"Несчастья добродетели"

— Посмотри, как здесь красиво! Нанако, разве это не чудо?! Марико, обычно самая сдержанная, самая элегантная из всех первокурсниц, сейчас искрилась почти как маленькая девочка. Как Томоко, когда оказывалась в новом кулинарном магазине. Марико-леди уступила место Марико-ребёнку, которая при подъезде к дому госпожи Мии вертела головой, восхищалась садом главы сестринства, почти кричала от старинной архитектуры её особняка и гадала, каким же он будет внутри. Этому дому, скорее всего, меньше ста лет, но он построен в самый яркий момент эпохи Мэйдзи, когда европейская культура активно интегрировалась в традиционный японский ландшафт. Странно, что его не разграбили; тут надо уточнять историю семьи госпожи Мии — может быть, он был национализирован? Или её предки были высокопоставленными чиновниками в военные годы? В таком случае объяснимо богатство дома и то, что он продолжает поддерживаться в первозданном состоянии… — Нанако-тян, ты так красиво выглядишь! — Глаза Марико горели ещё ярче, и, скорее всего, могли светиться в темноте. Она крепко схватила Нанако за плечо и положила голову на него. — А ты говорила, что мало подходишь для Сорорити! Нанако было приятно слышать добрые слова Марико… но это всё ещё было страшно неловко. Как и вообще поведение Марико. Как и вопросы, что Нанако тут вообще делает. Да, она сама богата… но не настолько. Эта роскошь била по глазам, она была чрезмерной, практически до безвкусицы. Мозаика! Золочёные ворота! Эркеры из мрамора! Да, госпожа Мия могла обитать только в таком месте. Она, эта великолепная девушка, с шёлковыми волосами, в юбке из купро, стоящей больше, чем весь гардероб Нанако разом, с украшениями из драгоценных камней, она должна стоять на балконе с растительными узорами и смотреть на огромный розовый сад, простирающийся у её ног… Роскошный лимузин остановился не совсем у входа. Брусчатка; наверное, страшно неудобно ходить на каблуках по такой дорожке, зато это выглядело роскошно. Марико явно хотела радостно побежать вперёд, но хорошее воспитание, которое она получила в детстве, приучило к достойному поведению. У Нанако же не было такой школы, и она не совсем понимала, что делать. Хотелось вертеть головой, рассматривая всё вокруг… но, наверное, это неприлично? Хотя красиво до одури, Нанако видела такие дома только в иллюстрациях европейских романов. Д’Аннунцио, Уайльд, конечно, Дэвид Герберт Лоуренс… Великолепно. Но и пугающе. Их встретил швейцар — о боги, настоящий швейцар! Как водится, пожилой, но с идеально выпрямленной спиной спортсмена, занимавшегося конной ездой (и, возможно, фехтованием). У него была такая смешная форма, почти военная, с эполетами. Он не говорил ни слова — наверное, так у слуг принято. Хотя внутри стояли служанки, раскланявшиеся, с любезными словами «добро пожаловать»… И да, в таком месте должны были быть именно такие служанки. Изумительное место. Белоснежный мрамор. Без мозаики, но с аккуратной, не вызывающей лепниной. Потолки высотой метров шесть: наверное, комнаты чуть пониже, но нулевой этаж ощущался громадным. Возможно, чтобы разместить огромную стеклянную люстру. Окна — какие окна! Округлые, огромные, дающие столько света, сколько не было на самой улице! И цветы-цветы-цветы, множество цветов. В основном лилии, хотя, странно, встречались и каалы. Разве это не похоронные цветы? У них не стали принимать обувь. Так странно, Нанако привыкла разуваться перед входом в дом. Её семья не была верующей, но мама соблюдала традиции, а отец был совсем не против — он тоже был из семьи старой школы. Хотя и атеист. Но тут… Госпожа Мия имеет настолько европейское воспитание? Впрочем, глядя на неё и Сен-Жюста, совсем не удивительно. Сен-Жюст… Интересно, будет ли её портрет тут? Или хоть какие-нибудь её признаки родства с госпожой Мией? Вряд ли, к сожалению… Лестница была длинная, и Нанако порадовалась своим успехам в физкультуре, потому что ей удалось не запыхаться. Хотя с каблуками преодолевать такие пространства… Ничего, можно и потерпеть. Посмотреть на огромные старомодные портреты, на резные шкафы, цветущие растения… Этот особняк — настоящая сказка, и Нанако до сиз пор не верила, что попала в такую сказку. Но разве само сестринство не сказка? Служанка, восхитительной красоты молодая женщина, привела их к кабинету с дорогущей дверью. Не красное дерево, но массив дуба. Правда, не тяжёлый: элегантный, белый, с аккуратной резьбой по краями. Как и весь дом: белое пространство — аккуратные орнаменты вокруг. И великолепные лёгкие шторы: лёгкие, золотистые, с красным узором в виде роз. Внутри уже сидело несколько девушек. Вечные спутницы госпожи Мии, госпожа Мона Лиза, госпожа Вампанелла и госпожа Борджиа. Почему-то госпожи Каттейи и госпожи Медузы пока не было. Впрочем, Нанако и Марико приехали рано… — Я бесконечно рада вас видеть. Приятно, когда сёстры не опаздывают. Это было, конечно, небольшим лукавством: госпожа Мия сама заказала лимузин для девочек. Целый лимузин! Для двух участниц! Немыслимо. Впрочем, разве бы было хорошо, если бы девчонки набились все вместе, как в Синкансене? Госпожа Мия и так всегда была самой прекрасной девушкой школы, но сейчас она выглядела особенно изумительно. Белоснежная блуза, подвязанная лентами: это кашемир? Нет, скорее шёлк: лёгкий, воздушный, дышащий. Не сатин — он лёгкий и прозрачный, слишком бесстыдный для такой девушки. Традиционно длинная юбка, но какая! Она ощущалась чуть тяжелее, чем то, что привыкла носить госпожа Мия: синий бархат, с завышенной талией, с осторожными, совсем не пошлыми оборками, не спускавшимися ниже, собственно, талии. Дальше шли элегантные складки, которые полностью прятали ноги, но не делали силуэт громоздкими. Под такой юбкой вряд ли возможно разглядеть туфли, но Нанако была уверена, что это новая пара: госпожа Мия обычно не повторялась. Да и одежду старалась каждый раз разнообразить: богатству её гардероба могла позавидовать любая девушка. Никто в комнате не мог сравниться с ней. Нанако немного неловко стояла при входе, думая, куда же ей сесть. Посадка сестёр всегда была регламентирована, и было бы неприятно нарушить этикет, пусть даже Нанако его не знала. — Ты можешь выбрать любое место. Это праздник, Нанако, не стесняйся. Грудной голос госпожи Мии, как обычно, звучал таинственно, но и очень ласково. Нанако всегда это убивало больше всего: госпожа Мия не должна выглядеть как ласковой. Она видела её холодный взгляд. Она знала, на какие ужасные поступки способна глава сестринства. Она понимала, какая тьма скрывается за прекрасной внешностью самой великолепной ученицы Сейран. И Нанако каждый раз чувствовала себя обязанной ей. Она неловко села на мини-диван, чтобы не нарушить покой старших сестёр. Рядом с ней элегантно устроилась Марико, и Нанако стало чуть-чуть полегче: Марико создавала иллюзию безопасности, защиты. С ней было как-то… поспокойнее. Хотя Марико, конечно, была та ещё бездна непредсказуемости и буйства. Началась беседа — интеллектуальная, глубокая. Некоторые имена из писателей и философов Нанако понимала, некоторые нет — и поэтому она не считала себя вправе участвовать в разговоре. Хотя даже если бы сёстры обсуждали всех известных Нанако персоналий, она бы не вмешалась — её уровень был значительно ниже, чем у остальных. Интересно, почувствует ли она когда-нибудь себя уместной в Сорорити? Наверное… Во всяком случае, она точно будет стараться. — Нанако, а ты что думаешь о Жиле Делёзе? Сердце Нанако ушло вниз. К ней обратились. Сама Мия-сама. И остальные смотрели на неё. И… её спросили о предмете, в котором она вообще никогда не разбиралась. — Я начинала читать «Различие и повторение», — осторожно заговорила Нанако. Даже не трогала эту книгу, просто знала её: стояла на полке у папы. На полке, к которой она никогда не прикасалась… — Но, если честно, я почувствовала, что это слишком сложно для меня. Нанако казалось, что она легко вышла из положения; во всяком случае, Марико сжала ей руку. Она понимала, что это за сжатие: оно говорило Нанако, что Марико в восторге от неё, что она гордится её ответом. Но девушки умилительно захихикали… и вот это было совсем постыдно. Госпожа Мия, впрочем, не смеялась. Даже не улыбнулась. Это… хороший знак? Плохой? — Я считаю, что поструктуралисты действительно переусложнили свою терминологию, — наконец ответила госпожи Мия. — И я ценю твою откровенность. Что ты ещё читала? О боги, опять этот вопрос! Нанако не была глупой девочкой, напротив, её оценки всегда были выше других… В старой школе. А в этой она чувствовала себя последней тупицей, а особенно в Сорорити. И опять этот ужасный вопрос! Чем она думала, когда назвала тогда де Сада?! Ей же потом пришлось читать эту мерзость! Она бы никогда в жизни не стала им бравировать, если бы знала! — В последнее время, — осторожно заговорила Нанако, прикладывая все усилия, чтобы не ударить в грязь лицом, — я в основном читаю книги по учёбе. У нас сейчас период Хэйан… — Сэй Сёнагон? — усмехнулась госпожа Мия. А-а-а, как стыдно!!! — Хороший выбор. Она очень похожа на де Сада, верно? Раскрепощённая, смелая… Бесстыдная. — Нет, «Повесть о Гэндзи». — Ну, хотя бы книга, которую Нанако знала. — Я читала её в предыдущей школе… но забыла. — Достойно. Марико, надеюсь, ты не отстаёшь? — О да! — Глаза Марико заблестели. — Я стараюсь нагнать всю эпоху Хэйан! Я прочла «Тоса Никки», «Нихон рёики», заранее «Повесть о доме Тайра»… С каждым словом Марико Нанако чувствовала, как умирает в душе. Она-то ничего не успевала. Нанако всегда была хороша в литературе, и отложила её для того, чтобы успевать в математике и тригонометрии. Как же она ошибалась! Но госпожа Мия слегка улыбнулась. Она обхватила тонкими пальцами пианистки ручку чашки и произнесла: — Я довольна вами, девочка. Вы не роняете честь Сорорити. Всем разлили чай — изысканный, слегка горьковатый, такой, какой Нанако пить не привыкла. У неё вообще были плебейские вкусы: сахар, джем, бергамот… Иногда зелёный с клубникой. Ничего сверхъестественного. А этот горчил как пуэр, который Нанако, честно говоря, страшно не любила. Но не морщилась. Всё же сестринство приучило её сохранять лицо. Беседа продолжалась, пока госпожа Мия не опустила наконец чашку. Тогда все замолкли. Разом. А Нанако поняла, что это особенное опускание чашки. Не такое, как когда думаешь налить себе новую. Это был знак, знак тихий, деликатный, но заметный. — Сёстры, — заговорила Мия. Голос её совсем не изменился, и было страшно интересно понять, что же она сейчас скажет. — Сегодня особенный день. Мы должны ввести наших новых сестёр в розарий. Вы знаете, насколько это важно… и, я надеюсь не только на ваши манеры, на вашу деликатность, но и на то, что все в равной степени смогут передать красоту этого момента. Это очень важно. Радость всегда связана с красотой и происходит от неё. Не забывайте о ней — и о том, кем вы являетесь на самом деле, и какими должны быть. Розарий? Нанако не понимала. Да, в таком месте должен быть розарий, но разве туда должна быть экскурсия? Что всё это значит? И почему это настолько важно? Она недоумённо посмотрела на Марико. По ней не было понятно, удивлена она или нет: лицо задумчивое, но непроницаемое. Дыхание частое. Красные, обкусанные, чувственные губы приоткрылись. Может быть, она сможет ей объяснить?.. Нет, сейчас не получится. Госпожа Мия встала, подошла к граммофону… и включила его. Это уже поразило Нанако: она знала, что госпожа Мия предпочитает живую музыку. Она хорошо играет на рояле; кажется, хуже, чем Сен-Жюст, но, возможно, это просто другой стиль — не истерический и дрожащий, а спокойный и элегантный. Наверное, не зря она всегда выбирает Чайковского. Но это не Чайковский. Это «Кармен», самая бесстыдно популярная ария «У любви, как у пташки крылья». Почему?.. Неужели у госпожи Мии нет вкуса? Или в этом есть какой-то смысл? Поэтому она говорила о Сэй Сёнагон? Госпожа Мия села на роскошное кресло с золочёными ручками и узором из листьев. Госпожа Мона Лиза и госпожа Вампанелла встали. Они… начали танцевать. Что? Танцевать не совсем привычно для них. У сестёр было принято ходить на классические танцы, а это НЕ классические танцы. Что-то вроде чувственной босановы. Что? Госпожа Мона Лиза припала к шее госпожи Вампанеллы и… Что?! Это был укус. Вернее, не укус… Нанако не разбиралась в таких вещах, но она знала — укусы другие. Они не обхватывают кожу губами, яростно вжимаясь, как если бы это был родник. Губы продолжили спускаться по шее; Вампанелла наклонилась, и госпожа Мона Лиза подхватила её, как если бы она вела мужскую партию, и… Что? Что?.. Расстёгивание блузки? Спускание вниз губами, по ключицам, по… ЧТО?! Нанако в шоке уставилась на Марико. Она была полностью погружена в процесс. Дыхание уже не такое частое, напротив, его как будто бы не было вообще. Глаза горели — и намного сильнее, чем в машине. Комната могла легко озариться просто глубокими серыми глазами Марико. То, что происходит… нормально? Так и должно быть? Госпожа Вампанелла вырвалась из плена рукавов. Платье, шёлковое, серого цвета, спустилось до бёдер, обнажая роскошную грудь в изысканном бюстгальтере — без новомодного нынче пуш-апа. Да такой груди он и не нужен. Она уже толком не танцевала; что это был, макшиш? Танго? Нет, так вообще не танцуют, так принимают ласки. И, хотя её спина откинулась на почти идеальную дугу (влияние балета?), госпожа Мона Лиза продолжала её удерживать и спускаться языком к… О, боги!!! Язык снял одну лямку. Вторую. Облизывает плечи. Как она одновременно удерживает Вампанеллу? Вот обнажилась грудь… На этом месте Нанако от стыда отвернулась — и испытала куда больший шок и стыд. Сёстры ничуть не отставали от того, что происходило перед ними. Маая Утагава элегантно (как ей удавалось?!) ласкала грудь Акико Вайтценбёг (она наполовину немка, поэтому у неё такие европейские черты лица). Кэйко спустилась к ногам Айко, задрала юбку и ласкала их нежно-нежно, а Айко прижимала её за волосы к себе. А что творили Тиса, Юи и Сора! Они что, втроём?.. Тиса аккуратно целовалась с Юи, а Сора покрывала поцелуями плечи Юи… И все, все из них были заняты друг другом. Куда только Нанако не могла бросить взгляд, она непременно наталкивалась на бесстыдство, распутство, на… О, боги! Наконец, она в отчаянии повернула голову к госпоже Мие — а её уже не было на месте. Куда она исчезла?! Тут несколько дверей, и понять, куда какая ведёт… Нанако вообще не слышала хлопанье! Она растерялась, и эти стоны… Куда же ей деваться?! Она умоляюще посмотрела на Марико и с ужасом поняла, что это бесполезно. Марико была полностью поглощена происходящим. Дыхание вернулось, уже не такое частое, как было. Но глаза… глаза по-особенному блестели. Так, как Нанако видела лишь на море. — Я читала о таком у отца, — тихо-тихо, как мышка, сказала Марико. Хорошо, что сквозь стоны её едва было слышно. — Но он описывал это по-другому. Извращение, гадость… соблазнение юных девочек, которым, конечно, не хватает члена. — Марико сморщилась так презрительно, что на секунду Нанако стало жалко её отца: она явно недооценивала ненависть Марико. — Мужчины… Даже если им нравится это, то только потому, чтобы ласкать их проклятые… — Марико! — чуть не взвизгнула Нанако, когда Марико произнесла то самое слово. — Что? Это правда! Ты не знаешь мужчин, Нанако, и я счастлива, что это так. Хоть кому-то из нас повезло… Марико теперь шумно дышала, и это пугало. На глазах Нанако госпожа Мона Лиза и госпожа Вампанелла повалились на пол. Они были… совсем раздетые. И остальные почти тоже. — Разве это не прекрасно? — Марико перевела сияющий взгляд на Нанако. — Я теперь понимаю, что говорит госпожа Мия. Эта так красиво! Совсем не та порнуха, что пишет мой папочка. Скажи, у де Сада, наверное, так же? Уродливые растлительницы и несчастные девы? — Ну… вроде как… — Нанако вообще не казалось происходящее красивым. Это НЕ красиво. Это просто… стыдно. И на глазах других!!! Марико вдруг резко склонилась к Нанако и припала к её шее, как госпожа Мона Лиза к госпоже Вампанеллы. Нанако моментально вывернулась, но ей удалось поймать это странное ощущение: укус без зубов. Ранящий кожу, но губами, не плотоядным вгрызанием. — Марико! — Пожалуйста, Нанако, — Марико сжимала её плечи, и… Этот взгляд. О, этот взгляд. Он порой преследовал Нанако, она его ловила, когда Марико обнимала её, когда смотрела на уроке, когда переодевались для физкультуры… Страшный взгляд, некомфортный, обжигающий. — Видишь, всё в порядке. Прошу тебя, всё хорошо… Тебе нечего бояться, Нанако, я рядом и не причиню зла… То, что Марико рядом, сомнению действительно не подвергалось. А вот причинит или не причинит она зло — уже было под большим вопросом. Нанако… всё же сопротивлялась. Чуть-чуть. Слабее, чем следовало. Да и можно ли это было назвать сопротивлением? Она отвернула голову, чтобы не смотреть, как Марико притягивает её за шею к себе и страстно покусывает в шею, оставляя красно-коричневые следы (больно как!). Её тело напряглось, оно не расслаблялось от объятий Марико… Да и разве это объятия? Нанако знает объятия, много разных, но этих объятий Нанако не знала: руки сновали по спине, пальцы дрожали и расстёгивали пуговицы на платье. Неловко, медленно. Марико даже чертыхнулась, и это, кажется, привлекло чьё-то внимание: ругань — один из самых главных запретов сестринства. Но Марико не замечала взглядов: она покрывала лицо Нанако поцелуями, её руки иногда отвлекались от борьбы с платьем, чтобы обхватить горячие щёки Нанако, и дать губам возможность быстрыми-быстрыми прикосновениями, как капельками дождя, покрывать лицо Нанако. Почему-то всё это не останавливало Марико; хотя что значит «почему»? Если Марико увлекалась, не было на свете силы, способной её остановить. Она — страсть, она — чувственность, она — ярость и гнев, она — огромная приливная волна, разрушающая всё на своём пути… — Нанако, милая Нанако, ты такая сладкая! — Ещё Марико очень много говорила, и Нанако не получалось её не слушать; как тут вывернешься, если вы вплотную друг к другу? — У тебя такие милые ушки, зачем ты их прячешь? Что мне сделать, чтобы ты была счастлива? Вот так? Нежный поцелуй за челюстью. — Вот так? Опять укус губами, уже в ключицу. Почему-то сильнее больно, чем в шею, хотя там, казалось бы, кость. — Вот так? Марико всё же справилась с платьем и приспустила его до неприличной длины, слегка прикрывая грудь. Виднелась только слабая ложбинка, но она заворожила Марико; она провела по ней тонкими пальцами, на которых лишь один ноготь был накрашен лаком. Ярко красным. Чуть пронзительнее губ самой Марико. — Раздень меня, — прошептала она умоляюще. Хотя в глазах Марико плясали бесенята — и вообще она выглядела скорее весёлой, чем жалкой. Но это неправильная весёлость. Пугающая. Отталкивающая. Однако Нанако подчинилась; общая обстановка… Наверное, сейчас будет странно убегать или кричать: «Подождите, что мы делаем?!». Сейчас ей уже было немного понятно, что они делают, хотя отчаянно мечтала быть где угодно, только не здесь. Нанако лучше справилась с платьем Марико: её пуговицы были не на петлях и расстёгивались легче. Да ещё спереди. Странно, она не замечала: они черепаховые, и с серебряным узором поверх. Под платьем было ещё одно, нижнее, но Марико поспешно и раздражённо скинула его сама, порвав лямку. Плечи мягкие, белоснежные-белоснежные. Одна родинка, неловко выпирающая под пудрой. Марико стесняется родинок? Так странно… Нанако даже не пришлось ласкать Марико, та уже была на грани экзальтации. Подруга кинулась на Нанако и поспешно сорвала с неё платье. Нанако вскрикнула и тут же пожалела об этом: теперь на них смотрели почти все. Какой стыд!!! Какой позор! — Тише, милая Нанако… Тише… Марико хотела быть ласковой, но её распирало от эмоций, которые всегда были сильнее неё — а особенно сейчас, когда сама обстановка предполагала чувственность и разнузданность. Хотя госпожа Мия и говорила, что надо вести себя сообразно статусу, Марико сейчас было наплевать на все возможные статусы. К чему они, когда рядом есть… О, боги. Марико спустила оба платья до пояса и страстно прижалась к Нанако. Обнажённая грудь к обнажённой груди; Нанако и не заметила, как Марико подняла её лифчик. Странно, остальные были совсем уже раздеты… нудистский пляж, на котором полуобнажённая Нанако казалась монашкой. Но Марико и на это не обращала внимание: ей удалось поймать губы Нанако и ворваться алым язычком в рот. Поддаться? Не поддаваться? Второе правильнее. Первое… неправильно, но сейчас здесь все так себя ведут. Ну и что? Она же не все. Надо следовать внутренней правде, а не тому, что происходит вокруг, даже если это сестринство. Впрочем, Марико, кажется, и не было нужно согласие Нанако; с тем, чтобы обвивать её язык, она справлялась и самостоятельно. Когда Марико оторвалась от губ Нанако, та пришла в ужас от её вида; с таким лицом идут на преступление, но никак не смотрят на лучшую подругу. — Нанако… Нанако-тян, ты чудесная! Искренний восторг, который не подделаешь. Почему-то это было даже ещё хуже. Искринка веселья ещё больше распалила Марико; та улыбнулась странной, особенной, нежной и доброжелательной улыбкой, и нырнула вниз. — Марико!!! — Всё хорошо, Нанако. Всё в порядке. Я здесь. Да, она здесь! Проблема-то не в этом! Хотя отчасти и в этом. Марико медленно задрала юбку Нанако, обнажая длинные ноги (не такие, впрочем, как у остальных; Нанако не потрясала ростом, хотя была выше многих других из своего класса) и беленькие трусы с робким бантиком на лобке. Ничего выдающегося, ничего примечательного. Томоко носила велосипедки, но одежда Нанако такое бельё не предусматривало; однако она всё ещё пока не считала нужным выбирать себе что-то особенное. А, видимо, зря. — Нанако такая милая! Марико уткнулась носом в промежность Нанако, и девочка дёрнулась: нет-нет-нет-нет. Она знала, к чему это ведёт. Нет. — Марико… — Всё хорошо. Не бойся, пожалуйста. Не бояться? Сейчас? Марико вообще понимает, что она говорит? Марико приспустила трусы Нанако, и Нанако почувствовала шероховатые губы Марико, обхватившие клитор. О, нет-нет-нет. Ощущение… волнующее, да. Но странное. Честно говоря, Нанако не думала, что даже в замужестве почувствует что-то подобное. Она, конечно, знала про секс, и про разные позы, Нанако вовсе не была ханжой, но ей не приходило в голову интересоваться этим глубже, чем на уроках литературы (а там случалось слушать всякое!). Перед проникновением всегда должны быть предварительные ласки, но… Но что это? Марико, очевидно, была не очень опытна. Нанако, конечно, не могла сравнивать, да и не с чем, но она бы не удивилась, если бы оказалось, что у Марико это такой же первый раз, как и у неё. Просто она… ярче. Темпераментнее. И она этого хотела, в отличие от Нанако, которая, сквозь обжигающее чувство, поднимавшееся до груди, искала выход. Она как-то раз подслушала разговор Каору с какой-то девочкой постарше. Девочка говорила, что во время насилия испытывать удовольствие не возможно, а, раз испытала, значит ты… ну, да, она. Но Каору-но-химе, мудрая и восхитительная, говорила, что не всё так просто, и есть базовые физиологические реакции. Это не возбуждение, но это стимуляция нервных окончаний, которая в какой-то момент как-то работает. Но это не желание и быть им не может. Кажется, сейчас у Нанако было что-то подобное. Марико в первую очередь ласкала клитор — то ли начиталась у своего отца, то ли схватилась за самую выступающую вещь в женском организме, то ли знала по себе, как это место чувствительно. Язык спустился по складкам вниз и прошёл кончиком по внутренней стороне корня. Больше всего Нанако это напоминало рисование языком — но интенсивнее, с большей силой приложения. Затем — поцелуи лобка. В этот момент сознание вернулось к Нанако, и она прикинула, как может сбежать, но дальше Марико спустилась ниже… Неожиданно, но малые половые губы оказались менее чувствительны, чем клитор. Может быть, надо было нырнуть глубже — хорошо, что Марико этого не сделала. Она всё ещё касалась верхней губой клитора, но в основном её язык — остренький, вероятно, тоже обкусанный — проходил снаружи, опоясывая влагалище, а потом нырнул внутрь. Глубоко не получилось, не член, но внутренние стенки что-то почувствовали. Надо было срочно это прекратить. Нанако скатилась, как куль, с диванчика, задев Марико коленом по виску и почти оттолкнула её. Марико потеряла бдительность и, к счастью, отцепилась от Нанако. Наверное, это произошло потому, что она выглядела крайне испуганной. — Я сделала что-то не так?.. Нанако, пожалуйста, не уходи! — Я в туалет! Мне нужно… в туалет! — Пожалуйста, не сейчас, Нанако! Прошу тебя! Нанако быстро отползла и, не обращая внимания на окружающих, кинулась, чуть не падая от спущенных трусиков, к любой из дверей, которая просто была бы первой. Марико едва не схватила её за ногу; кажется, остановили. Марико почти кричала, желая остановить Нанако, но — нет, если есть возможность как-нибудь отсюда убежать… Хоть через окно! Через щёлку в решётке! Через что-нибудь! …нет, это был не туалет. Это был будуар, такой, какой Нанако видела только на иллюстрациях в романах Пруста. Роскошный, но в сторону французской элегантности, а не сдержанного японского стиля. Из хорошего — она тут, кажется, одна. Нанако, всхлипывая, подтянула трусы (промокшие… даже если это слюна Марико, то всё равно стыд) и поправила платье. Застегнёт потом. Сейчас надо срочно выбираться. Но куда? — Ты уже так скоро? Нанако дёрнулась в ужасе (хотя рука всё равно подняла верх платья, чтобы прикрыть грудь). Госпожа Мия не была заметна, потому что её скрывала ширма с ар-деко узором. Теперь глава сестринства стояла рядом, восхитительная, величественная… высокая. Возможно, это Нанако съёжилась, пытаясь прикрыть обнажённую грудь, но сейчас госпожа Мия казалась даже выше Сен-Жюста. Возможно, этому ощущению помогало пространство: конечно, оно было заставленным (хотя не захламлённым), оно вписывало госпожу Мию в себя как скульптуру, вокруг которой вьются шторки, ткани, и на которую падает вечерний свет. — Госпожа… Я, я случайно… — Всё в порядке. Иди сюда. Прям так? В таком виде? Нанако всё же попыталась натянуть платье и подойти к госпоже Мие, однако не получилось: нельзя было заставлять ждать госпожу Мию, а дрожащие руки не просовывались в рукава. Но госпожа Мия помогла их надеть. Она подержала платье, пока Нанако поправляла неаккуратно поднятый лифчик, а затем бережно помогла просунуть руки и одеться. Правда, мягкие аристократические пальцы госпожи Мии коснулись одного из многочисленных красно-коричнево-фиолетовых пятен на коже Нанако; это ощущалось слегка больноватым, а ещё — страшно, страшно неловким. — Марико-сан вложила всю себя — задумчиво произнесла госпожа Мия. — Бедняжка, должно быть, она так этого ждала. Горевшая адским пламенем стыда Нанако отвернулась. Ей не хотелось об этом думать. — Это и есть розарий? — тихо спросила она. — Да. Место удивительной красоты. Место, где цветут розы — прекраснейшие из цветов. Давай выпьем чаю, Нанако. Нанако всё ещё хотела убежать, но сейчас делать это было неприлично. Можно чуть позже попросить… но, наверное, госпожа Мия права — сначала надо было выпить чай и успокоиться. Хотя какой чай, если прямо сейчас ты чувствуешь себя почти растоптанной? Но ладно, чай так чай. Вот этот с клубникой. Зелёный. Самое то, что нужно. Успокаивающий, греющий, ласкающий язык. Не заменяющий чувство безопасности и не убирающий омерзение, но… лучше, чем ничего? — Розарий должен подчеркнуть красоту каждой из сестёр Сорорити, — заговорила задумчиво госпожа Мия. Она смотрела не на дрожащую собеседницу, а куда-то туда, вдаль. — Это объединение, сбор всех роз в один букет. Это вальс цветов, если тебе угодно. — Она внезапно посмотрела на Нанако и улыбнулась: — Кажется, де Сад такого не рассказывал. О, нет-нет-нет-нет. Только не де Сад, только не сейчас. — Марико очень грубо с тобой поступила. — Госпожа Мия коснулась руки Нанако, и она не отдёрнула её только благодаря силе воли: сейчас ей вообще не хотелось ощущать никаких прикосновений. — Попробуй её понять, она движима тоской любви, чистотой первых чувств… Но всё же это неуважение к тебе. Госпожа Мия говорила об этом, только вот Нанако не чувствовала уважения и от неё самой. Впрочем, может, это просто эффект розария? Этого цветника… А. Понятно, почему Мия-сама выбрала именно такое название. Но разве это не пошло? Разве это сплетение из девушек, круговорот из ног, рук, вздымающихся грудей, откинутых назад голов, полузакрытых глаз, бархатных ягодиц — разве это не… чудовищно? То, что должно быть панорамой чувственности, на самом деле выглядит как карнавал плоти — сочащейся, пахнущей, потеющей… Некрасивой. — Знаешь, я ведь почти и не знаю де Сада. — Госпожа Мия подошла к столу и открыла верхний ящик. — Мне стало интересно, действительно ли он пишет настолько развратные вещи… — Настолько, — сорвалось с губ Нанако быстрее, чем она успела подумать. Впрочем, о чём тут думать? Это была чистая правда. И нужно было остановить госпожу Мию перед тем как она бы сделала… то, что хотела — чем бы оно ни было. — Оу. Жаль. Но всё равно, — госпожа Мия повернулась к Нанако, держа в руках увесистую книгу в слегка потёртом, но всё ещё элегантном рыжем переплёте, — не прочитаешь мне? Нанако краснела не очень сильно, но сейчас, должно быть, её смущениеможно было бы заметить из другой комнаты. Что бы там ни держала госпожа Мия, это был де Сад, и от самого факта хотелось провалиться сквозь землю. Не надо было даже читать изящные чёрные буквы, набранные в стиле позднего XIX века (хотя книга, по всей видимости, не старше двадцати лет), на обложке. Зачем она это делает? Почему? Она… она дразнит Нанако? — Госпожа Мия… — Пожалуйста. Ты очень хороша в совместных чтениях. Мне бы хотелось послушать твой голос. Она льстит, и лесть никогда не работала на Нанако. Но на неё работает просьба — вежливая, тихая… и очень, очень авторитетная. Нанако умеет выступать против авторитетов… но сейчас как будто бы для этого нет причины? — Начни отсюда, — госпожа Мия положила раскрытую книгу в руки Нанако; нужный абзац был отбит лёгким росчерком графитового карандаша. Значит, госпожа Мия читала эту книгу. Тогда чего она хочет от Нанако? Нанако взяла книгу в слабые руки, и та едва не выскользнула у неё из пальцев: тяжёлая. Да, она толстая… но, видимо, и сама Нанако страшно ослабела. Она бы не удержала и брошюру студенческого фестиваля, что уж говорить о восьмистастраничном томике. Взгляд серых глаз скользнул по странице. Это первая глава, самое начало приключений Жюстины. И это одно из многочисленных рассуждений антагонистов, из которых, по большой части, книга и состоит; развратные сцены лишь приложение к философским псевдо-размышлениям маркиза. Нанако сглотнула. О, боги, какой позор. Ладно. Надо проскочить это как можно быстрее и потом… потом… А что потом? — «Мне кажется, милая моя, у вас превратное представление о скромности, коль скоро вы считаете, что юной девушке недостает этого качества, если она отдаётся тем, кто её хочет», — она начала читать дрожащим голосом. Мия-сама устроилась рядом; Нанако сидела на небольшой софе с цветочным узором, такой мягкой и упругой, что сама Нанако чуть не провалилась, когда глава сестринства присела, и обивка прогнулась под её весом. Госпожа Мия мягко подхватила Нанако: она не отодвинула её, не разжала руки, просто держала за плечо, просто чтобы глупая первокурсница не упала госпоже Мии на колени. — «Воздержание в женщине — это никому не нужная добродетель, и никогда не вздумайте хвастать тем, что вы придерживаетесь её»… Странные фразы, чтобы читать их рядом с главой сестринства. Нанако всегда представлялось, что сестринство — это такое место, в котором, наоборот, воспитывается целомудренность, строгость, воздержание… Впрочем, она сама сегодня всё видела. Чему она удивляется? Что теперь должно стать для Нанако откровением? Она же не совсем дурочка, не Жюстина. — «Когда в вашем сердце вспыхнут страсти, вы поймете, что такой образ жизни для нас невозможен» Госпожа Мия слушала внимательно, как будто Нанако сейчас читала не самую большую пошлятину в мире. И «пошлятину» не в смысле секса, хотя и этого у де Сада было более чем предостаточно, а «пошлятину»… ну никакой образованный, глубокий, тонко чувствующий человек не будет это слушать. Никогда. Ни за что. Это просто… гадость. — «Как можно требовать, чтобы женщина, изначально слабое существо, противилась соблазнам наслаждения, постоянно осаждающим ее?» Почему, почему он это говорит? Он что, совсем не любит женщин? Не понимает их? Не желает признавать за ними право на благородство, на глубокие чувства… на добродетель? Внезапно госпожа Мия провела пальцами по плечу Нанако и коснулась тёплыми губами у самого плеча, переходящего в шею. Нанако замерла. — Продолжай. — Госпожа Мия шептала в глубокой задумчивости. — Продолжай, я тебя прошу. Продолжать? Сейчас? Когда… Ну, ладно. Как будто бы Нанако было куда деваться. — «Как можно ее осуждать за то, что она не устояла, когда все, что ее окружает, маскирует цветами пропасть и манит в нее?» Госпожа Мия продолжала гладить Нанако по плечам. Она поднималась губами по самому краю шеи и, наконец, коснулась мочки уха. Нанако слегка вскрикнула: это было… слишком чувствительно. Ей всё ещё продолжать?.. — Читай, Нанако. — «Не обманывайтесь, Жюстина: от нас требуют не добродетели, но только её маски, стало быть, необходимо научиться притворству» Руки госпожи Мии спустились на талию Нанако и обхватили её. Поцелуи становились более решительными… и болезненными. — «Женщина, по-настоящему скромная, но имеющая репутацию легкомысленной и развратной, будет гораздо несчастливее, чем та, которая предаётся самому безудержному распутству, сохраняя при этом славу честной и добропорядочной дамы…» Нанако была готова плакать. Она желала найти защиту у Мии-сама, рассчитывалась спастись из этого гадюшника… но… А, собственно, почему? Разве не госпожа Мия устроила этот Ад? Разве не она стала инициатором розария? Разве не она смотрела на происходящее глубоким, погружённым в самую себя взглядом? Чего Нанако, собственно, ждала? …рука госпожи Мии опустились на бедро Нанако. Она провела вдоль него, не пропуская ни одного участка кожи, покрытой мурашками, и поднималась наверх… — «…поскольку, и я не устану это повторять, жертва, принесенная на алтарь добродетели, никому не приносит счастья, которое немыслимо в условиях подавления естественных побуждений» Пальцы госпожи Мии коснулись трусов Нанако. Как дальше читать? Она еле сжала зубы, чтобы не ахнуть. Не застонать. Ахнуть. — Продолжай, Нанако. Мне нравится слышать твой голос. — «К истинному счастью ведёт видимость этой добродетели, и на это обрекли наш пол нелепые предрассудки мужчин» Пальцы вверх… вверх… Да, она стремилась туда. Именно туда. Чего только Нанако ждала. Госпожа Мия не стала задерживаться на трусах Нанако. Она не Марико, её не восхищает буквально каждый аспект существования Нанако. Нет, она целеустремлённо нырнула внутрь и коснулась лобка. Вот теперь Нанако ахнула. Поразительно. Ни один гинеколог в её жизни не касался её лобка так часто, как девушки всего-то за неполный день. — Пропусти следующий кусок. Читай выделенный дальше. Пропустить?.. А, да, дальше злодейка Дельфина говорит о себе. Она не похожа на Мию-саму… или всё же нет? Она выглядит благопристойной, но её порочность прячется внутри, как змея под розами. Похоже, госпоже Мии действительно нравится эта героиня. Следующий кусок, следующий кусок… ох, боги, прямо сейчас ей растирают лобок, слишком сложно от этого отвлечься… да, вот он. Этот абзац, в отличие от предыдущего, не выделен сплошняком, он прерывистый, как азбука Морзе. Ну, что ж… — «Может быть, сделавшись распутницей, девушка вредит себе?» Палец с длинным ногтём коснулся измученного за последний час клитора. Острые ощущения. Нанако испугалась, что госпожа Мия поцарапает её в этом месте: потом так сложно будет обрабатывать… — «Конечно же нет, потому что она только уступает самым сладостным побуждениям, идущим от природы, которая наверняка не внушила бы их, если бы они были вредны и опасны» Подушечки пальцев растирали клитор: настойчиво, решительно, но аккуратно. В отличие от Марико, госпожа Мия прекрасно понимала, что она делает. Нанако очевидно у неё не первая — и вряд ли последняя. А Нанако… Нанако готова была визжать и вцепиться в плечо Мии-сама. Это… не было хорошо. И всё же это было чувственно. Это нельзя было назвать удовольствием; есть ли удовольствие в том, когда в тебя проникают против воли? Нанако не возбуждена. Но это триггерило нервные окончания самым грубым и примитивным способом, когда ты что-то чувствуешь, но это точно нельзя назвать глубокой страстью, чувственностью, и уж тем более радостью. Но… Нанако взволнована самой ситуацией. Не как девочка, жаждущая секса, а как девочка, не понимающая, что происходит, и что ей делать с собственным телом. И ей страшно хотелось плакать. — «Еще я хочу спросить тебя, Жюстина, как могла природа сделать преступной готовность женщины подчиниться желаниям, составляющим высший смысл её существования!» Наконец Мия-сама проникла внутрь; больно! Чёрт возьми, больно! Нет, она не была груба, но просто Нанако не хотела её внутри себя. Не хотела чувствовать её длинных ногтей, ощущать суставы фаланг. Ноги непроизвольно сжались, но Нанако осторожно развела их. — Расслабься, — нежно попросила она. — И читай дальше. Нанако уже не сдерживалась, а просто плакала. Она думала… о многом. Вероятно, когда ты не подвержена животной страсти, у тебя остаётся возможность мыслить. Она подумала, что на самом деле действительно порочна; Нанако думала о чём-то таком с Сен-Жюстом-сама… Но она совсем другое дело! Эти фантазии к тому же не были подробными: Нанако не извращенка и просто думала о соединении тел как о высшем акте любви… А в итоге секс — это просто грязно. Тебя просят расслабиться, но Нанако буквально не понимает, как это возможно, у неё просто не получается. Таз напряжён, как будто деревянный. Вагинальная жидкость… есть. И это, видимо, и делает её шлюхой, как и Дельфина, о которой она сейчас читает. — «Природа презирает, отвергает, отторгает все догмы вашей нелепой цивилизации, и заблуждения вашей глупой логики не являются её законами, так давайте слушать только природу, чтобы никогда не обманываться» Пальцы госпожи Мии ходили внутри, она и сама дышала слегка сбивчиво, как будто происходящее слегка возбуждало её. Может, и не слегка, но почему? Она же не касается себя… А Нанако читала и скулила сквозь чтение, как собачка, как шавка — и думала о том, что сквозь текст госпожа Мия общается с ней. Это именно то, что она хочет сказать Нанако. Она хочет её сломить, подавить, навязать свою волю… И ей почти удалось. Нанако не считает это правдой… но она тряпочка, она куколка. Госпожа Мия делает с ней вообще что угодно, и это ужасно. — «Короче говоря, Жюстина…» — Не читай дальше! В голосе госпожи Мии прозвучала холодность и резкость, граничившие с яростью. Даже если бы Нанако нравилось происходящее, это бы её напугало и заставило потерять всякое желание продолжать. Госпожа Мия потеряла самообладание лишь на секунду. Затем она снова мягко улыбнулась… и продолжила делать то, что делает. Оставалось только ждать. То, что испытала Нанако, конечно, не было оргазмом. Это реакция организма, уставшего от бесконечного массажа и выплюнувшего из себя то, что требовалось, просто чтобы это закончилось. Мышцы сократились, и Нанако чуть не скрутилась от боли: кажется, ей зажало бедро… Она в принципе не смогла бы хорошо ходить после такого, но теперь её походка совсем будет напоминать пингвина. О, боги, наконец это кончилось. Госпожа Мия вытащила руку и ласково, даже немного легкомысленно обняла Нанако. Причёска растрепалась, но лишь чуть-чуть; даже в такие моменты она не могла потерять совершенство. Как выглядела Нанако, самой Нанако не хотелось и думать. — Тебе надо добавить выразительности в чтение, — заявила госпожа Мия. — Ты читаешь хорошо, но безэмоционально, как будто показываешь сценарий для продюсера. Для леди это не подходит. Я попрошу госпожу Борджиа помочь тебе с этим. Нанако мелко тряслась. Сейчас ей было совсем наплевать на то, как она читала. — Ты совсем растрепалась. Позволь мне привести тебя в порядок. Тщательно вымытые и вытертые пальцы коснулись волос Нанако, взяли деревянный гребень (новый, не принадлежавший госпоже Мии) и нежно водили ею по кудрям Нанако, придерживая выбивающиеся пряди. Потом спонжик с темноватой пудрой лёгким движением бабочки касался шеи Нанако, скрывая наиболее заметные следы чувственности госпожи Мии… А Нанако наконец расплакалась, когда поняла, что так и закончилась её девственность. — Ты всё поняла из того, что мы сегодня прочли? Нанако перевела затравленный, полный боли взгляд на Мию-сама. Та смотрела на свою подчинённую (хотя уместнее было бы сказать слугу) внимательно, ожидая ответа так, будто бы он значил для неё что-то важное. — Да, — сказала Нанако. — Я поняла. Надо было ответить хоть что-то, просто чтобы поскорее отсюда уйти. *** Конечно, все на неё смотрели, когда они вышли. Разумеется, начнутся сплетни — по крайней мере, среди членов Сорорити (а, может быть, даже дальше). Естественно, кто-то ей завидовал: может быть, все, может быть… Наверное, многие проходили через эту комнату; чем Нанако, собственно, лучше? Она не лучше остальных. Она сохранила капли порядочности, которые растворились, подверглись унижению в розарии и в частности в будуаре госпожи Мии. Завтра Нанако не пойдёт в школу. Марико смотрела на Нанако несчастными, голодными глазами. Она единственная не выглядела спокойной или расслабленной; напротив, это была жалкая, побитая кошка, не понимавшая, зачем её выгнали из дома. Оставшееся в душе Нанако сострадание дёрнулось внутри, легко обойдя противную, гадкую мысль, что Марико — одна из тех, кто уничтожил сегодня Нанако. Но она не со зла… Она же любит… Любит? — Я рада объявить, что розы сегодня распустились. — Голос госпожи Мии звучал удовлетворённо и даже радостно — насколько вообще можно было судить об её эмоциях. — Хотя это происходит каждый год, это радостное событие для всех нас. Розы недолговечны, и мы должны ловить каждое мгновение их хрупкой красоты. — Правда, — добавила она с лёгким укором, — младшим участницам сестринства должно помнить, что нельзя терять лицо под давлением страсти. Это непристойно — и леди точно не должны так глупо поддаваться своим эмоциям. Мы же не дикие животные, верно, Синобу-сан? Марико вжала голову в плечи и затравленно кивнула. — Я знала, что ты поймёшь, — улыбнулась Мия-сама. — Теперь нам следует приступить к чаю… и отправиться по домам. *** Нанако и Марико заказали отдельный лимузин — как и в прошлый раз. С ними не посадили никаких других девушек, словно нарочно издеваясь над бедной Нанако, оставляя её наедине с той, что причинила ей боль. Впрочем, и сама Марико выглядела несчастной. Она уставилась в пустоту и, казалось, не плакала только потому, что была раздавлена. — Меня хотела утешить Арихара-сан, — неожиданно заговорила она. — Но я… я отказалась. Я не была в состоянии. Марико подняла взгляд на Нанако; какие страшные глаза, полные муки! Такой взгляд едва ли кто мог выдержать. — Сёстры сказали, что тебе опять повезло, — тихо продолжила она. — Ты была с госпожой Мией. И ты… задержалась. Это честь. — Я… не уверена, что это так, Марико-тян. Нанако и сама не поняла, зачем это сказала. Зачем-то. Впрочем, она зато сказала чистую правду. — О нет, нет, Нанако, ты не должна так говорить! — горячо возразила Марико. — Я… я рада за тебя! Честно! Если бы мне выпала такая удача… раньше бы я убила за неё. Честно, убила. Нанако в этом не сомневалась. — Но, сейчас, — Марико сглотнула и отвернулась к окну. — Я не знаю. Я не уверена, как и ты. Мне… мне было очень больно. Мия-сама сказала правильно, надо держать свои чувства в узде, но я не могу, понимаешь, не могу! Никогда не умела! Марико резко обернулась к Нанако, и её волосы ударили Нанако по лицу. — Что я сделала не так? — с горечью и глубоким отчаянием спросила она. — Почему ты ушла? Я… я плохо поступила? Я просто была как все. Я хотела быть нежной с тобой, Нанако. Если мне и расцвести с кем-нибудь, то только с тобой. Нанако, милая… Неожиданно всё случилось. Нанако разрыдалась. Она уже не сдерживала себя. Да, она плакала и прежде, но это были слёзы шока: сдержанные, аккуратные, она и сама до конца не понимала, что происходит. А теперь поняла. И это невыносимо больно. Марико испугалась; она кинулась к Нанако, принялась целовать ей руки, задавать вопросы, которые проносились мимо сознания Нанако как виды за тонированным стеклом. — Нанако, что с тобой? — Нанако, я тебя обидела? — Это Мия-сама? — Я должна была догадаться, ты была сама не своя! — Нанако, милая… — Нанако… — Хочешь, поедем в кафе? — В парк? — Что мне сделать, чтобы ты была счастлива? — Нанако! Нанако плакала и чувствовала, как корка страха, боли и глубокого горя покрывает её. Она никогда не будет прежней. Никогда. Теперь хотя бы ей надо помыться. Корку не собьёт… но, хотя бы…