл к дивану и присел на корточки.              – Я здесь, всё в порядке, – голос был заметно напряжён. – Ты как? Дышишь нормально?              Бомгю медленно моргнул, свет от лампы резал глаза.              – Какое число? – Спросил он, чувствуя, как слабость разливается по телу.              Ёнджун замер, брови поползли вверх от удивления.              – Девятое декабря, – он машинально взглянул на часы. – Восемнадцать тринадцать. А что?              – Просто… – Бомгю попытался приподняться, но мир поплыл, и он с стоном опустился на подушку. – Хотел понять, сколько я…              Ёнджун присел на край дивана, пружины жалобно заскрипели.              – Ты был почти двое суток без сознания, – Ёнджун стал тише. – Я уже думал… Ты ничего не употреблял? – Взгляд стал пристальным. – Скажи честно. Мне нужно знать.              Вопрос повис в воздухе. Бомгю видел в его глазах подозрение – наркотики, алкоголь, таблетки. Всё, что угодно, кроме страшной правды.              Он медленно покачал головой.              – Нет. Ничего не употреблял.              Это была чистая правда.              Он просто умирал.              – Я поэтому и побоялся вызывать скорую, – Ёнджун потёр затылок. – Хотя, наверное, стоило…              – Нет! – Бомгю нашёл силы говорить громче. – Ты всё правильно сделал. Ты молодец, Ёнджун.              На смуглом лице Ёнджуна проступил лёгкий румянец. Он отвёл взгляд.              – Ёнджун, – снова позвал Бомгю, его голос приобрёл новую твёрдость.              – Что?              – Наклонись ко мне ближе. Хочу тебе кое-что рассказать. Секрет.              Ёнджун, недолго думая, наклонился, подставляя ухо. Его волосы пахли шампунем и городским ветром.              Но то, что произошло дальше, не было рассказом.              Сначала губы Бомгю, сухие и горячие от болезни и страха, едва коснулись щеки Ёнджуна. Это было мимолётное, почти невесомое прикосновение, похожее на падение лепестка. Затем его руки, слабые и дрожащие от слабости, но внезапно наполненные невероятной решимостью, поднялись и схватили Ёнджуна за голову, притягивая ближе. И прежде, чем Ёнджун успел что-либо понять, их губы встретились в настоящем, хоть и неумелом, лишённом всякой грации, поцелуе.              Воздух в комнате застыл. Ёнджун окаменел, всё его тело напряглось в один миг. Бомгю внутренне сжался, готовый к удару, к отторжению, к грубому смеху – ко всему, что вернёт мир в привычные рамки.              Но реакция оказалась иной.              Руки Ёнджуна, которые только что были сжаты в кулаки от беспомощности, медленно разжались и мягко обхватили лицо Бомгю. Шершавые ладони прижались к пылающим щекам, большие пальцы провели по скулам, не давая и шанса отстраниться, не давая и попытки сбежать, замыкая их в этом моменте.              Ответный поцелуй не был идеальным. В нём был шок, недоумение, накопившийся страх и гнев. Но под всем этим, глубоко-глубоко, сквозь грубую оболочку, пробивалось что-то ещё.              Что-то спрятанное, что-то запретное, что-то, что дремало всё это время и теперь вырвалось на свободу с такой силой, что захватывало дух. И это была не просто ответная реакция.              Когда они разъединились, Ёнджун тяжело дышал. Он прижал свой лоб ко лбу Бомгю.              – Подожди… – голос стал до безумия низким. И Бомгю соврал бы, если бы сказал, что этот звук не заставлял его сердце биться чаще. – Стой. Ты… ты бредишь. Ты в себе? Ты вообще понимаешь, что сейчас произошло? – Он отстранился, в его взгляде читалась паника. – Ты спутал меня с кем-то. Должен был спутать.              С этими словами Ёнджун резко поднялся, отступил на шаг, натыкаясь на кучу барахла.              – Мне нужно… – он провёл рукой по лицу, глядя в угол, избегая встречи с глазами Бомгю. – Нужно прогуляться. Купить сигарет. Или пива. Да, именно.              Фраза прозвучала настолько неестественно и неубедительно, что повисла в воздухе тягостным недоразумением. Он развернулся и почти выбежал из комнаты, не оглядываясь. Дверь захлопнулась с оглушительным финальным стуком.              Бомгю остался лежать в гробовой тишине. Место прикосновения к губам всё ещё горело, будто на них остался отпечаток чужой нежности. Он уставился в потолок, в трещины, складывающиеся в причудливые узоры, и слушал, как на лестничной клетке затихают быстрые сбивчивые шаги.              Он не спутал. Он прекрасно понимал, с кем и что он сделал. Каждый нерв в его теле, каждый удар болезненно бьющегося сердца кричал об этом. И он был почти уверен, что Ёнджун это тоже знал.              Именно поэтому сбежал.       

••• Декабрь. 10 число •••

             Ёнджун вернулся под утро, пропахший холодным ветром и сигаретным дымом. В квартире царила тишина. Он замер на пороге, прислушиваясь. Из спальни доносилось тяжёлое дыхание Бомгю.              Он подошёл к дивану и долго стоял, глядя на бледное спящее лицо. В полумраке оно казалось почти детским, если бы не синева под глазами и не резкая линия сжатых губ.              Всё в нём кричало о неправде.              Всё, кроме этого поцелуя.              Он был настоящим. Слишком настоящим.              «Проснись», – мысленно приказывал Ёнджун. «Проснись и скажи мне. Скажи, что с тобой творится, чёрт возьми! Почему ты так боишься больницы? Почему ты умираешь у меня на глазах и не говоришь ни слова? Что с нами… будет?»              Но он не стал будить Бомгю. Вместо этого накрыл его своим одеялом и ушёл на кухню, чтобы пить кофе и ждать утра.              Ждать разговора.       

••• … •••

      Утром, около одиннадцати, Ёнджун вышел в магазин. Купил всё, что могло быть хоть немного вкусным для человека, которого постоянно тошнило: йогурты, булки, сок. Абсурдная наивная надежда, что еда сможет что-то изменить. Он даже купил две банки того самого пива, что они каждый раз.              Возвращаясь, Ёнджун уже у подъезда почувствовал ледяную тяжесть в груди. Что-то было не так.              Он зашёл в квартиру.              – Бом-Бомгю? Я вернулся. Принёс завтрак.              Тишина.              Он заглянул в спальню. Диван был пуст, одеяло аккуратно сложено.              «В туалете. Там горит свет», – с надеждой подумал Ёнджун.              Два чётких стука в дверь.              – Бомгю?              Никого.              И тут он увидел. Бомгю лежал на полу в ванной, возле раковины. Скрючившись, как тогда, в ночь своего приступа. Рядом валялся пустой блистер от сильных обезболивающих и смятый листок бумаги.              Мир Ёнджуна разделился на «до» и «после».              Он не кричал. Не звал на помощь. Только медленно опустился на колени и потрогал щёку.              Холодная.              Дрожащие пальцы разжали ладонь Бомгю и вытащили записку. Почерк был неровным, буквы плясали.              «Ёнджун,       Если ты читаешь это, значит, у меня наконец-то хватило смелости. Как ни странно, её хватило только на это.       У меня была глиобластома. Четвёртая стадия. Тот самый приговор, который мне озвучили ещё в августе, за несколько месяцев до того, как ты появился в моей жизни. «От шести до двенадцати месяцев» – сказали тогда. Они оказались правы.       Я не мог тебе сказать. Всё время, что мы были знакомы, я нёс этот камень в груди. Когда мы мчались на твоём байке, когда ты учил меня балансировать на краю, когда мы разрисовывали стены того заброшенного завода – внутри меня уже жила эта тень. И с каждым днём она становилась всё больше.       Спасибо за тот поцелуй. Это была самая эгоистичная моя просьба. Но я не мог уйти, не узнав, каков ты на вкус. Оказалось, что на вкус как жизнь, которой у меня так мало оставалось.       Ты был моим лучшим падением. Знаешь, я ведь всё это время падал. С тех самых пор, как вышел из кабинета врача. Искал дно в каждой пропасти, в каждой вышине. А нашёл тебя. Ты стал тем, за кого можно было ухватиться в этом бесконечном падении. Моим парашютом, который я так и не решился раскрыть до конца.       Твоя свобода… Она оказалась страшнее любой высоты. Ты научил меня не бояться смерти, а бояться жизни. Бояться того, что я могу её потерять. И когда я это осознал, стало только больнее. Потому что я уже потерял её.       Спасибо тебе. За каждый смех, который разрывал тишину моей квартиры. За каждое «Бом-Бомгю», от которого щемило сердце. За то, что видел во мне не умирающего, а живого. За то, что заставил забыть о счётчике, вложенном мне в руку. Эти несколько месяцев с тобой были гуще и насыщеннее, чем вся моя предыдущая жизнь.       Я не могу больше. Боль стала единственным, что я чувствую. Она вытеснила всё – даже тебя. И я не хочу, чтобы ты видел, как она стирает меня до конца. Как эта штука в моей голове стирает меня по кусочкам.       Прости, что ухожу так. Прости, что не хватило смелости остаться. Остаться и смотреть, как твои глаза, полные жизни, день за днём будут видеть во мне только тень. Я не хочу быть твоей болью. Ты заслуживаешь только свет.       Не вини себя. Ты сделал для меня больше, чем кто-либо. Ты подарил мне не адреналин, а нечто большее. Ты подарил мне ощущение, что я – не просто приговорённый, а человек. До самого конца.       Если будет трудно – садись на свой «Кавасаки» и гони на ту трассу, где мы были в первый раз. Почувствуй ветер. И знай, что где-то там, в этом ветре, я тоже свободен. Наконец-то свободен.              Твой Бомгю.»              Сначала ничего не произошло. Ёнджун просто сидел и смотрел на буквы, которые не складывались в слова, а слова – в смысл. А потом тишину разорвал сдавленный звук, похожий на скрежет. Это вырвалось из его собственного горла.              – Зачем? – Прошептал он, сжимая бумагу в кулаке. – Зачем ты это сделал?              Он тряхнул безжизненное тело, словно пытаясь вернуть.              – Ты… – голос сорвался на крик, полный непрожитой боли и ярости, – ты сам ворвался ко мне! Вломился в мою жизнь, в мою душу! Сам привязал себя ко мне намертво! Заставил моё чёрствое сердце биться, чёрт возьми! Ты заставил меня… чувствовать! Снова чувствовать! А сам… сам ушёл! Бросил меня здесь одного! В этой пустоте!              Он схватился за чужие плечи, впиваясь пальцами в безответную плоть, а его тело содрогнулось от рыданий, разрывающих горло, выворачивающих душу наизнанку. Слёзы текли по лицу ручьями, капая на холодную кожу Бомгю.              – Я же говорил… не отпущу… – Он бил кулаком по полу, по собственной ноге, по чему угодно, лишь бы заглушить невыносимую боль, что разрывала его изнутри на части. – Ты не имел права… не имел права заставлять меня жить, дышать, хотеть чего-то… а потом умирать! Это нечестно! Это подло!              Крик эхом разносился по пустой квартире. Но когда силы оставили его, Ёнджун рухнул рядом, прижавшись лбом к неподвижной груди Бомгю. В мёртвой тишине комнаты не было никого, кто бы услышал, как самый бесстрашный человек на свете, тот, кто не боялся скорости, высоты и смерти, плачет над тем, кого не смог удержать, кого не смог спасти от самого себя.              Он остался один.              С мятой запиской в руке и с бездонной пустотой внутри, которую уже ничем и никогда нельзя было заполнить.