Oh my God

Одолевший ленту вирусный тренд под залихватский трек «Tears» вызвал у Тилла не зависть, а прилив азарта. Парад безупречных красавцев и красавиц с их отполированной эстетикой казался ему скучным и однообразным. «А ведь я тоже ничего», — мелькнула у него дерзкая, вызовная мысль. Идея ворваться в этот гламурный поток своим острым стилем внезапно показалась невероятно соблазнительной. Решающим аргументом стало осознание, что «того придурка» — постоянной прилипалы — нет дома. Полная свобода и тишина стали последним стимулом. С блаженной, торжествующей улыбкой он лениво потянулся, чувствуя, как мышцы наполняются силой, и поднялся с кровати. Его босые шаги по холодному полу были беззвучны и полны целеустремленности. В ванной его ждал привычный ритуал преображения. Сначала — тщательное умывание ледяной водой, смывающее остатки дневной вялости и оставляющее на коже ощущение свежести и лёгкого покалывания. Затем — укладка волос: он с наслаждением пропускал пряди между пальцами, укладывая их в лёгкий, нарочито небрежный хаос, который так контрастировал с выверенной геометрией макияжа. Настало время главного — макияжа. С уверенностью виртуоза он взял в руки тонкую кисть и флакон с чёрной подводкой. Его рука не дрогнула ни разу, когда он выводил по веку идеальные, острые как лезвие стрелки. С каждым движением его взгляд в зеркале менялся, становясь всё более пронзительным, колючим и отчуждённым. Финальным, кульминационным аккордом стала его фирменная метка — стилизованная кровавая дорожка. Обмакнув тонкую кисть в тёмно-бордовую, почти чёрную краску, он приставил её к ноздрям и медленно, с хирургической точностью, провёл вниз чёткую, но намеренно прерывистую линию, цвет и текстура которой напоминали запёкшуюся кровь. Это добавляло образу жутковатой, но совершенной эстетики. Тилл стремительно влетел в комнату, словно его преследовала сама муза. Он торопливо начал возиться с софтбоксом, направляя свет, потом переключился на светодиодную ленту, перебирая цвета, пока не нашел тот самый — густой, бархатный, порочный красный. Он залил комнату, как струясь вина, делая тени глубокими и таинственными. Наконец, удовлетворенный, Тилл плюхнулся на кровать, устроился среди подушек, проверил ракурс и запустил запись. «Offering to do anything I'm like...» — его голос прозвучал томно и вызывающе. Он поставил на паузу. Самое время.

***

Дверь в прихожей захлопнулась с глухим щелчком. Иван, снимая ботинки, краем глаза заметил мелькнувшую в коридоре босую пятку Тилла. Он уже хотел окликнуть его, но замер, пойманный выражением его лица — озорным, самодовольным, сияющим от какого-то секрета. Любопытство зашевелилось в Иване острее и тревожнее. На цыпочках он последовал за звуками приглушенной музыки и невнятного бормотания, доносившегося из комнаты парня. Иван бесшумно приоткрыл дверь — и дыхание перехватило. Он застыл на пороге, парализованный зрелищем. Тилл, стоя спиной к двери, медленно, с почти театральной неспешностью, стягивал с себя футболку. Мускулы его спины играли под кожей при каждом движении, свет от красной ленты обволакивал его тело, подчеркивая линию плеч, узкую талию, упругие ягодицы, обтянутые тканью штанов. Это было до неприличия возбуждающе. Иван наблюдал, как Тилл, не замечая его, сновал между камерой и кроватью, оттачивая движения. Он прогибался в спине, выгибаясь в немой, чувственной просьбе, и с каждым разом это получалось у него все слаженнее, все соблазнительнее. Увидев удачный дубль на экране, он снова занял позицию, и началась запись. Включил — посмотрел — сжал губы от недовольства. Удалил. Снова начал. И снова та же реакция. Он был в плену у перфекционизма, не подозревая, что является главным действующим лицом в совершенно ином спектакле. А что же чувствовал Иван? Это было не просто возбуждение. Это был ураган из похоти, ревности к невидимому зрителю, обладания и дикого, животного желания. Кровь ударила в виски, пульсируя где-то глубоко внизу живота. Он смотрел, как Тилл извивается перед объективом, и видел не клип для соцсетей, а приватное выступление только для него одного. Его пальцы сжались в кулаки от желания прикоснуться. Он представлял, как подходит сзади, тихо, как призрак. Как его ладони ложатся на эти округлые, идеальные ягодицы, сжимают их, чувствуя под тканью податливую плоть. Как одна рука скользит вверх, по влажной от усилий коже, вдоль позвоночника, ощущая каждый позвонок, каждый мускул, вздрагивающий под его прикосновением. Он мысленно проводил пальцами по его шее, отодвигал волосы и прижимался губами к горячей коже у самого основания черепа, чувствуя, как Тилл замирает и стонет. Тилл замер в очередной, казалось бы, идеальной позе. Его спина выгнулась в том самом соблазнительном прогибе, который он так долго искал. Музыка пульсировала в ушах, отключая все остальные чувства. Он не слышал, как Иван, скинув рубашку на пол, бесшумно подкрался к нему, словно хищник. В самый пиковый момент, когда Тилл чувствовал себя абсолютно раскованно и уверенно, на его обнаженной талии вдруг появилось тепло чужого прикосновения. Грубо, ладонь легла на его бедро, а затем вторая уверенно обхватила талию, прижимая его назад. Спиной он почувствовал голую, горячую кожу Ивана, а к его ягодицам плотно, с немым давлением, прижался пах. Осознание пришло не сразу, запоздалым, обжигающим разрядом. Чужие руки. Иван. Взрыв инстинктов опередил мысль. Резкий, отточенный удар пяткой по голени — и тут же, используя момент неожиданности и ослабления хватки, Тилл, с яростным рыком, развернулся и мощно толкнул Ивана в грудь. Тот, не успев среагировать, с глухим стоном повалился на кровать. В следующее мгновение Тилл уже восседал на нем сверху, придавив бедрами, его глаза пылали не гневом, а дикой, животной яростью от нарушенного личного пространства. Его кулак со всей силы обрушился на лицо Ивана. Раз. Два. Третий удар остановился в сантиметре от уже окровавленного носа. — Ты не в адеквате?! — выдохнул Тилл, его грудь вздымалась, голос срывался на хрип. — Зачем так резко и тихо подкрадываться?! Его взгляд, острый и ясный, пронзил Ивана. Гнев так же быстро, как и накатил, начал отступать, сменяясь пониманием и странной нежностью. Он резко провел большим пальцем по разбитой губе Ивана, смазав каплю крови. — Если бы это был не ты, — прошептал Тилл уже почти спокойно, но с непоколебимой серьезностью, — я бы тебя прикончил. Понимаешь? Иван, морщась от боли, но с хитрой, довольной ухмылкой, посмотрел на него снизу вверх. Его руки, все это время лежавшие по бокам, мягко обхватили талию Тилла. — То есть, ты меня прикончить совсем не хочешь? — сипло проговорил он, и его пальцы впились в обнаженные бока Тилла. — Тилл, милый, мне приятно. И он потянулся к нему для поцелуя, жаждущий, требовательный. Ответом ему стал не просто поцелуй, а захват. Тилл обеими руками обвил шею Ивана, вцепившись пальцами в его волосы, и прижал его голову к подушке, полностью контролируя инициативу. Его губы были не просто губами — они были оружием, требованием, наказанием и прощением в одном лице. Это была не нежность, а борьба. Иван пытался перехватить инициативу, сильнее прижимая Тилла к себе, заставляя его прогнуться, но Тилл лишь глубже впивался в его губы, отвечая укусом на попытку вторжения. Тилл резко оторвался от поцелуя, его губы запекшиеся и чуть опухшие. Он почувствовал под собой настойчивую, твердую выпуклость, упиравшуюся ему в промежность даже через слои ткани. Дыхание его сбилось, но в глазах плескалось не столько возбуждение, сколько язвительное раздражение. — Идиот. — Тилл выдохнул, и его горячее дыхание обожгло кожу Ивана. — У тебя от одного только поцелуя встал? Серьезно? — Он глубоко вздохнул, пытаясь совладать с дрожью, пробегавшей по его спине. — Хотя, от тебя — фрика — такое видеть, это обыденное дело. Иван не смутился. Напротив, его самодовольная ухмылка только растянулась. Его руки, все еще обхватывающие талию Тилла, скользнули ниже, сжимая упругие мышцы его ягодиц через тонкую ткань штанов. — Прогибаешься ты отлично и без моей помощи, — сипло прошептал Иван, и его бедра едва заметно двинулись навстречу, усиливая давление. — Привык, да, Тилл? Стонать подо мной и подаваться задом в заданный мною ритм? И прежде чем Тилл успел найти язвительный ответ, Иван с силой, но без грубости, перекатился, повалив его на спину в мягкие подушки. Он оказался сверху, встав на колени между ног Тилла, загораживая его собой от всего мира. Его тень накрыла Тилла с головой. — Потрахаемся, — заявил Иван, и это прозвучало как приговор, не терпящий возражений. Тилл, лежа под ним, с вызовом поднял подбородок. Его пальцы впились в простыни, но взгляд не отводил. — Не звучит как вопрос, — цвыркнул он, срывая с запястья тонкий браслет и отшвырнув его вглубь комнаты. Жест был полон вызывающего принятия. — Правильно, — Иван наклонился ниже, его губы почти коснулись уха Тилла, а голос опустился до низкого, бархатного обертона, от которого по коже побежали мурашки. — Это не вопрос. Мы потрахаемся в любом случае. Одна его рука легла на шею Тилла, большой палец нежно провел по пульсирующей артерии. Другая уперлась в пояс его штанов. — Я скучал по тебе, — прошептал Иван, и в этих словах была не просто констатация факта, а темная, всепоглощающая жажда. — По каждому твоему стону. По тому, как ты сжимаешься... Как смотришь на меня, когда тебя трахают до потери сознания. — Бля, ты уже поплыл... начинай уже, — выдохнул Тилл, и его голос, обычно острый как бритва, теперь был густым и мутным, как патока. В нем не осталось и следа былой колкости — только терпкое, пьянящее ожидание, от которого по коже Ивана пробежали мурашки. Он запрокинул голову, обнажив уязвимую линию горла, и это был крах, полная и безоговорочная капитуляция. Его дерзкий, неуловимый напор растворился в воздухе, тяжелом от дыхания, оставив лишь дрожащее, всеотдающее тело, готовое принять все, что угодно. Ивана от одного этого зрелища бросило в жар. Кровь ударила в виски навязчивым, животным ритмом. Он был на грани, готовый кончить уже сейчас, от одного лишь вида того, как его строптивый Тилл растаял под ним, превратившись в сгусток немого, трепещущего ожидания. Его пальцы, внезапно непослушные и дрожащие, рванули застежку на штанах Тилла, стаскивая джинсы и трусы одним грубым, нетерпеливым движением. Обнажилась бледная, упругая плоть, и воздух разрезал стон — низкий, влажный, гортанный. Чей именно, Иван уже не понимал; их дыхание сплелось в один клубок. Он потянулся к тюбику смазки на тумбочке, его движения были резкими, почти судорожными от сдавившего все тело желания. Холодная, скользкая жидкость густо вылилась ему на пальцы, и он с наслаждением растер ее, смотря, как Тилл следит за каждым его движением горящим, затемненным взглядом. — Смотри только на меня, — приказал Иван, его голос был хриплым от натуги. Он прижал ладонь, смазанную прохладной слизью, к самой промежности Тилла, к горячей, напряженной коже. Тилл вздрогнул всем телом, аж подпрыгнул на месте, его глаза, блестящие и почти черные от возбуждения, широко распахнулись. — Я хочу видеть, как у тебя стекленеют глаза. Как в них пропадает все, кроме меня. Первый палец вошел туго, с сопротивлением, заставляющим Тилла выгнуться дугой и издать сдавленный, хриплый кряк. Иван не стал церемониться, не стал растягивать мучительную сладость подготовки. Его собственное терпение лопнуло, как перетянутая струна. Второй палец втиснулся почти сразу, растягивая горящую, бархатистую внутренность, и Тилл, закусив до крови нижнюю губу, застонал уже громче, глубже, его бедра начали мелко подрагивать. Его ноги, гладкие и мускулистые, инстинктивно обвились вокруг бедер Ивана, пятками впиваясь в его ягодицы, притягивая, принуждая к большему. — Готов... Довольно, блять, хватит, — прерывисто, на одном дыхании, прошептал Тилл, его пальцы впились в плечи Ивана, оставляя красные полосы. — Иван, сейчас же... я не могу больше ждать. Иван вынул пальцы, мокрые и блестящие, и Тилл издал жалобный, потерянный звук, его тело бессильно рухнуло на матрас. Но ему не пришлось ждать и секунды. Иван, намазав свою напряженную, толстую плоть обильно смазкой, приставил головку к его растянутому, подрагивающему входу. Он не сводил с Тилла пламенеющего взгляда, и одним мощным, безжалостным, точно рассчитанным толчком вогнал себя в него до самого упора, до самых яичек. Крик Тилла сорвался с его губ — не стон, а именно крик, резкий, разорванный, полный и пронзительной боли, и жгучего облегчения, и пьянящего, всепоглощающего ощущения заполненности. Его тело на мгновение стало жестким, как струна, а затем бессильно обмякло в объятиях Ивана, полностью приняв его массивность. — Боже... член... он такой огромный... ты везде... больно... немного... много... тяжело... — это было все, что он смог выдохнуть, его речь распалась на отдельные слоги. Иван замер на мгновение, давая ему привыкнуть, сам с трудом переводя дух от сокрушительного ощущения. Горячая, невероятно тугая плость сжимала его, обволакивала пульсирующим огнем, и каждый мускул Тилла мелко дрожал, отзываясь на их бешеный, общий пульс. Он наклонился, прижался лбом к его мокрому лбу, их дыхание смешалось — горячее, соленое, прерывистое. — Чей? — прохрипел Иван, делая первый, неглубокий, но уверенный толчок, заставляя Тилла снова крякнуть. Тилл только закатил глаза и стонал, его пальцы скользнули по вспотевшей спине Ивана. — Чей? — повторил Иван, уже грубее, входя глубже, мощнее, попадая точно в ту самую, заветную точку внутри него. — Т-твой! — вырвалось у Тилла с новым, сдавленным криком, когда Иван начал задавать ритм — не быстрый, но неумолимый, как прибой, каждый толчок бил в самую глубину, заставляя все внутренности сжиматься в сладком спазме. — Твой, Иван, блять, твой, только твой! Это признание, вырванное силой, болью и страстью, стало последним сигналом. Вся сдерживаемая грубость вырвалась на свободу. Иван выпрямился, его сильные руки схватили Тилла за бедра, приподняли и прижали сильнее, меняя угол. Теперь он входил в него с почти животной, первобытной силой, и стоны Тилла стали громче, отчаяннее, переходя в надрывные, влажные рыдания, в перемешку с проклятьями и мольбами. Кровать отчаянно скрипела и билась о стену в такт их яростному, влажному соединению. Но даже в этой бушующей грубости прорывались вспышки нежности, которые были почти невыносимы. Иван, видя, как Тилл зажмуривается, на грани, одной рукой грубо схватил его за подбородок, заставив открыть глаза. — Смотри на меня, я сказал, — его голос был хриплым от старания, но в нем была не только железная команда, а какая-то первобытная, отчаянная мольба. — Я хочу видеть тебя. Видеть, как ты пропадаешь. И когда их взгляды встретились — один горящий, влажный и умоляющий, другой — темный, полный одержимости, — Иван наклонился и впился в его губы в поцелуе, который был больше похож на укус и поглощение. Их губы слились в влажном, соленом от пота и слез, безумном соединении. В этом поцелуе была вся их борьба, вся накопленная злость, все прощение и вся та невыносимая, всепоглощающая принадлежность друг другу. Их тела слились в едином, грубом, влажном ритме. Каждый толчок Ивана был выверенным актом агрессии и обладания. Он уже не просто трахал — он завоевывал, проникал в самую суть, метил каждый сантиметр горящей изнутри плоти. — Так... вот так... — его голос был низким рыком прямо в ухо Тиллу, заставляя того содрогаться. — Принимай... всё... глубже. Он отстранился, чтобы видеть больше — как его собственный, толстый и напряженный член, блестящий от смазки, до боли выходит почти полностью, чтобы с размаху вновь погрузиться в податливое, сжимающееся тело. Задница Тилла была красной от шлепков и дерзких захватов, на бедрах проступали красные следы от пальцев Ивана — печати его собственности. Тилл почти потерял дар речи. Его рот был приоткрыт, из него вырывались хриплые, надрывные звуки, когда Иван попадал особенно глубоко. Слюна тонкой нитью стекала по его подбородку. Его руки беспомощно цеплялись за скомканные простыни, а ноги, все еще обвитые вокруг Ивана, судорожно сжимались с каждым новым проникновением. — Иван... п-прекрати... не могу... — это был слабый протест, но его тело кричало об обратном, его бедра сами рвались навстречу, выпрашивая больше, быстрее, жестче. — Не врешь? — усмехнулся Иван, его дыхание было горячим и прерывистым. Он замедлил темп, сменив яростные толчки на медленные, размашистые движения, заставляя Тилла чувствовать каждый прожилок, каждый изгиб. — Говори правду. Хочешь, чтобы я остановился? — Нет! — крикнул Тилл, его глаза наполнились слезами от смеси наслаждения и отчаяния. Он извивался под ним, пытаясь возобновить тот бешеный ритм. — Блять, нет! Кончай издеваться! Эта мольба взорвала последние преграды. Иван снова наклонился, прижавшись грудью к его спине, и возобновил движения с новой, сокрушительной силой. Его рука скользнула вперед, обхватив влажный, горячий член Тилла, сжимая его в такт своим толчкам. Двойная стимуляция свела Тилла с ума. Его голова закатилась, тело выгнулось в дугу, и он закричал, не стесняясь — громко, раздирающе, когда волны оргазма прокатились по нему, выжимая из него все соки. Его внутренности судорожно сжались вокруг члена Ивана, горячие и пульсирующие. Вид Тилла, теряющего контроль, его сжатие и безудержные стоны — этого было достаточно. Иван с глухим стоном, впившись зубами в его плечо, излился глубоко внутри, заполняя его горячими толчками, пометив его изнутри. Его тело обмякло на Тилле, тяжелое и удовлетворенное. Они лежали так несколько минут, в тишине, нарушаемой лишь их тяжелым, выравнивающимся дыханием. Запах секса, пота и кожи витал в воздухе, густой и сладкий. Иван медленно вышел, и Тилл вздрогнул от чувствительности. Перевернув его на спину, Иван притянул его к себе, грубость мгновенно сменилась усталой нежностью. Он провел большим пальцем по мокрому виску Тилла, смахивая выступившие слезы. — Ну что, снял бы такое для своего видео? — тихо, с легкой ухмылкой, прошептал Иван. Тилл, не открывая глаз, слабо ударил его по плечу, но тут же прижался к его груди, ища тепла. — Идиот, — его голос был хриплым и беззлобным. — Только если режиссером будешь ты.

***

— По непонятной причине мой видос залетел на два миллиона лайков. Что за чёрт? — Совсем не жалуясь, поинтересовался Тилл. — Это все мои твинки, — кратко ответил Иван.