"Берись — и поехали!"

На белом носу и подошве левой кроссовки обнаружилось смазанное грязное пятно. Сидя в почти пустом вагоне метро, случайно опустив голову к полу, Эдик повнимательнее рассмотрел грязь и понял, что это масло. Не то чтобы он разбирался, но что ещё это могло быть? Явно или масло, или мазут, или бензин, или ещё какая-нибудь хрень, в которой была измазана лапка переключения передач на Ямахе IBR, которую в байкерской среде было принято называть «Ёбриком». Пришлось по дороге домой зайти в круглосуточный сетевик — аптеки уже закрылись по позднему времени — и купить там пачку влажных салфеток. Подойдя к полке с салфетками, Эдик минуты три протупил, разглядывая пухлых младенцев и розовощёких пони на упаковках. С младенцами в памперсах были на вид слишком объёмные, в карман куртки не спрячешь, а с пони — наоборот, слишком тонкие. Что было бы выгоднее? Купить сто штук «Детских», которые были на сорок девять рублей дороже, или двадцать штук с пони, но зато с ланолином и приятным ароматом «баббл-гам»? В голове включился бережливый домохозяин и лекторским голосом преподавателя Хлебникова принялся выговаривать, что выгода должна быть выгодной, а экономия экономной. Поняв, что он просто устал и ничего не хочет, Эдик хапнул со стеллажа ближайшие салфетки и торопливо направился к кассе, по пути думая о том, что на самом деле опаздывает домой, а ему ещё придётся объясняться с Костей по поводу своей задержки — уже второй раз за эту неделю и пятый раз за месяц. Занятий на мотоциклах всего восемнадцать, но Эдик уже сейчас чувствовал, что ему наверняка потребуются ещё часы наката, за которые придётся доплачивать по полторы-две тысячи за час — и уже из своих денег. Щедрость двоюродного дяди настолько не распространялась. Может, придумать для Кости подработку — этим бы объяснились его отлучки. Или на самом деле её найти? Тогда бы Эдик стал более свободным в финансовом плане. Найти подработку для ветеринарного врача его категории не проблема, достаточно разместить объявление на тематических форумах и подождать — заказы сами пойдут. Но вот время... Время... Уже на кассе Эдик обнаружил, что у пони на упаковке влажных салфеток — радужные гривы. И мельком подумал, а не прокомментирует ли Костя ещё и это? Если обнаружит пачку в его кармане? Вполне способен глупо пошутить по поводу радужности настроения Эдика. Хотя чего там шутить? Оно при Косте и так было всегда радужнее некуда. Как следует оттерев изгвазданные мазутом носок кроссовки и подошву заодно, Эдик отправился домой, попутно выкинув пачку в мусорку. Блин. Когда всё это начиналось, он и не думал, что с ним будут происходить все эти события. А всего-то... Всего-то один звонок почти забытого дальнего родственника. ====== Он называл его не иначе как «Эдуард», полным именем, даже когда Эдик был ещё маленьким, и они только-только познакомились на дне рождения одного из общих родственников. Это отец у Эдика был единственным сыном у родителей, а у матери было пятеро сестёр, у которых оказались свои семьи, у их мужей — свои братья и сёстры... В общем, кем на самом деле приходится ему дядя Мишаня, Эдик не знал. Про таких говорят «седьмая вода на киселе». Но Мишаня чем-то его пленил. То ли тем, что при первой встрече как взрослому подал ему руку, то ли тем, что тогда, на встрече, с реденькими усиками и тремя волосинами в пробивающейся бороде, показался ему ужасно серьёзным, высоким и очень взрослым. Да, теперь Мишаня вёл себя именно так, «седьмой водой на киселе», проявляясь раз-два в год внезапным телефонным звонком с нового незнакомого номера, зачастую нетрезвый, увлекал Эдика пространным разговором о жизни, об успехах, о будущем — и снова пропадал. Что, Эдуард, математику не сдал, сложный вопрос на контрольной попался? Да ты, наверное, просто гуманитарий, наплюй и разотри. Что значит, папа-инженер говорит иначе? Забей, говорю. Пятнадцатилетний Эдик слушал, молчал, не вдаваясь в подробности скандала, случившегося дома из-за заваленного в четверти экзамена, и разговор с Мишаней его утешал. Что, Эдуард, на ветеринара учишься? Ух ты, круто, животных любишь? Я всегда в тебе это чувствовал, молодец, последовал своему призванию. И Эдик опять-таки слушал, не признаваясь, кого любит и какому призванию на самом деле последовал, но разговор с Мишаней его всё так же утешал. И вот опять звонок. Мишаня внезапно признался: — Привет, Эдуард. Слушай, тут такое дело... Переезжаю я. Далеко. За границу. С концами, ага. Решил. Давно собирался. Ну а чо такого, в принципе, компьютерами в любой стране можно заниматься, тем более удалённо. А вот гараж с моей девочкой остаётся здесь. Ты не мог бы приглядеть за Кавой? Там ещё Шерш стоит, но у него зеркала фиговые, обзор маленький, и пружины надо поменять, а то вилка слишком мягкая, пробивает при торможении, но у меня уже руки не дошли. Короче, подъезжай по адресу, я тебе скину сейчас, на месте объясню. Эдик подъехал. И познакомился с «девочкой», которая с первого взгляда показалась ему серьёзным парнем, хоть Мишаня и называл свою Кавасаки Versys-X 300 исключительно «она». Кава был на ходу, с полным баком девяносто пятого, хоть сейчас за руль. Дядя Мишаня объяснил, как заряжать аккумуляторы, как ставить зимой на хранение, прямо при Эдике договорился с юристами о составлении договора по передаче имущества… Всё так завертелось, что Эдик даже не успел сказать «мяу», а уже через неделю стал счастливым обладателем гаража в области и ещё всего его содержимого. Дядя Мишаня был доволен, как пёс, обожравшийся вкусняшек. Даже оплатил Эдику обучение в мотошколе, чтобы любимый племянник на его Каве точно ездил, а не сгноил в гараже. Эдик мысленно переименовал Каву в Версиса и пока на том успокоился. ====== Если бы было можно, Эдик бы рассказал про мотоцикл Косте тут же. Он не собирался делать из подарка тайну. Но так вышло, что Костю отправили в командировку на выездной симпозиум, и в таких поездках Эдик ещё не привык беспокоить Костю по пустякам, робел по-прежнему, как щенок-первокурсник. Надоедать профессору Хлебникову К.Н. со всякой ерундой вроде «Скучаю и хочу тебя, жду поскорее обратно в нашей кровати» Эдик себе не позволял, хотя иногда и хотелось просто обозначить: вот он я, и я жду. Но ни слов не подобрать, ни откровенности наскрести сил не было. Так что Эдик упахивался на работе в клинике, брал смены Кости на себя, драил по вечерам плиту, ванную и балконные окна, к приезду Кости ставил тушить мясо и перестилал простыни с пододеяльником на свежие. Словно хотя бы так, не словами, а делами, пытался показать, что ждет, скучает, думает. Так что нет, Косте он не писал. И, соответственно, о мотоцикле не рассказал. Костя ещё и сам усугубил тайну, случайно. Отзвонился и предупредил, что пришлось поменять билеты на послезавтра, потому что ожидается презентация, а завтрашний поезд отходит в неудобное время, и потому... И потому Эдик сходил на своё первое занятие, не предупредив. Ну, он и не должен был отчитываться перед Костей о каждом своём шаге, если порассуждать здраво. Эдик взрослый человек, самостоятельный, в какой-то мере независимый. Да, он жил в квартире Константина, и работали они вместе, и друзья у них были одни и те же, причём круг общения Эдика сложился под влиянием Кости, но. Но помимо работы Кости и друзей Кости, у него была и своя жизнь. Родственники. Знакомые из постоянных клиентов. Приятели из бывшего вуза, которые тоже пошли в профессию. Или не пошли, но оттого не перестали быть приятелями. В общем, Эдик решил, что сперва попробует занятие, а потом решит, надо оно ему или нет, а Костю тревожить по пустякам незачем. Здравое решение взрослого человека, в принципе, — так он себе это говорил. Бежать к Косте и докладывать ему о каждой ерунде глупо. Зачем тревожить его по пустякам? Костя талантливый ветеринарный врач, замечательный хирург, блестящий преподаватель. Эдику и не снилось хотя бы подняться до его уровня — может, когда-нибудь, но точно не сейчас. Так что мотоцикл — ну это так, мелочь, не стоящая внимания. Он сам с ним разберётся и решит, надо ему это или нет. Память о родственнике, конечно, важна, но он ведь не обязан, как дядя Мишаня, становиться махровым байкером. Его никто не заставляет. На занятии было немного тревожно, непривычно, а потом скучно. Инструктор оказался немолодым прокуренным мужчиной в очках с толстыми стёклами, что не очень-то вязалось с образом байкера, который сложился в голове Эдика. Вот дядя Мишаня — тот да, был байкером классическим, разве что трезвым и без пивного брюшка. А инструктор Леонид выглядел ботан ботаном. Правда, в седле сидел уверенно и объяснял всё доходчиво. Долго рассказывал про посадку, про особенности езды, повороты и наклоны корпуса, потом они попробовали проехать на первой передаче — при этом Эдик почти сразу нашёл серую зону сцепления, чуткие пальцы хирурга смогли удержать рычаг, потом вовремя отпустить, и мотоцикл разогнался, поехал, не заглох. Эта маленькая победа Эдика порадовала. Он проехал до конца трека на маленькой, постыдно велосипедной скорости, часто подруливая влево-вправо, из-за чего мотоцикл под ним вихлялся, будто пьяный. Он уже ездил раньше, давно в детстве, когда дядя Мишаня сажал его в седло перед собой, сопливого мелкого пацанёнка, и было это всего раза два, пока на них обоих в сердцах не наорала мать, больше испуганная, чем злая, но пытающая напускной суровостью скрыть свой страх. В общем, занятие в целом прошло хорошо, но ничего выдающегося на нём не случилось, и Эдик так и не смог понять, а надо ли это ему вообще. Когда он отдавал Леониду деньги за занятие, то обратил внимание на собачью лежанку, притулившуюся в углу за ящиком с инструментами и стеллажами с учебной экипировкой: разношенными налокотниками и наколенниками, тряпочные крепления которых зачастую были продраны так, что их приходилось завязывать наживую узлами. — Кто там у вас? — поинтересовался Эдик, указывая на лежак. Не то чтобы ему на работе не хватало собак. Но ему понравилось общаться с Леонидом, и поговорить о домашнем питомце показалось хорошей темой для разговора. — А... Уже никто, — неожиданно махнул рукой Леонид. — На прошлой неделе усыпить пришлось. Была Лайма, сука беспородная, трёхлапая, брал из приюта. Старая уже стала, рак, метастазы... Эдик судорожно кивнул, отчего-то расстроившись едва ли не сильнее Леонида. Виновато поглядел на лежанку. И зачем он завёл эту тему? Сам дурак. Понятно же, если бы собака была жива, она бы сразу приветствовала нового человека на входе. — Надо бы убрать, — буркнул Леонид, — но пока рука не поднимается. Всё кажется, что сейчас подойдёт, голову под руку подсунет, как она это всегда любила... — он помолчал. — Только мотоциклы и остались теперь, — неожиданно добавил Леонид, переводя взгляд на полки с разноразмерными шлемами. — Ага, кхм, понятно. — В общем, смотри. Если надумаешь дальше обучаться, то пиши. — Да, хорошо. Спасибо, — промямлил Эдик, озадаченный всем. И ситуацией в целом неловкой, и ощущениями после занятия, и тем, что во время этого часа откровенно и напрочь позабыл о Косте. ====== Когда он удосужился проверить телефон, то прочёл короткое сообщение «Я дома» и почувствовал себя вообще паскудой неблагодарной. Похоже, Костя пытался сделать ему сюрприз, внезапно приехав раньше обещанного. Может, на скоростной билеты были, или от вокзала внезапно подвезли знакомые — так уже пару раз случалось. Раньше Эдик всегда ждал его, встречал даже, но сегодня Хлебников приехал в пустую тёмную квартиру, а Эдик ещё и на сообщение не ответил... Он так же коротко написал «Еду» и сломя голову понёсся к метро, не обращая внимания на раздражённые взгляды окружающих и не думая о том, как выглядит со стороны. Бегущий куда-то здоровенный парень в расстёгнутой куртке и вязаной шапке набекрень, несмотря на раннюю весну. Плевать на окружающих и на их взгляды. Он проигнорировал Костю! Без объяснений, без предупреждения! Блин. Эдик ужасно не хотел его разочаровать, всё то время, что они были знакомы и общались, он старался дотянуться до уровня Хлебникова, быть ему достойным, стать его круга. В семье Мишаня со своими увлечениями и опасными покатушками на мотоциклах считался парией. Эдик ни за что не хотел, чтобы Костя в нём разочаровался. Значит, признаваться, чем он занимался, нельзя... Надо было придумать что-то. — Где был? Костя встретил его, уже переодевшись в домашнее, с подсыхающими волосами после душа. На столике возле дивана стояла полупустая кружка с чаем, свет торшера мягко обрисовывал его худощавую фигуру, отбрасывая глубокую тень на стену. Уютное, мирное зрелище. — На вызове, — выпалил Эдик. — Просто осмотр. Попросили знакомые. Какие знакомые? Что он лепил, не подумав? — Я там сыру привёз. Местная сыроварня презентовала набор пробников. Сходи, попробуй, в холодильнике. — Костя кивнул ему, больше ничего не спрашивая. Его поездка касалась передовых технологий в животноводстве, применительно к средней полосе страны и её северным областям. Не совсем тема для практикующего хирурга, но вполне — для преподавателя ветеринарного вуза. Костю вечно отправляли в подобные поездки, потому что считали, что раз у него нет семьи, то одинокого свободного человека всегда можно сорвать в командировку хоть на Крайний Север, лишь бы галочку в учебном плане поставить. Это раздражало. Потому что Эдик считал, что семья у них была. Ну, жили же они вместе, и не первый год. И кольца, опять же... Спохватившись, он вспомнил, что на время занятия он снял кольцо и убрал его в нагрудный карман. Во время операций зачастую приходилось это делать, в перчатках украшение мешалось. Но в остальное время Эдик его носил. А сегодня забыл. Ну блин, слишком торопился. Каким ему показалось занятие? Стоя под душем и намыливая голову, Эдик задумался. Он не ощутил никакого восторга, или трепета, или фанатичного экстаза, как, в своём понимании, должен был ощутить, сев в седло мотоцикла и поехав. Ну, он определённо ехал. Держал руль сам, и не было Мишани, который бы рулил мотоциклом за него. Нет. Почти никаких эмоций или внезапного адреналина. Это казалось разочаровывающим. Но, может, он не распробовал? Может, скорость была маленькой, и всё поэтому? Он должен попробовать ещё раз, — решил Эдик, защёлкивая флакон. Быстро ополоснувшись и почти на ходу вытираясь, он прошлёпал в спальню. Костя уже тоже был там, укладывался. Какой-то он был сегодня тихий, — подумалось Эдику. И почти ничего не рассказывал. И худые плечи у Кости какие-то сутулые, поникшие. Устал, наверное, с этими переездами. Сегодня, ясное дело, между ними ничего не будет. Эдик же не зверь какой. Да и сам вымотался, сперва весь день приём вёл, потом мотоцикл этот. Кстати, занятие здорово перезагрузило ему мозг. Он и думать забыл о той склочной тётке с той-терьером Пимом с диатезом от неправильного питания. Тётка поскандалила с ним, когда он попытался объяснить ей, как следить за питанием собаки. Ну вот. Вспомнил и сразу ощутил усталость. Укладываясь подле Кости, Эдик почти обречённо вздохнул. Баба дура, кормит своего Пима шоколадом и виноградом, идиотка. Таких ограниченных нужно лишать собачьих прав! Эдик на минуту представил, а как бы оно было, если бы ветврачи были в силах решать, у какого хозяина отобрать питомца по закону, и кому его передать. Он уткнулся лицом в волосы Кости и потянул носом. Приятно, господи, до чего же, приятно неимоверно. Он вернулся домой. Его дом рядом с Костей. В его руках, с его запахом. Эдик обнял любимые сутулые плечи одной рукой, второю обхватив подушку за край. Значит, эту тётку с шоколадом обессобачить однозначно. А, к примеру, Леониду наоборот отдать на воспитание новую собаку. Правда, не той-терьера. Ему, Леониду, подошёл бы стаффорд. Ну или хотя бы овчарка. А может, мопс? Лежанка, оставшаяся от Лаймы, не была большой. Эдик вспомнил вид осиротевшей лежанки и зажмурился, прижался лицом к ямке между плечом и шеей, осторожно тронул губами. — Я думал о тебе, — голос Кости показался низким, грудным. Эдик посильнее вбуравился головой в его тело, под ухом застучало близкое сердце. Оно стучало ровно, но казалось, что когда Костя набирал в грудь воздуха, ускорялось, а на выдохе наоборот замедлялось. — М-м? — подал голос Эдик, показывая, что не спит и слушает. — Думал, как сильно повлиял на твою жизнь, — отчего-то подбирая слова, пояснил Костя. — Если бы не знакомство со мной, ты бы не выбрал мою профессию. И если бы я был более сдержанным, то наверняка и... — Что и? — Эдик почувствовал, что Костя не может подобрать слов, мнётся. Или, может, слова-то подобраны, и давно, а вот произносить их вслух не хочется. Не бывало такого, чтобы уважаемый профессор Хлебников мялся и блеял, робея и не зная, что сказать. — Нет, просто у тебя могла бы быть и более спокойная жизнь. Сложись всё иначе. Спокойная, стандартная жизнь, как у всех. Ты бы завёл... семью... девушку... У тебя были бы... дети... — Девушку? — ошалело повторил Эдик. Такое было сегодня на занятии: мотоцикл, вроде только-только разогнавшийся, внезапно глох и заваливался набок оттого, что Эдик слишком резко бросал сцепление. Вот и сейчас все его хорошие мысли заглохли, встали, а мир, привычный и уютный, поехал куда-то вбок, выпал из-под ног. — Ну да. Обычная семья. Это из-за меня ты такой. — Какой — такой? — с внезапной обидой и каким-то слабеньким — едва ощутимым, — но стыдом спросил Эдик. Что не так? Какая шлея Косте под хвост попала? — Ну... Ты гей. Стал им из-за меня, — вывалил на него Костя. — Я был старше и должен был держать себя в руках, не позволять всему зайти так далеко... Эдику перехватило дыхание как-то необычно, в горле встал какой-то ком, будто кадык сделался переполненным птичьим зобом. И в глазах запекло. Он зажмурился. И сжал руки изо всех сил, что ещё оставались. Держаться за Костю стало жизненно необходимо, потому что в этот момент, после его дурацких слов, Эдику показалось, что он просочится сквозь пальцы, утечёт, исчезнет. — Ты — моя семья, — глухо выдавил Эдик из себя. Сквозь пекущие глаза слёзы, зажмурившись. — Мне больше никто не нужен. — Вот-вот, я как раз об этом... — Костя легонько коснулся его макушки рукой. Наверняка ему в таких тесных объятиях сделалось тяжело, но он виду не подал. — Нет, не вздумай. Не смей. Решать за меня. — Наконец Эдик нащупал, отчего злость пополам со слезами накинулись на него так внезапно. Он уже не маленький, давно совершеннолетний. И сам решает, с кем хочет оставаться. — Я тебя люблю. Ни к кому другому и не тянет. Что ты... Что ты так внезапно... — Прям так и любишь? — слегка, как показалось на слух, съехидничал Костя. Они нечасто говорили о чувствах или называли их. В основном, просто показывали заботу друг о друге делами. Но не словами. — Прям. Люблю. — Стыдно стало ещё сильнее. Эдик снова спрятал лицо в Косте, почти зарывшись щекой в подмышку. Ему нравилось, что он приучил Костю ложиться спать в одних штанах. Обнимать его горячего и мягкого ото сна в общей постели было неимоверно хорошо. Костя вздохнул. — Я тоже тебя люблю, Эдик... Ладно, давай спать? Эдик боднул его плечо лбом. Что за чёрт? Ничего не объяснил и теперь ему «спать»? — В чём дело-то? — буркнул он. — Да нет, ни в чём. Просто устал с дороги, вот всякая ерунда в голову и полезла... — Вот именно, ерунда. — Эдик протянул руку, нащупал запястье и пальцы Кости, потянул к себе. Коротко поцеловал губами там, где кольцо. Тёплый ободок металла. Ну и плевать, что геи. Эдик подумал, что был бы рад, разверзнись над ним с Костей Везувий. Он был бы рад умереть с ним в Помпеях, рядом и в обнимку. И пусть их засыпает горячим пеплом, главное, вместе. Всю ночь ему снилась Италия. ====== Первый раз Эдик упал с мотоцикла на втором занятии. Ну как упал. Свалился. Не страшно и не больно. Вроде сперва ехал и ехал себе. Старательно голову поворачивал перед тем, как повернуть руль. Не пялился под колесо. Держал коленями бак — точнее, изображал, что держится ими за мотоцикл. А потом, на очередном круге, Леонид усложнил ему жизнь, напомнив про активную посадку. Мол, грудью к рулю придвинься, поясницу выгни, хвост приподними... Эдик старательно изобразил прогиб поясницы, мельком подумал, что Косте бы понравилось, как он сейчас выглядит, с такой-то откляченной задницей, а потом на подъезде к месту, где зимний мототрек делал заворот, даже сквозь шлем услышал, как гаркнул Леонид: — Голову повернуть!! В поворот смотрим! Куда смотрим, туда и приедем! Эдик нервно дёрнул руль, и ёбрик под ним вильнул, выкручиваясь из-под его бёдер и тяжело валясь на бок. Попытка удержать руль ни к чему хорошему не привела: отчего-то мотоцикл резко взревел, будто оскаленный зверь, и Эдик в страхе разжал пальцы. В общем, приехал, да. Свалился на левый бок, неуклюже подставив под себя локоть. Леонид добежал до Эдика, когда он уже вытаскивал из-под мотоцикла ноги. Его не придавило, защитная рама, установленная как раз для подобных случаев, оставила порядочно места между покрытием трека и корпусом ёбрика. Поднявшись, Эдик почувствовал, что его мелко потряхивает. То ли от растерянности, то ли от страха. Леонид как-то хитро по-быстрому поднял ёбрик на колёса, потянув за руль, поставил на подножку, отчего мотоцикл элегантно завернул переднее колесо чуть влево. — Ну как сам? — спросил, наконец. — Цел? — Э... Да, — честно кивнул Эдик, ощущая, как горят лицо и уши под шлемом. Колени и локти были защищены пластиковыми наколенниками и налокотниками, шлем хоть и мешал видеть и слышать, частично глуша звуки, впервые показался Эдику не раздражающей помехой, а разумным и допустимым средством. Опять же, руки. Если бы он сломал их или пальцы, об операциях пришлось бы забыть до времени восстановления, а садиться на шею Косте Эдик не хотел. Не дай бог снова, как в вузе... Он потёр ладонь, ободранную о покрытие трека. Вроде не асфальт, а всё равно ссадил. — Перчатки надо было одевать, — буркнул Леонид, и Эдик мысленно его поправил «надевать» и мысленно же отвесил себе подзатыльник: на стеллаже с защитой стоял ящик с набросанными внутри перчатками, ройся и выискивай пару. Но он побрезговал, грязными и поношенными кем-то до него, мятыми... Леонид тем временем продолжал: — И ещё, эта, плечи у тебя напряжены, локти растопыриваешь, спину нагружаешь. Оттого и транспорт у тебя завалился. Надо же. А Эдик думал, это потому, что ему крикнули про повернуть голову!! Да разве ж это можно, выполнить всё вместе и сразу? Помнить про поворот головы, про колени, про активную, мать его, посадку — а на этой неделе так хотелось «пассивную», ха-ха, — да ещё и плечи теперь, гляди-ка!! Эдик взглянул на Леонида чуть ли не с обидой, он над ним что, издевается? Придирается, требует слишком много, это ведь всего второе занятие! — Давай на месте потренируем, — невообразимым образом сжалился Леонид, поставил ёбрик на центральную подножку так, что покрытия осталось касаться только одно колесо, и скомандовал: — Садись. Эдик, внутренне робея, коснулся руля. — Да не бойся, он никуда не уедет. Видишь, выключен, — Леонид ткнул пальцем в ключ, действительно вывернутый на off. И когда успел? — Вот представь, что ты едешь. Колени к баку прижми. Представь, что ты на лошади. Катался когда-нибудь? Ну ладно. Носки на подножки поставь, разверни внутрь, так удобнее будет. Плечи почему уже напряг? — Леонид хлопнул Эдика между лопаток пятернёй. — А вот теперь мы тормозим, представь. Сила сопротивления воздействует на тебя вот так, — Леонид надавил на плечи Эдика спереди. — Что надо сделать? Сгруппироваться, чтоб не вылететь из седла! Не хватайся за руль, а то перекувырнёшься через него, коленями держись и спину сгорби, дави на мою руку. Вот. А теперь ускоряемся, давай активную посадку, и к рулю прижмись ближе, — ёбрик под Эдиком качнулся, переваливаясь через центральную подножку на переднее колесо, ох, блин! — Локти куда растопырил? Подожми крылья-то... Про колени не забывай! В поворот собираемся, налево! Куда надо голову? Эдик резко дёрнул головой влево, действительно представляя, что поворачивает руль. Мототрек из-под визора казался многообещающе приглашающим. В шее что-то щёлкнуло и хрустнуло. Ох, ну блин же! Не больно, но как неприятно! И ощущение ещё такое, что боль придёт позднее... В итоге Эдик после падения снова поехал, разумеется. И загружен был ещё и спиной, а не только коленями и поворотами головы. И вообще, во всём этом был какой-то вызов ему. Казалось, он как истребитель вот-вот прорвёт звуковой барьер, надо только чуть-чуть побольше постараться, и на него снизойдёт некое озарение, и тело само поймёт, как надо двигаться и действовать. Но ему банально не хватило времени. Час закончился. Уже сняв защиту и мазнув взглядом по осиротевшей собачьей лежанке, он записался на следующее занятие через три дня. У Кости был выходной и всего две пары в универе, так что домой он должен был приехать рано, но Эдик уже придумал, что скажет ему о встрече с Яшкой. Тот прикроет. ====== — Эдик, а что с курткой? — спросил Костя, повысив голос, чтобы его было слышно из прихожей, а то шум воды всё заглушал. Эдик стоял на кухне у раковины и мыл посуду после ужина. Ужина, который он приготовил сам. Ничего сложного, но итальянская еда полюбилась им с Костей больше всего, и сегодня на ужин была паста фарфарелле с говяжьим фаршем, тушёная в томатах. — А что с курткой? — переспросил Эдик, выходя из кухни с мыльной губкой в руках. И тут же вспомнил, как валялся этим плечом по треку сегодня. — Ой. Наверное, прислонился где-то в транспорте, — промямлил он, пряча глаза от прямого взгляда Кости. Ну будто урок не выучил, двоечник, а его взяли да к доске вызвали. — Свинтус, — пожурил его Костя, легко улыбнувшись. — Сейчас ототру. Иди домывай, — и с этими словами снял его куртку с вешалки и понёс в ванную. Эдик и сам бы мог. Искусственная кожа должна была легко отмыться. Но что он за идиот, не уследил за собой... Действительно свинтус. И лжец вдобавок. С камнем на сердце он вернулся в кухню и взялся за сковородку, приберегаемую напоследок. Напор воды просел, это Костя пустил воду в ванной, отмывая ему рукав куртки... Ну и, конечно же, к вечеру шея дала о себе знать, а к утру следующего дня подключилась и спина, точнее, поясница. Тот самый пресловутый «хвост» просто так выгибаться не хотел, и Эдик теперь ощущал все прелести вождения мотоцикла буквально своим крестцом. — Потянул, — пожаловался он Косте, потирая поясницу костяшками пальцев, будто столетний дед. — И где же это, интересно, ты так умудрился? — с удивлением спросил Костя. — Так мы же диван получали, — кстати вспомнил Эдик, как пару дней назад в клинику в комнату отдыха купили новый диван. Эдика и ещё двух студентов, как самых молодых, озадачили переноской и установкой мебели. — Бедный ты, бедный, давай я тебя пожалею, — почти пропел Костя, поглаживая его под футболкой чуткой и вкрадчивой рукой. Пальцы его были горячими. Эдик зажмурился, возмечтавшись о том, что вообще-то эти пальцы могли бы быть кое-где ещё, не только на пояснице, но и... — Ага, давай... — Только почему мне кажется, что ты меня обманываешь? — почти игриво спросил Костя, и Эдик тут же подобрался, напрягаясь. — Я? Нет, я... — замямлил он, не зная, что говорить и как разубеждать. — Пф-ф-ф, — вдруг сказал Костя. — Дурак. Я же пошутил, — и посмотрел на Эдика как-то по-особому. Улыбаясь лишь едва-едва, будто Мона Лиза какая-то. Мол, всё про тебя и так знаю, можешь не выкручиваться, не завираться ещё больше, закапываясь в ложь. «Надо говорить не «ложь», а «клади», — вспомнил Эдик дурацкую шутку. — Костя, — вместо слов оправдания Эдик закусил губу и полез к нему с объятиями. Забрать в себя, окружить руками, спрятать от забот и мыслей, приткнуться рядом, стать вместе, и чтобы время тянулось и тянулось где-то мимо них, в параллельной вселенной, не касаясь кокона их тел. — А? В горле защипало, словно адамово яблоко вспучилось и перекрыло весь кислород и слова. Произнести просьбу стало так сложно, просто неимоверно. Сказать «хочу тебя», «ты мне нужен», «сделай меня своим». Ну, как-то всё это по-женски слишком звучало. А Эдику хоть и хотелось этого, сил произнести это вслух не было. — Костя... — сглотнул, выдохнул жарко, невысказанные слова полоскались у горла, не находя выхода. — Ко-о-ость... — Ну? — М-м-м, — сообщил Эдик. Мол, трудно, не могу. — Что, мой хороший? — вот Костя мог ласкаться и словами, и пальцами, и губами — сколько душе угодно. Плавил Эдика почище весеннего солнышка, одним своим понимающим и всепрощающим взглядом подводя его к краю и — за край. — Костя, а можно сегодня — ты?.. От негромкого смешка можно было сквозь землю провалиться. Сквозь простыни их постели, под пол к соседям снизу. — Ах вот чего ты хочешь? Ну конечно, у тебя же спина, — будто оправдывая его, произнёс Костя. Эдик в уверенности, что теперь-то уж всё будет как надо, на мази, повернулся к Косте сперва боком, притираясь бедром, потом спиной, прижимаясь теснее, всё внутри сладко поджалось, пока он судорожно листал недели в обратном порядке, пытаясь вспомнить, а когда они с Костей в последний раз менялись вот так? Выходило вроде бы, что ещё до его поездки на симпозиум? Две недели или три? Ох, и ходить Эдику завтра медленно и печально... Зазвонил телефон. Рука Кости сперва замерла в дразнящей близости от его живота. Потом Костя рассеянно чмокнул его в плечо. Эдик с досадой уткнул лоб в скрещённые на подушке руки. Это был один из тех вызовов, на которые нельзя было не ответить. На телефон клиники у доктора Хлебникова стояла дурацкая мелодия из старых советских кинофильмов, и теперь, каждый раз слыша слова припева «Наша служба и опасна, и трудна», Эдик понимал, что будет дальше. Костя сорвётся в ночь, из отпуска, приедет из деревни, в любое время, лишь бы помочь какому-нибудь пациенту. Вот как сейчас. — Представляешь, удав съел футболку, — сообщил он Эдику, завершив вызов. — Надо ехать. Возможно, придётся оперировать. — Ты же не по экзотическим животным, — буркнул Эдик. — Тут этот, как его, герпетолог нужен. — О, он будет. Меня пригласили поприсутствовать. Через час они начнут осмотр, я как раз успею доехать. Это будет и мне интересно, и для клиники полезно, если мы будет лечить ещё и экзотических животных... Ну, вставай, Эдик, поехали со мной. — Транспорт уже не ходит, — напомнил Эдик, разом ощущая всю усталость, скопившуюся за день. Неудавшийся секс добавлял раздражения в его голос. Проклятый удав, пусть у него хвост отсохнет... — Вставай, вставай, — Костя навис над ним и любяще поцеловал в шею под самым затылком. Эдика тут же пронзила дрожь. Ну вот что он делает? За что так над ним издевается? Эдик жалобно застонал. — И поехали. Я сейчас такси вызову, — непререкаемо приказал Костя. И, конечно же, они поехали. Сидя в такси подле Кости, Эдик отчаянно гнал от себя смелые фантазии — а вот были бы у него сейчас права, а вот стоял бы у него рядом с домом на стоянке его Версис... Он бы посадил Костю позади себя, и они бы поехали вместе на вызов. К любому бы удаву с футболкой доехали без проблем, да… И Костя крепко бы сжимал его за пояс руками. И коленями за бёдра. И, господи, как бы это было похоже на секс, когда Костя сзади… Эдик заметил пристальный взгляд Кости, перевёл взгляд на губы, на шею. Пришлось напомнить себе, что они в салоне такси. Костя взял его за руку, переплёл пальцы. Эдик сглотнул, улыбнулся слегка натянуто и повернул голову к окну. На улицу смотреть безопаснее. Нет риска внезапно возбудиться. ====== Третье занятие они с Леонидом изучали повороты. У Эдика даже голова временами кружиться начинала. Налево, опять налево, опять... При этом, объезжая один высокий полосатый шест, помещённый для устойчивости в автомобильную покрышку, нужно было изгибаться и смотреть на верхушку соседнего шеста, к которому неумолимо катился мотоцикл. Объехав первый шест, Эдик должен был повернуть руль, и его начинало выносить ко второму шесту — тогда голову надо было повернуть, чтобы смотреть на верхушку первого шеста. — При этом старайся изогнуться так, чтоб увидеть заднюю раму своего транспорта, — говорил Леонид, тыкая пальцем в хромированный хвост ёбрика. Эдик сосредоточенно кивал головой, а мысленно сопротивлялся, ворча себе под нос, что он не пресловутый удав, не гимнаст, не обладает такой гибкостью, и вообще после занятий на мотоцикле у него начинают болеть такие мышцы, о которых он и не подозревал, — и это он ещё молодой парень! Неужто все байкеры, которые едут по городу на мотоциклах, могут изогнуться так же? Чтобы на ходу увидеть заднюю раму своего железного коня? Да быть того не может! И ещё это дурацкое правило про «куда смотришь, туда и приедешь»? То ли его Леонид специально придумал, чтобы издеваться над Эдиком на площадке, то ли его ни один байкер не соблюдает. Эдика в очередной раз повело на повороте влево, потому что он на нервах слишком сильно выкрутил руль. Рукоятка ткнулась в округлый топливный бак, ёбрик потерял равновесие и начал падать, и Эдику пришлось выставить левую ногу, упереться ею в асфальт. Поймал успешно. Ёбрик выровнялся, поехал дальше. Уфф. — Смотри на дальний шест! — напомнил Леонид. — Это тебе пригодится для парковки, для маневрирования среди всех этих дорогих машин во дворах. Куда смотришь, туда и приедешь. Смотришь под колесо — приедешь в асфальт под носом. Смотришь в даль — поедешь дальше. И не равняйся на всяких идиотов, которые ездят по дорогам безграмотно. Сидят в седле как деревянные, спина напряжена, локти в стороны расставлены. Я тебя правильно учу. Спину не напрягай, прижмись ближе к рулю, ближе к мотаку. И в поворот войдёшь лучше, и равновесие не потеряешь. Коленями к баку, не забывай. Ты коленями держишься, а не руками. Эдик в очередной раз отвернулся — лишь бы на Леонида не смотреть, и взгляд сам ушёл на верхушку дальнего шеста. Край хромированного багажника ёбрика мелькнул на границе зрения. Кажется, Эдик даже умудрился заметить заднюю фару, горящую красным. Вау. — Уже лучше. На следующем занятии будем старт с газом начинать. Двигай пока к началу, поездишь «змейку». ====== Потом Эдик падал ещё не раз. То потому, что резко ручку газа закрывал, и переднее колесо тормозило, а заднее ещё ехало. То потому, что слетал с «доски», пытался заехать на неё обратно, заднее колесо упиралось в приподнятый деревянный край боком, и равновесие на малой скорости терялось. То потому, что слишком сильно поворачивал руль, тот упирался в бак до упора, не успевал выставить ногу и поймать себя и мотоцикл, валящийся на бок. Благо защитные дуги, установленные на мотоцикл, позволяли без труда выползти из-под машины, лежащей на боку. Благодаря железной раме, установленной дополнительно, Эдик без проблем вытаскивал ногу из-под железного коня. Он пытался вспомнить, были ли подобные дуги на мотоцикле дяди Мишани. И раздумывал, а не стоит ли ему их туда поставить. Он же и дальше будет падать — ну наверняка. Хотелось бы, чтобы его не придавило при падении. Да и мотоцикл жалко. Леонид говорил, что дуги нужны ещё и для того, чтобы двигатель и радиатор предохранить от повреждений. Так что да, придётся установить, если ещё не. Эдик возвращался домой, а Костя даже ничего не спрашивал, и от этого Эдик ощущал себя ещё паскуднее. Вроде как надо соврать, чтобы объясниться, где был. Но скармливать Косте враньё не хотелось. Потому он молчал, проглатывая заготовленные «Виделись с Яшкой», «Поехал на встречу с бывшими одноклассниками из школы» и «Был на вызове, у нервной собаки после груминга расчёсы на ушах и животе, пришлось рассказывать хозяевам, что делать в таких ситуациях»… Зачем врать, если в этом нет смысла, если это никому не нужно? А вот соври, Эдик. Соври, чтобы поддержать видимость нормальных отношений. Убеди и себя, и Костю, что у вас всё хорошо, как и раньше. А потом Костя неожиданно позвонил ему, когда он был ещё в середине занятия. Почувствовал вибрацию телефона в кармане под рёбрами, притормозил, заглушил двигатель и снял трубку. — Ты уже закончил там, у себя? — вопрос Костя задал деловым тоном, даже не поздоровавшись. И прозвучало всё так двусмысленно, будто Косте всё равно, чем Эдик занят, даже если это что-то, что мешает их отношениям. Что-то, что Эдик скрывает. Господи, как же плохо ему сделалось! — Привет, а что случилось? — Если возвращаешься, то давай не домой, а сразу в клинику. — А… — Тут сложный случай. Мне нужна твоя помощь при операции. Студентов сегодня отпустил, думал, один подежурю. — Я еду, Кость, — сразу определился Эдик. Ничего, что устал, что вечер. Да он бы подыхал, а всё равно приехал! Костя в нём нуждался потому что. Он положил трубку, завёл двигатель, стартовал с газом, как его недавно Леонид научил, и вдруг мотоцикл сильно взревел и прыгнул из-под него вперёд. Эдик вцепился в руль, ёбрик под ним дёрнулся, газ закрылся будто сам собой, Эдик резко нажал на оба тормоза сразу — и передний пальцами притянул, и задний вдавил ногой. Мотоцикл напоследок дёрнулся и резко упал, да ещё и на бордюр, огораживающий газон от площадки. Чёрт, так быстро всё произошло! Вот он пытается обуздать метнувшийся байк, а вот уже выползает из-под него, пытаясь вывернуть ногу, застрявшую между подножкой и асфальтом. Сперва на адреналине даже ничего не почувствовал. А потом, когда дёрнул как следует, до мозга боль дошла. Голенью край подножки задел — сразу определил для себя Эдик. И бодро похромал к рулю, чтобы поскорее поднять ёбрик на колёса, а то ещё масло вытечет или, не дай бог, бензин. — Ты почему без защиты поехал? — накинулся на него Леонид, как только увидел. — Сам виноват, не проследишь за вами — голову расшибут! Но ты-то хорош, уже не первое занятие ведь ездишь! — Да нормально всё, — поспешил успокоить его Эдик. — Не болит ничего. — Врать было привычно. Он уже врал и не понимал, кому и зачем. — Слушай. Мне уже уезжать надо, срочный звонок. — Ага, давай тогда. Если что с ногой будет, холодное приложи. — Ладно! — и Эдик бодро поковылял к выходу с площадки и к метро. Костя ведь ждёт. А с ногой он потом разберётся. Может, ничего серьёзного?.. Пока ехал в метро, нога решила, что там у неё всё серьёзно, начала ныть и пульсировать. Эдик уже не мог ровно стоять и кривился, даже держась за поручень... Кажется, на него начали коситься. Ну и плевать, пусть косятся, лишь бы найти свободное место и сесть. Интересно, а он вообще сможет нормально стоять во время операции? Эдик решил, что сделает это, чего бы ему это не стоило. Эластичным бинтом замотается — и простоит, сколько надо. А ещё у него штанина была вся в грязи. Конечно, ведь столько по земле елозил, вместо того, чтобы сразу вставать. И фигли вообще так газанул? Зачем так резко затормозил? А ещё сцепу надо было жать. Задумался ведь, дурак. Заволновался. Костя уже ждал его, а в вольере лежала и часто дышала сука питбуля однотонного коричневого окраса. — Ух ты, — сказал Эдик, застёгивая халат и присматриваясь к собаке. Переодеваясь, он действительно перетянул ногу бинтом, а ещё, как мог, замыл джинсы, стряхнул самую грязь. Во всяком случае, Костя никак его внешний вид не прокомментировал, а значит, не заметил. Сука питбуля была беременной, невооружённым взглядом видно. — А хозяева где? Что рассказали? — Уже уехали, — ответил Костя, сидя за столом и что-то записывая в журнал. Даже головы не поднял. Принялся зачитывать: «Отказ от еды, вялость, апатия. Последние два дня температура 40 °C. Много пьёт. Из петли выделения с неприятным запахом. Беременность семь недель». Он захлопнул журнал и, наконец, посмотрел на Эдика. Такой деловитый, аж до суровости. — Я уже её осмотрел. Пиометра. В матке скопился гной, нужно оперировать, иначе собака погибнет от сепсиса, ждать нельзя. Щенков, даже недоношенных, можно будет спасти, если всё сделаем аккуратно. — Ага, хорошо, — сказал Эдик тут же. Чего тут думать-то? Сделают, что смогут. — Тогда на тебе инфузии и премедикация. Антибиотик — цефтриаксон, ещё дай каберголин перорально, сразу подавим синтез пролактина. И катетеризируй вену. Знакомые привычные слова будто повернули в мозгу какой-то тумблер. Растерянность, чувство вины за умалчивание, усталость — куда-то всё исчезло, осталось только профессиональное холодное мышление, уже выдрессированное за время работы с животными в операционных. «Вот бы и на мотоцикле так же», — мелькнула в голове последняя свободная мысль, не относящаяся к ветеринарии, а дальше Эдик превратился в действующего врача. Набрал нужных лекарств — атропин, мидазолам, мелоксикам, пропофол для индукции, изофлуран для поддерживающей анестезии. Костя уже в операционной готовил стол, инструменты и проверял работу монитора. Потом повели собаку, она встала с трудом на дрожащие от слабости лапы и сама пошла из вольера. После неё на подстилке остались выделения. Потом Эдик их отмоет. Или студенты с утра. После премедикации, когда собака — «Альма», — машинально прочитал на снятом с суки ошейнике Эдик, — успокоилась, Костя внезапно сказал: — Я сам, отойди, — наклонился, поднял животное и перенёс на стол. Тяжёлая же, а он даже не поморщился. Эдик с сожалением подумал, что сам бы со своей ногой корячился дольше. Зафиксировали, положили грелку, подключили монитор и поставили катетер. Эдик начал готовить поле операции, пока шёл наркоз. По достижении нужной глубины анестезии начали оперировать. Щенков оказалось трое. Со слабым сердцебиением, а значит, шансы на спасение были. Эдик действовал машинально: спринцовкой очистить слизь из дыхательных путей, начать проводить искусственное дыхание, как только задышит сам, замерить частоту сердечных сокращений, если нет ответа на компрессию грудной клетки, то дать адреналин, шприц с которым уже был подготовлен им заранее. Костя помог ему с третьим щенком, до смешного пятнистым. Остальные двое были тигрового окраса. Если выживут… Эдик оборвал мысль и понёс щенков в тёплом лотке к инкубатору. Теперь они с Костей должны были закончить с их матерью. Проверить показания монитора, наложить лигатуру на краниальную маточную артерию, отделить рога матки от брыжейки, не повредить мочеточники. Прошить культю влагалища, поставить дренаж, сделать промывание брюшной полости и наложить двухрядный шов на апоневроз, а после него поверх… Эдик заметил, что у Кости дрожали руки, когда он накладывал последний узел. — Давай я докончу, — предложил он. Костя взглянул на него, как выстрелил. — Давай. Так что косметический шов Эдик наложил сам. Обернулся на Костю и увидел, как тот рассматривает щенков, стоя у инкубатора. — Костя? — окликнул он. — Я всё. — Хозяева сказали, что хотели бы пристроить щенков в добрые руки. Вязка внеплановая. Знаешь, эти истории про то, что сука должна родить хотя бы раз «для здоровья»? Ну вот из этой серии. Эдик поморщился. — А то, знаю... — и тут его осенило. — Слушай. Если выживут… у меня есть один знакомый на примете. У него как раз недавно собака умерла. — Хорошо. Утром поговори с владельцами, если считаешь, что это действительно надо. Заодно расскажешь им, как выкармливать щенков, вряд ли у матери будет молоко. — Костя повернулся обратно к столу, Эдику и Альме. — Давай заканчивать. Времени уже много. Подготовь на всякий случай антисидин. Подстилку, пелёнки, пледы, ну ты и сам всё знаешь. — Ага. — А потом приходи ко мне. Посмотрим, что с твоей ногой, — и Костя снова глянул на него так пристально, будто рентген взглядом сделал. — Да что там, так ничего такого… — попытался Эдик опять наврать. Но Костя просто отвернулся и вышел из операционной, а напоследок даже дверью не хлопнул — прикрыл осторожно. Эдик пришёл к нему в комнату отдыха после того, как убедился, что Альма дышит спокойно и ровно, давление и сердцебиение у неё в норме, и швы вроде держатся нормально. Уселся напротив Кости на тот самый новый диван. — Значит, «ничего такого»? — спросил Костя хмуро, рассматривая расшнурованный ботинок. Эдик так с ним всю операцию и отстоял, топчась по шнуркам. — Ну вроде немножко потя… — начал бормотать Эдик и заткнулся. Костя присел на корточки и принялся снимать с него обувь. Увидел бинт, нахмурился ещё больше. Стал разматывать. Наткнулся на распухший, побагровевший голеностоп и ссадину на голени. Промолчал. — Я просто упал неудачно, — промямлил Эдик. — На ступеньку. Ударился. И, может быть, немного растянул связки. Ты не волнуйся, Кость. — Я не волнуюсь, — сказал Костя, ощупывая сустав. — Болит сильно? — Нет… Ай! Ты что, специально? — Нет, — Костя приподнял одну бровь, держа Эдикову ногу за пятку. — Отёк сильный. Надо рентген и противовоспалительную мазь. И начинай прикладывать холод. — Костя… Он медленно провёл пальцами по нижнему своду стопы. Погладил мизинец, ребро ступни. Эдик задышал чаще, попытался сесть поудобнее, но Костя ногу не отпустил, так и держал за пятку, ощутимо сдавливая рукой в районе ахиллова сухожилия. — Так и будешь мне врать? — сказал вдруг, рассматривая его в лицо, пристально. Да он же всё знает, — подумал Эдик. То есть, не знает, но понимает, что… что… видит его ложь. — Кость, мне тебе врать не о чем, — выдохнул Эдик. — Было бы что серьёзное, рассказал бы. Я просто упал. Мне даже рентген не нужен. Я знаю, что там обычное растяжение. — Совсем себя не бережёшь. Не надо было приезжать, если боль. — Но ты же попросил, — жалобно пояснил Эдик. — Я не хотел тебя подводить. — Подводишь ты меня, когда молчишь, — Костя ещё раз погладил вспухшую ногу и осторожно её выпустил. Жаль, Эдик бы не отказался, чтобы его ещё раз погладили. Ну и ещё что-нибудь, а то уж больно атмосфера располагала: ночь, они одни в клинике, диван ещё не опробованный... Хотя, блин, ну какой ему секс, в самом деле. Костя устал, он сам устал тоже. Пока над Альмой стояли, спина просто ныла, да и плечи тоже. — Ладно, сейчас принесу гель с диклофенаком. Так сильно ногу не заматывай. А то смотри, как сильно отекла. — Угу, — пробормотал Эдик. Он ощутил себя бедным-разнесчастным. Вроде как пожалели, вроде как поверили, а ощущение всё равно препаршивое осталось. Лучше бы, если бы Костя настоял на своём и узнал бы правду. А теперь — как скажешь? А ведь он переживает за него, волнуется, — понял вдруг Эдик. На свой собственный лад — очень переживает. Вон заботится, даже за гелем пошёл. И эти его жесты… такие оберегающие, аккуратные. Если Эдик начнёт кататься на мотоцикле, не будет ли Костя переживать ещё больше? Наверное, пока права не получит, не будет ничего рассказывать, — решил Эдик. А потом уже… Вот сразу прикатит домой на мотоцикле — вот Костя-то удивится! И волноваться совсем не будет. Ведь с ученичеством уже будет покончено, и никаких больше травм! Эдик даже заулыбался, когда Костя вернулся, держа в руках тюбик с мазью. Увы, о чём он не подумал, так это о том, что из-за травмы ноги он на неделю, а то и на две выпадает из обучения. Так можно и на экзамен не успеть! На следующий день Эдик написал Леониду, обрисовал ситуацию. Инструктор его успокоил. Сказал, что, в крайнем случае, можно перенести экзамен, сдать с другой группой — не страшно. Главное, заранее предупредить менеджера, чтобы его вписали в регистрационный лист в ГАИ. Так что пусть Эдик не переживает, лечится спокойно, поправляется и уже здоровый возвращается на площадку. Небольшой перерыв чётко расставил по местам приоритеты в голове Эдика. Мотоцикл — опасная штука. Любая глупость может привести к травме. Но и без езды на мотоцикле он уже не мог. Ему – хотелось заниматься дальше. Его — тянуло на площадку, в седло, хотелось проехать, выполнить упражнение… Так, чтобы на третий, на пятый раз — получилось. Чтобы проехал, как надо. Он заметил странную вещь. Когда начинал тренировать прохождение экзаменационного упражнения, то происходила смена фокуса внимания. Проблемы с Костей — ну какие там проблемы, он просто недоговаривает и переживает из-за этого, — волнения на работе из-за дурных владельцев животных, расстройство настроения — всё просто исчезало. Прогонялось прочь рычанием мотора и ощущением ветра в лицо. Вот так-то. Эдик сидел, закинув ногу на подушку, и думал, сколько ему ещё терпеть осталось? Скорей бы к мотоциклу вернуться. Попал он. Зацепило его, в итоге. Так что, едва дождавшись, когда нога перестанет болеть при каждом натяжении мышц, Эдик поехал в область с ключами от гаража. Косте сказал, что к родственникам. Ну, почти не соврал. Дядя Мишаня действительно был его родственником. И забота об его имуществе, в какой-то степени, действительно была помощью. О, Эдик не настолько сошёл с ума, чтобы садиться на мотоцикл почти втрое мощнее, чем учебный. Он просто ехал, чтобы зарядить аккумуляторы. И Версису, и Шершню. Интересно, а зачем одному человеку два мотоцикла? — думал он, возясь с розетками, клеммами, проводами и зарядными устройствами. — Чередовать, что ли? Под настроение? Для разного стиля езды? Шершня он даже не трогал, уважительно поглядев на нарисованные на баке цифры «600». Такой мощности двигателя ему было просто страшно касаться. У его мотоцикла в школе мотор всего на 125 кубов, но скоро ему обещали, что пересадят на экзаменационный Ямаха Трикер, у которого этих кубиков целых 200. ====== Старт с газом, правильная посадка при торможении и ускорении, умение ездить с одной рукой, остановка на правую и на левую ногу, пресловутая «восьмёрка», переключение передач с первой на вторую и — «Тебе это на экзамене не пригодится, но просто потренируйся на будущее» — на третью. А дальше — торможение двигателем, постепенное скидывание передач с третьей до первой, зависание, езда на первой с тормозом — до визга колеса — и снова ускорение — «Это пригодится тебе в пробках». Старт с разворотом, мгновенная смена направления… Эдик дрочил мотоцикл, как не в себя. Он так, наверное, даже к экзаменам в ветеринарном вузе не готовился. Он горел, он полыхал, он… он… он возвращался домой к Косте и так яростно целовал его, что Костя сперва от удивления ахал, а потом заводился с пол-оборота — ага, как тот самый мотоцикл. И дальше уже можно было отпускать сцепление и давать газу. Их несло на полной скорости к таким оргазмам, что Эдик практически отключался, бурно финишируя. — Что с тобой творится, хороший мой? — спрашивал Костя, пытаясь перевести дух. А Эдик ничего не мог рассказать. Ему было нервно и горячо от предвкушения. Ещё немного — и экзамен, и он его сдаст. И тогда во всём признается. — Н-ничего. Люблю тебя, — шептал он, уже привыкнув к своей постоянной лжи. За два месяца к чему угодно привыкнешь. — Хочу тебя, Кость, тебе нравится вот так? Хочешь? Давай. О, Костя соглашался, что ему нравится, говорил, что хочет. Он тоже как будто горел, но только по-своему. Уж явно без мотоциклов, иначе Эдик бы знал. Словно сорвавшись с цепи, Костя как будто навёрстывал упущенное. А может, просто брал то, что предлагали, на любой скорости, на любых условиях? Так отчаянно он иногда себя вёл, так жадно с ним обращался, что иного и предположить было нельзя... У Кости тоже подчас отказывали тормоза. Эдик уже даже не прятал засосы на шее и на ключицах, если обнаруживал следы поутру. Какая кому разница. Пусть завидуют, что у него по ночам такой секс бывает, а с кем, как — пусть думают, что хотят. У него своё счастье, а остальные пусть подавятся. В ночь перед экзаменом Костя будто чувствовал что-то — спать ему до двух ночи не давал. Или это Эдик был настолько перевозбуждён, что не мог уснуть? — Если снова будешь так орать, нам соседи начнут стучать в стенку, — со смехом сообщил ему Костя, падая на соседнюю подушку. Эдик утёр пот со лба, наклонился и поцеловал Костю в плечо совершенно несексуальным поцелуем, просто прижав губы к коже. Но тем роднее, искреннее. Мог бы — вылизал всего, полностью. Да только Костя не дастся сейчас. Вроде устал уже. — Наши соседи уехали в отпуск на прошлой неделе, — напомнил Эдик, тем не менее хорохорясь. Он любил оставлять за собой последнее слово. Хоть так уесть профессора Хлебникова. — Так что можно орать, сколько хочешь. — Может, мне заткнуть тебе рот? — спросил Костя, накрывая губы Эдика вспотевшей ладонью. Эдик сверкнул глазами и облизал его ладонь языком. В следующий миг Костя подхватил с края кровати его собственную футболку и принялся засовывать её край Эдику в рот. Эдик продолжал жадно смотреть на него, податливо раскрывая рот. Он… он хотел получить от Кости чего-нибудь испорченного. Один вид сходящего при нём с ума профессора Хлебникова, казалось, сжигал Эдика напрочь. Можно было умереть — ради него, для него, перед ним. И Эдик согласно умирал. ====== А потом всё сломалось. Полетело под откос и разбилось. Так же, как и он, дебил, разбился. Как он там представлял, что расскажет Косте про мотоцикл? Права красивые свеженькие покажет? С улыбочкой эдак подойдёт, приобнимет, может быть, в щёчку чмокнет? Чтоб не волновался? Ага, щас. Как же. — Ну и когда ты собирался мне рассказать? — сурово потребовал Хлебников. Он придвинул стул для посетителей вплотную к койке и теперь сидел, смотрел на Эдика. А Эдик лежал с перебинтованной головой, будто раненый романтический герой какой-то. Рука, подвязанная в локте к груди импровизированной повязкой из чьей-то банданы с пылающими огнём черепами, тоже была забинтована. Падая, он качественно стесал кожу на внутренней стороне ладони. Наверное, кто-то из медперсонала решил пошутить и заново навязал бандану уже после того, как руку перебинтовали. Мол, вот тут у нас погорельцы, здесь недоутопленный, к нему ещё психолога вызвали, потому что сам прыгнул, а там в углу — недоразбившийся байкер, поправляется. — Потом, когда права бы получил, — ответил Эдик и сглотнул пересохшими губами. Он только что пришёл в себя и осознал. Успел ужаснуться, распсиховаться, докричаться до дежурной медсестрички и обломаться — телефона нет, личные вещи заперты на ночь, потому что уже поздний вечер… И тут открылась дверь общей палаты, и вошёл он. Профессор Хлебников К.Н. В сером костюме, в котором он обычно уезжал на симпозиумы доклады свои читать. — Твои права у меня, — сообщил Костя, отогнул лацкан костюма и полез в нагрудный карман рубашки. Достал и показал Эдику краешек карточки, заламинированной в пластик. — А разве так можно? А как же... А в ГАИ разрешили?.. — Эдик прифигел, честно. — Фото взяли из твоей карточки водителя. Конечно, так никогда и ни для кого не делают. Но родной брат начальника МРЭО занялся фермерским разведением кроликов в области, а Широков достаточно часто приглашает его на свою дачу... Дальше нетрудно догадаться. — Вот это связи... — пробормотал Эдик, действительно впечатлённый. Это ж, блин, самая настоящая всесильная ветеринарная мафия, у Кости, наверное, выходы на всех в округе есть! Подумав об этом, Эдик не смог сдержать лёгкой улыбки. Сильно улыбаться было неудобно, повязка сдавливала лицо. — Эдик, скажи, ты идиот? — Костя, как всегда, нанёс удар в тот момент, когда он расслабился. Таким, особым своим преподавательским тоном, каким обычно топил двоечников на экзамене. Издевательским. — А? — такой переход Эдика обескуражил. Он же и правда подумал, что его простили. Ну — раз пришли. Да ещё с готовыми правами в кармашке. То есть, получается, разборка ему ещё только предстоит, да? — Остался после сдачи экзамена помогать инструктору транспортировать мотоциклы до фургона-перевозчика. Без шлема и защиты. Не справился с управлением при выезде с площадки. Расшиб голову о стойку ворот! Ты чем думал? — Ну… — принялся оправдываться он, — там ворота распахнулись, и ремонтный грузовик начал въезжать, а я ехал посередине и резко вильнул вправо, но слишком резко... — Сел за руль без шлема, без защиты, — процедил Костя, явно тщетно силясь унять свои нервы. Голос у него всё равно повышался. — Да если бы подобное случилось на приличной скорости, а не на детских 15 километрах в час, то я бы сейчас с тобой уже не разговаривал! Посмертно бы поговорили, у могилки! Уж я бы всё тебе высказал тогда, придурку такому! — Да есть у меня экип, — пробормотал Эдик. Ну вот, теперь он ещё и придурок оказался. Блин. — Всё есть. Шлем, ботинки, перчатки... И даже куртка! Мне Мишаня оставил свои, когда уезжал. Просто всё уже в фургоне инструктора лежало. — А Мишаня — это кто? — ровным голосом уточнил Костя. Слишком ровным. — Средний брат первого мужа второй маминой сестры, — поспешил ответить Эдик. — Дальний родственник. Он в забугорье подался работать. Компьютерщик. Оставил мне гараж, экип и мотоцикл. Ну, то есть, на самом деле, там два мотоцикла, один помощнее, другой постарее и похуже, и его надо сперва подремонтировать. В общем, теперь это всё моё. И даже гараж. Мишаня всё официально сделал, по договору. — Надо же, — процедил Костя и сжал переносицу большим и указательным пальцами, словно у него голова закружилась. — Я-то думал, что ты пропадал по вечерам потому, что у тебя завелась какая-нибудь Мариша или Маргоша. Но всяких там Мишань в моих расчётах не было... — Костя, погоди, какие ещё расчёты? О чём ты? Я… — Эдик задохнулся, когда понял, что означают слова Кости. — Ты что, ревновал? И… И при этом ни слова мне не говорил? Что, думал, я уйду от тебя? Ждал и молчал? Ты… — он проглотил оскорбительное «сволочь ты, Костя». Засопел только. Сам хорош. Сам он сволочь. Раз довёл Костю до подобных мыслей. Он попытался протянуть руку, но не смог дотянуться, Костя сидел со стороны его забинтованной культяпки. — Господи, Костя, прости меня… Я просто не хотел, чтобы ты волновался. — Тебе надо было рассказать мне всё заранее. И показать технику, — ответил Костя. — Да? — Я не хочу узнавать о причинах твоего отсутствия из чужого телефонного звонка. — Но я думал сперва экзамен, а потом... — Я не хочу, чтобы какая-то незнакомая тётка вызнавала, кем я тебе прихожусь, — кстати, я сказал ей, что я твой дядя, — и сообщала мне, что ты разбился на мотоцикле. Это что вообще было?! — всё-таки он не смог до конца успокоиться, и его голос снова взлетел на повышенные тона. Тяжело дыша, Костя сжал правую руку в кулак, оборвал себя и отвернулся к окну. Эдик полюбовался на ходящие на его челюстях желваки и тоже повернул голову к стеклу. В стекло бился дождь, вечернее небо заволокло тучами, стемнело качественно. Он помнил слова медсестры, что часы посещений давно закончились, но, видимо, нужные знакомства чудеса творят. Наверное, директор больницы — какой-нибудь любитель доберманов, которых давно пора ревакцинировать, и Косте надо было всего-то позвонить, чтобы его сюда впустили. — Ну, Костя, я... — Что «ну»? Что «Костя»? — зашипел Костя гадючьим шёпотом. Видимо, чтоб не тревожить других больных. Из-за задёрнутой ширмы было слышно, как в палате негромко бормотал телевизор. Кто-то со стороны дверей уже храпел. — Племянничек, млять, молодец! — продолжил шипеть Костя. — Ты отлично проявил свою заботу обо мне, спасибо! Видишь, я теперь совершенно не волнуюсь! Ты эгоистично подумал только о себе… — Извини, — совсем жалобно и по-детски произнёс Эдик. Костя прижал руку к карману, где лежали Эдиковы права. Нет, к сердцу. — Кость, ты в порядке? — всполошился Эдик. Что-то он не замечал за ним раньше подобных драматических жестов. — Да. Небольшая аритмия, — буркнул Костя. — Проверялся на прошлой неделе. ЭКГ в порядке. Видимо, просто нервы. — Так, блин! Магнию попить надо! — тут же сообразил Эдик. — Н-да? — Костя вскинул бровь и посмотрел на Эдика так, будто спрашивал: «А что это у нас тут заговорило?» Вид у него был и злобный, и забавляющийся. — И прекрати брать столько ночных смен! — продолжил наседать Эдик. — Тебя никто не заставляет упахиваться до бесчувствия! До сердечного приступа! — Потом поговорим, когда выйдешь отсюда, «племянничек», — глухо пробормотал Хлебников, поднимаясь. — Мне сообщили, что повреждения у тебя не сильные, голова и рука заживут быстро. Будет небольшой шрам, — он окинул Эдика взглядом. — Постарайся спать побольше. Через пару дней я тебя ещё навещу. — А ты что, уже уходишь? Кость! — Не ори, людям мешаешь, — прошипел Костя. — А мой телефон? Ты не мог бы поговорить, попросить, чтобы мне его сейчас выдали? Тогда ты напишешь мне, как доедешь до дома... — Телефон тебе завтра вернут. Всё, мне пора. Надо ещё выспаться, завтра с утра у меня приём. — Хорошо. Пока, — ответил Эдик жалобно. Приём для профессора Хлебникова — это, конечно, святое. Костя, уже почти скрывшийся за ширмой, вдруг шагнул обратно, наклонился и осторожно поцеловал его в щёку. — Поправляйся, обалдуй, — шепнул он, почти сразу отстранился и твёрдым шагом двинулся на выход. Эдик едва смог перевести дыхание. Нельзя с ним так. Он же как-никак болен. Это у него сейчас аритмия всего сердца начнётся от таких выходок Кости. Нельзя таким ласковым голосом говорить «обалдуй», а потом выпархивать прочь. Это был явно запрещённый приём. ====== — Ну и ну... — пробормотал Костя, когда Эдик распахнул створку ворот. Солнце заглянуло внутрь гаража вместе с ними, сразу высветив хром и пластик. Силуэт Версиса, с явной «горбинкой» бензобака, имел плавные обводы. Подтянутый профиль дополнял лаконичный обтекатель. Прямой руль с лёгким обратным изгибом и удобной хваткой словно подбивал: «Берись — и поехали!» Компактные зеркала стояли на длинных ножках. Спицованные колёса жаждали асфальта и километров. Эдику не терпелось сесть в седло и наконец-то проехать. Он ждал специально, чтобы вместе с Костей. Так сказать, открыть новую страницу в своей жизни. — Кость? — А там кто? — спросил Костя, вытянув голову. Надо же, глазастый. Разглядел второго под чехлом. — Там Шершень. Мишаня говорил, что хотел у него что-то доработать вроде бы... Костя обогнул Версиса и прошёл ко второму байку. Сдёрнул чехол. Эдик и забыл, какой Шершень красивый. Вот так, как сейчас Костя, внимательно и пристально, он Шершня никогда не рассматривал. Видел его мельком и частично, лишь когда чехол приподнимал и батарею заряжал, — для того, чтобы аккумулятор совсем не пришёл в негодность. Мишаня сразу сказал, что 600 кубов — не для новичка. Мол, чтоб даже не смел. Эдик и не смел. Ему Версиса хватало. Но Шершень выглядел — да, ещё как. У него была жёлтая ливрея, Y‑образная фара, словно угрожающее жало, характерные «крылышки Хонды» по бокам узкого бензобака напоминали о чём-то неуловимо ангельском, а алюминиевая хребтовая рама придавала зрительную лёгкость. Глушак был задран вверх, а зеркала казались пчелиными усиками. Шершень шёл без лишнего пластика, спиц в его колёсах не было — литые диски; низкопрофильные шины обещали более отзывчивое управление, плотное сцепление с дорогой и плавное вхождение в повороты. Но… опасные 600 кубов для Эдика были, словно табу. Особенно теперь, после больницы. — Он на ходу? — спросил Костя, погладив седло Шершня. Ишь, залюбовался. — Ну… — Эдик пожал плечами. — Он заправлен, и аккумулятор в порядке. Но я не заводил. Мишаня показывал — да, заводится. Вот ключ, — Эдик снял с ключницы ключ с брелоком и передал Косте. — Давай выкатим его наружу и там попробуем завести? — предложил Костя. — Давай. — Эдик первым взялся за руль и подтолкнул. Шершень легко покатился к воротам. Костя приоткрыл вторую створку, чтобы не задели руль и зеркала. Эдик поставил мотоцикл на подножку и присмотрелся ещё, невольно задерживая дыхание: Шершень выглядел внушительно, почти вызывающе. Эдик вставил ключ в замок и завёл мотор. Шершень тут же ожил, загудел — не рёвом, а низким бархатистым рыком, сытым обещанием силы. Надо же, работает. И что тут Мишане ещё втемяшилось «дорабатывать»? — Можно? — спросил вдруг Костя. Он всё так же поглаживал седло. — Что? — не понял Эдик. — Можно я сяду? Эдик захлопал глазами, не в силах скрыть удивление. — А… Ты умеешь? Костя странно улыбнулся — одним кончиком рта. А потом перекинул ногу через седло и выпрямился в посадке — вдруг неуловимо изменившись. Он сделался собранным, уверенным, будто родился в этой позе. — Когда-то давно умел, — сообщил он. — Но, как видишь, навыки не забываются. Эдик отошёл на пару шагов назад. Костя снял Шершня с подножки, добавил газу, плавно отпустил сцепление, и мотоцикл поехал по прямой, оставляя за собой лёгкий запах сгоревшего топлива. Всё разгоняясь и разгоняясь, Костя уезжал всё дальше, а Эдик стоял и чувствовал — полный штиль в голове, никаких мыслей. Полная пустота. Потом Шершень вернулся. Костя на нём подъехал, будто коня привёл обратно, взял дикого мустанга, а обратно приехал на укрощённом скакуне. Эдик тяжело вздохнул, разглядывая, как Костя перекинул ногу, вылезая из седла. Он не выключил байк, и мотор продолжал гудеть. Эдик потрогал седло, тёплое. — Почему ты не рассказывал, что умеешь ездить? — спросил он главное, что первым пришло на ум. — Ты же не спрашивал, — ответил Костя. А потом обошёл его и со спины обнял. Эдика всего будто закоротило. Он содрогнулся: разогревшийся Шершень спереди, нетерпеливо зовущий рвануться вперёд, и почти такой же горячий и ничуть не насытившийся поездкой Костя — сзади. Пальцы скользнули по рёбрам вверх, до груди. Костя игриво выкрутил ему соски. Эдик стрункой выпрямился и чуть не застонал. Костя — сво-о-олочь. Ну почему он не говорил? Почему никогда не рассказывал? Ноги ослабли, и Эдик откинулся Косте на грудь. — Что, уже потёк, как девочка? — насмешливо сказал ему Костя на ухо. Эдику подумалось, что — да, если бы мог, как девочка, то уже давно бы тёк. — Гад ты всё-таки, — ответил он вместо этого. — Уж в больнице-то мог мне признаться? — Ты тоже мог рассказать мне о мотоциклах раньше, — парировал Костя и широким жестом запустил руки Эдику в карманы джинсов. Прижался к его заднице тесно-тесно, ещё и ладонями спереди нажал. Эдик втянул живот, чтобы пальцам Кости в его карманах было посвободнее. Посмотрел на Шершня, потом заметил отблеск и прихватил Костю за запястье. Вытянул одну руку из кармана и переплёл их пальцы уже знакомым им обоим жестом. — М-м-м, — сказал Костя на это. Эдик откинул голову ему на плечо. Их кольца блестели в солнечном свете. Лучше всяких слов, лучше каких-то там объяснений и оправданий. Они вместе — навсегда. И никакие недопонимания или временные неурядицы этого не изменят.