Недосказанность сердца

      — Майк, я не понимаю, о какой картине речь.       Эти слова не покидают его весь избитый день.       — Но… — Майк хмурится, стараясь уловить подвох. — Но Уилл сказал, что ты заложила эту идею в картину.       — Майк, — Оди выглядит вымученной после изнурительных тренировок. Глаза тускло блестят от усталости.       — Слова про то, что я «сердце», про то, что веду нашу партию… То есть… Ты уверена, что не говорила ему ничего подобного? — голос Майка дрожит.       — Майк, — повторяет Оди чуть тише, — какая картина? Какая партия? — она грустно вздыхает, невольно опуская плечи. — Прости, у меня нет сил обсуждать это. Но я правда не понимаю, о чём речь. Впереди буквально война, и я сейчас думаю о другом, ты знаешь…       — Но… Просто Уилл сказал… — Майк замирает. Он видит в глазах Оди раздражение и сразу осекается. — Ладно, прости. Это не важно.       Отпустить разговор он так и не может.       Майк долго после Калифорнии пытается сложить правду в своей голове. Он помнит речь Уилла наизусть. Конечно, ведь она вдохновляет его второй год.       И всё же… что-то не сходится. Ещё с самого начала его смущают те слова. Оди ведь не разбирается в D&D — откуда бы ей знать тонкости их партии?       Майк пытается найти объяснение. Может, Уилл просто рассказывал ей об их играх? Или она сказала что-то похожее простыми словами, а он уже перефразировал под их мир? Но чем больше он думает, тем бредовее кажутся собственные доводы.       Оди писала, что Уилл рисует картину девушке. Сколько раз Майк возвращается мыслями к этим строкам — сотни. И столько же раз жалеет, что выкинул все письма до одного, ведь память искажает формулировки, и потому Майк иногда сомневается — а писала ли она о картине и об Уилле вообще? Но боль, сжавшую сердце при первом прочтении, он помнит слишком хорошо.       Он ведь правда помнит. Помнит, как защемило в груди, как взгляд задержался на тех словах, и он не мог себе объяснить почему.       Честно, упоминание о картине и девушке — единственное, что он помнит из тех многочисленных писем спустя столько времени. Да простит его Оди.       Майк даже думает: может, Уилл что-то недоговорил? Может, та картина, которую он не показывал Оди, и была для него?       Но друзья не врут. И Уилл не врёт.       И всё же вчера вечером оказывается, что врёт. Оди говорит Майку прямо: она не знает про картину.       И тогда он всё понимает.       С бешено колотящимся сердцем сразу после разговора он спешит вернуться на радиостанцию, больше всего на свете желая поговорить.       Но подходящий момент в этот день всё ускользает.       Весь вечер они только привычно обмениваются короткими взглядами сквозь всю комнату в немом диалоге, а Майк пытается разглядеть в этом блеске глаз то, чего раньше не замечал.       А сейчас, после бессонной ночи, в пять утра, когда небо окрашивается в розовые рассветные оттенки, Майк понимает, что поздно.       Он плачет в коридоре больше часа, прячась в грязных ладонях.       А когда наконец собирает остатки сил, входит в комнату.             Она — настоящее отражение событий трёхлетней давности: Уилл без сознания и обеспокоенная за своего ребёнка мать рядом. Только ребёнок теперь почти мужчина.       Ночью на них нападают: демогоргоны разорвали десятки солдат и чуть не достали его самого. А Векна забрал того, кто был для Майка дороже всех на белом свете.       Уилл не приходит в сознание уже несколько часов, и это не похоже ни на обморок, ни на кому, скорее на что-то, что случилось с Макс полтора года назад.       Векна будто забрал его душу. И от осознания собственного бессилия у Майка щиплет глаза.       На диване — дышащее тело, но без самого главного.       Измотанная Джойс глядит в пустоту, слышит движение за спиной и медленно поворачивает голову, возвращаясь в реальность.       — Ох, Майк… — голос дрожит, и она торопливо вытирает потёкшую тушь — след макияжа, от которого ничего уже не осталось, — и пытается улыбнуться. — Иди сюда.       Он идёт к ней сразу же, подходит к дивану, на котором лежит бледное и неподвижное тело. Без самого главного. Джойс сидит у его ног, и Майк, не говоря ни слова, опускается рядом на старую обивку дивана.       Он не отрывает взгляда от друга. От его живого тела.       — Майк, — тихо зовёт Джойс, кладя ладонь ему на плечо в попытке привлечь к себе внимание. — Как ты?       Он переводит на неё затуманенный взгляд, будто сознанием находится тоже не здесь, а где-то там, с Уиллом, наверное. По крайней мере, ему хочется. По крайней мере, он бы на это согласился.       — Он очнётся, — выдыхает Майк наконец, удивляясь, насколько хрипло звучит его голос. Ещё бы — после долгого молчания и одних лишь надрывных всхлипов.       Он спешит откашляться.       — Конечно, очнётся, — кивает Джойс, сжимает губы и смотрит на сына. — Он всегда выбирался. — На секунду её глаза темнеют от воспоминаний. Она не понимает, за что её ребёнку это всё досталось.       Майк тоже не понимает и злится. Он сглатывает, собираясь с мыслями: обещал ведь себе не плакать при Джойс — не тогда, когда нужно быть сильным ради неё, ради Уилла.       — Ох, — Джойс вдруг вздрагивает, — Майк… — её взгляд мечется к его виску. — Почему ты не сказал? — она ахает и тянется рукой. — У тебя же кровь… Я только сейчас заметила. Прости, дорогой.       — Что? — он вскидывает брови и следит за её взглядом.       Только потом вспоминает, как его приложило головой о землю. До этого момента боль просто не существует. Теперь же, стоит только обратить на неё внимание, рана начинает пульсировать под кожей.       — Нужно обработать, — Джойс быстро достаёт аптечку, стоящую рядом. Она привыкла обо всех заботиться и всех спасать. Мать, одним словом.       — Это… не важно, — теряется Майк.       Он и подумать не мог, что она обратит на него внимание и сможет найти в себе место для доброты.       — Майк, — мягко произносит Джойс и грустно улыбается. Она мочит ватку, осторожно стирает запёкшуюся кровь с его виска, затем касается раны йодом.       Душевная боль глушит физическую. Майк ничего не чувствует телом, но нарочно щурится, делая вид, будто больно, — на деле украдкой смахивает выступившие слёзы.       — Прости, прости, — шипит Джойс, и Майк чувствует вину за симуляцию.       — Всё в порядке, — Майк открывает глаза и слабо улыбается уголком губ. — Спасибо.       Закончив, она убирает аптечку обратно и опускается на место. Вдвоём им, оказывается, молчать легче.       — Спасибо, Майк, — шёпотом говорит Джойс спустя минуту, тихо улыбаясь.       Майк хмурится. А ему-то за что благодарности?       Однако женщина выглядит так, будто давно нуждалась в том, чтобы это сказать.       — За что? — запоздало спрашивает Майк, теряясь.       — За всё, — она кивает, поджимая губы. — Абсолютно за всё. Не помню, говорила ли я тебе это когда-нибудь, но каждый день мысленно благодарю тебя за то, что ты есть.       Майк хмурится. Джойс вздыхает с горечью.       — Ты ведь знаешь… Уилл — непростой ребёнок. С остальными ребятами он никогда не находил общий язык, не вписывался, они его дразнили, обзывали. Но ты… ты всегда был рядом. Мне кажется, именно это делало его храбрым.       «И это даёт ей мне смелости сражаться дальше».       Майк слушает, не дыша и не двигаясь.       — Помню, однажды я спросила его, почему он не дружит с другими ребятами из класса, — Джойс невольно улыбается, пожимая плечами, — а он сказал, что они не хотят. Да и ему это не нужно. Потому что у него уже есть самый главный друг. И этот друг — ты.       Майк приближается к грани с каждым словом.       — И неважно, кто и что говорил о нём, — продолжает она, — Уилл чувствовал себя нормальным, потому что рядом был ты. Ему было легче не обращать внимания на чужие насмешки, не чувствовать себя ошибкой, ведь у него был друг, который считал его «классным».       «Она Я очень сильно отличаюсь от остальных. А когда ты другой, порой чувствуешь себя ошибкой. Но ты заставляешь её меня верить, что это не так».       Майк сглатывает, чувствуя спазм в области глаз и ком в горле, не дающий ничего сказать.       — Ты всегда был рядом, — Джойс мягко проводит рукой по чёрным кудрям, которые всю жизнь мелькали в её доме. — Когда Лонни ушёл из семьи, когда Уилл вернулся из Изнанки… и потом, когда… — она вздрагивает. — Помнишь, ты ночевал у нас, даже в больнице спал рядом с Уиллом? — Она слабо усмехается. — Не знаю, что бы я делала без тебя.       Она молчит, глядя в пол, потом добавляет тише:       — Знаешь, мне кажется, мы с тобой похожи. Мы всегда верили, понимаешь?       Майк понимает. Только они вдвоём не сомневались, что Уилл жив, не разрешали себе даже думать о его смерти. Джойс уверена: расскажи она тогда младшему Уилеру, что Уилл разговаривает с ней через гирлянду, он бы сидел над лампами вместе с ней.       — Я все эти годы наблюдала, как вы растёте, — продолжает она, разглядывая повзрослевшие черты лица парня. — Сколько раз ты оставался у нас ночевать, как Уилл на тебя смотрел, как о тебе рассказывал… — она говорит, ненароком открывая чужое сердце. — Правда, только ты мог сделать его таким счастливым.       Джойс вздыхает и, прикрывая глаза рукой, качает головой.       — В Калифорнии он был совсем другим. Не своим. Я столько раз пожалела, что увезла детей, даже не спросив их. Хотелось бежать от всего, что принесло боль, но я не подумала о вас. Без тебя жизнь Уилла будто выцвела. Нам… не стоило уезжать.       «Последнее время она я был таким потерянным без тебя».       — Я рада, что расстояние и время не разрушили вашу дружбу. Что ты всё ещё рядом. Знай, Майк: для него ты очень важен, ты нужен ему.       «Ты нужен Оди мне, Майк, и всегда будешь нужен».       Майк чувствует, как сжимается горло. В лучах старой лампы накаливания его глаза сверкают влагой, до последнего дрожащей на нижнем веке.       Джойс, сама еле сдерживаясь, выдыхает:       — И он очнётся, — говорит она уже тише. — Пока рядом мы с тобой, верим в это.       В Майке будто лопается натянутая до предела струна: он судорожно вдыхает, лицо вспыхивает румянцем, губы искажаются в кривой гримасе, а из глаз начинают течь слёзы.       Он опускает лицо в ладони, сжимая его до побеления. Затем тихо и смущённо пускается в плач и тут же винит себя за это.       — Прости… прости, — Джойс тут же притягивает Майка к себе. Тот, не сопротивляясь, утыкается в её плечо и сжимает в крепких объятиях.       Стоит ему ощутить опору, такую недостающую в последнее время, — из груди вырывается еле слышный всхлип. Горячие слёзы мгновенно пропитывают воротник Джойс, пока он сжимает руки на её спине и жмётся ближе в желании почувствовать эту заботу каждым нервом.       Джойс куда меньше и хрупче его, но для неё нет ничего трогательнее, чем видеть, как дети растут, становятся выше и сильнее, но при этом остаются теми же мальчишками.       Она тихо, размеренно гладит его по спине, а Майк только крепче прижимается к ней, не смотря на смущение.       Сколько они так сидят? Майк не знает — потерял счёт времени ещё с порога. Его всхлипы сменяются шмыганьем, и постепенно он расслабляется, обмякает на плечах, затем смотрит на умиротворенное лицо Уилла и мягко проводит ладонью по плечу Джойс в ответ.       Они сидят ещё несколько минут, прежде чем Майк отстраняется со следом складки ткани на щеке.       Он вытирает мокрые, покрасневшие скулы, опускает взгляд и делает глубокий вдох.       — Ты в порядке? — Джойс проводит рукой по его спине в последний раз и мягко отпускает.       Майк тихо кивает и нерешительно поднимает на неё глаза.       — Всё будет хорошо, верно? — Джойс улыбается ему ободряюще, но даже она не в силах скрыть собственную тревогу в голосе.       — Верно, — отвечает Майк. — Я обещаю, мы спасём Уилла, — шепчет он увереннее, и Джойс, не в силах подобрать слов, одаривает его благодарным взглядом.       — Я верю и даже не сомневаюсь, — она горько улыбается.       Они ещё пару минут прислушиваются к третьему, самому тихому дыханию в комнате. Дыханию человека, которого они оба так сильно любят.       — Мне нужно проверить Джонатана. Ты посидишь с Уиллом? — неожиданно говорит Джойс, тепло глядя на него.       — Конечно, — резко выдыхает Майк, только в этом и нуждаясь — времени наедине с Уиллом.       — Хорошо. Я ненадолго, если что — зови, — она снова гладит его по плечу, треплет волосы на макушке и бесшумно скрывается в коридоре станции.       Майк остаётся сидеть, какое-то время не решаясь взглянуть на друга. Кажется, что он только что оголил душу не только перед Джойс, но и перед ним.       Но спустя минуту он всё-таки оборачивается и смотрит на закрытые глаза, скучая по их блеску, спрятанному за ресницами. Затем осторожно придвигается ближе.       Кажется, что Уилл просто спит, и это только пугает. Что сейчас переживает его разум? От чего или кого он бежит в этот момент в чужом измерении? Почему тело здесь, а душа — нет? Почему?       Майк неуверенно протягивает ладонь к его лицу. Чёлка прилипает к лбу, он осторожно подцепляет прядь волос и смахивает её, а после, не в силах убрать руку, гладит Уилла по волосам.       Майк застывает, разглядывая до боли родные и знакомые черты лица друга. И всё же теперь он смотрит на него будто впервые, словно то, что стало известным сегодня, меняет всё безвозвратно. Рука спускается на щёку, осторожно вкладывая её в ладонь, и большим пальцем Майк проводит по скуле.       — Я тоже люблю тебя.