Боязнь за нос

«Да как они посмели?» — навязчиво крутится мысль в голове. На лбу вздуваются бурлящие злостью вены, а сердце стучит с опасным для жизни ритмом. Все тело сотрясается после выброски адреналина в кровь, рассеченная губа саднит. Но боль физическая незначительна по сравнению с тем, какой ужас он испытывает в душе. Наверное, стоило бы остановиться где-то и переждать эмоциональный всплеск, пускающий дрожь по телу, но Чуя продолжает ехать. Его костяшки сбиты в кровь и болят от натяжения, с которым он сжимает руль до скрипа. Взгляд старательно следит за дорогой, но глаза не могут перестать бегать от стекла к Дазаю. Тот побит, как бедный пёс, попавший под руки живодерам. Его нос разбит, весь подбородок в подсыхающей крови. Голубая ранее рубашка в центре стала красной от попыток вытереть текущую из носа кровь. Под левым глазом расцветает уродливая разноцветная гематома с кровавым подтеком. Накахара зол. О, он очень зол. Его нынешнее настроение располагает лишь к тому, чтобы развернуться и опять по кругу вмазать тем уебкам, которые посмели тронуть Дазая. Не просто тронуть, они его поджидали, а потом по-тихому избили так, что тот даже осознать толком не успел, получая удар за ударом, пока ко всей потасовке не подбежал уж очень не настроенный на хороший разговор Чуя. Трое парней под сто восемьдесят, мускулатура хорошая, а напали на одного хлюпенького, хоть и до ужаса говорливого парня, который в процессе разборки наверняка и колкости кидал, пока Чуя не подоспел. Накахара умеет разбираться таким языком. Языком кулаков, ударов и плевков в асфальт с разводами крови. Собственно, он и разобрался. Трое, конечно, нихера себе для ста шестидесяти сантиметров роста и шестидесяти килограмм, но смекалки, отваги и гнева Чуе хватило, чтобы разобраться с двумя. Третий уже просто сбежал. И сейчас Чуя молча ведёт машину, тяжело дыша и хмурясь, направляясь в травмпункт с своей спасённой жертвой. Повод могли найти те и покруче, а отпиздили всего-то за то, что Дазай парня на тусовке поцеловал. Ну двадцать первый век, ребят, в чем доёб? Такого Чуя не терпит. Многого он не понимает в этой жизни, а за любую любовь готов бороться, даже если нетрадиционную. Да и он не особо проникся плотской любовью к женщинам. Хочется покурить неимоверно, но вдруг покалеченный ещё чихнет в больной нос от запаха дыма. Неприятно. Поэтому Чуя стоически терпит. Приоткрывает окно автомобиля, — а то как-то душновато стало, — и пытается успокоиться, надышавшись не желаемого никотина, а свежего воздуха, врывающегося в салон от скорости движения. У него практически получается, когда чужая, неуверенная и перебинтованная рука легко касается его костяшек. Прикосновение осторожное, чуткое. Глаза Дазая в этот момент любопытные, разнюхивающие границу. Можно или нельзя. И Чуя немного виснет на этом жесте, особенно если рассматривать это с эстетической точки зрения. Вечерний летний закат свежего оранжевого цвета, побитый, но почему-то до сих пор красивый шатен (которому даже идёт быть немного побитым), его развивающиеся непослушные волосы. И бездонные глаза, таящие в своей глубине нечто недосягаемое для Чуи. Пока что. «Красиво, очень красиво», — думает он. И опасно. Ой как опасно, когда Накахара не смотрит на дорогу. Кажется, такими темпами и не придется везти в медпункт пострадавшего. Он сам во что-то въедет, разобьётся, и карета скорой помощи повезет его с горе-товарищем прямиком в травмпункт. — Больно? — спрашивает Дазай. Он выглядит сейчас таким спокойным, будто монах, пришедший из гор и получивший наконец-то спокойствие, которое таким типам присуще искать. Его ещё и головой приложили? Больно тут точно не ему самому. Чуя смотрит на свои костяшки не более секунды, желая задержать взгляд на тонких аккуратных пальцах, касающихся его кожи. Можно сказать, Чуя защищал и свою честь перед теми парнями. Ведь это он самый захотел поцеловать Дазая тогда, на вечеринке, и не отказал себе в яром желании это сделать. Более того, этот парень не был против ни на йоту. Прижался только ближе, будто только и ждал этого момента. Правда момент тогда то был неудачный. Студенческая тусовка, пьяные раздолбаи, вернувшиеся с перекура и чуть не попадавшие от ужаса. Кричащие презрительно: «педики». Поэтому Накахара чувствует некоторую вину за нос Дазая, потому что не потянись он тогда к нему, то того бы, возможно, не избили за общажным двором. — Жжет, а так терпимо, — отвечает Чуя, возвращая взор на дорогу. — Ты то сам как, тебя, вероятно, лишили твоего идеального носа, — хмыкает. — С трудом, но переживу, тем более и без носа я ничего такой. — Как Волан-де-Морт? — Да, именно. В машине проносятся смешки. До медпункта осталось пол километра. — Расслабься, Чуя, они просто безмозглые гомофобы, — вдруг говорит Дазай. — Я просто... Не понимаю, — выдыхает Чуя тихим голосом. Но простого "расслабься" действительно хвататет, чтобы он опустил напряжение стекать с плеч. — Я тоже. Поэтому плевать на них, — бросает Дазай. Да, плевать. Он прав. — Да и тем более, если тебе понравился тот поцелуй, мы можем повторить, чтоб грустнее не стало, — добавляет он, заставляя Чую пережить свой маленький кризис ориентации. Потому что Осаму говорит это облокотившись локтем о панель двери, прикусив свой мизинец правой руки. При этом всём его губы растягиваются в кокетливую улыбку, а глаза стреляют в Чую подстрекающим взглядом. Заманчиво однако. Накахара щуриться на предложение, оно его явно привлекает, но целоваться сейчас, когда опухший нос в ужасном состоянии и при поцелуе его можно задеть — опасно. Для Дазая в первую очередь. Поэтому Чуя, сохраняя все свое самообладание, серьезно говорит. — Давай подлатаем тебя, а дальше посмотрим, хорошо? — Посмотрим значит? — ухмыляется Дазай, переводя довольный взгляд на дорогу. Чуя не будет отрицать, что прибавил скорости после этих слов. Они въезжают в двор травмпункта, и пока Чуя ищет место для парковки, Дазай ищет в своих карманах сигареты. Он горько и звучно вздыхает, когда осознает, что они вылетели на землю из карманов ещё с первых толчков тех идиотов. Как и телефон, и бумажник, и наушники, кажется. Плохая привычка таскать все в карманах, но он уж точно не ожидал по пути к магазину наткнуться на эту шайку. — Что случилось? — замечает метания Чуя, уже ставя машину на парковку. — Покурить не найдется? А то я выронил все свое добро во время этой милой беседы. — Я думал тебе от никотина сейчас только хуже станет, — беспокойно отвечает Чуя, уже суя руку в бардачок, чтобы найти и вытянуть пачку сигарет. Дазай замечает вишневый Мальборо и прыскает. Давит широкую улыбку, чувствуя боль от травм. — Как банально. Чуя вот-вот хочет съязвить на это замечание, оскорбленный высмеиванием его вкуса, как Дазай добавляет: — Но это подходит тебе. Честно, если бы твой выбор остановился на чем-то другом, мои мечты бы разрушились. Удивление в глазах напротив Дазая смешит, и он не скрывает тихий звук из глубин лёгких, когда выхватывает из чужих рук пачку. — Мечты? О чем ты, идиот? — спрашивает Чуя с сомнением. — Ну, знаешь... — заговорчески начинает Дазай, щёлкая протянутой следом зажигалкой в сторону кончика сигареты, застрявшей у него в губах. — Мечты, как Чуя затягивается вишнёвым Мальборо, сжав в руках, обтянутых кожей, сигарету. И не успевает он насладиться и половиной, как тянется к моим губам, чтобы вдохнуть в мой рот этот отравленный сладким запахом яд, — мечтательно тянет Дазая, делая первую затяжку и с наслаждением откидывая голову на сиденье. Тот был приятно удивлен, что не только он носил всякого рода мысли на счёт Дазая. — И как давно тебя посещают такие мысли? — любопытство одолевает Чую. Поцеловал он Дазая полторы недели назад, но думал о нем он дольше, намного. — Ох, Чуя, если сравнивать длину периода существования этих мыслей и твой рост, эти мысли раз в... Тридцать дольше разъедают мой мозг своей глупостью, — ехидно говорит Дазай. Чуя и забыл под пеленой переживаний за чужой нос какой на самом деле Дазай Осаму обмудень. — Дазай, не забывай, что твой нос я могу подправить в другую сторону. И я не могу обещать, что это сделает твой нос ровнее, а не наоборот, — угрожающе, но без остроты в голосе, говорит Чуя, отстегивая свой ремень и собираясь выходить. — Чуя, — откликает Дазай, когда называемый уже дергает ручку двери в желании выйти из машины. — Что? Дальше Накахара не успевает сказать ничего. Он видит только Дазая, выпускающего разом весь дым из лёгких. Его глаза — желающие и игривые. Его бинтованную руку, тянущуюся к шее Чуи и притягивающую ближе настолько, чтобы расстояния между ними не осталось. Вкус этого поцелуя Чуя чувствует ярче, если сравнить с той горе-вечеринкой. Он наполнен остатком сигаретного дыма, металлического привкуса от рассеченной губы и некого высвобождения. Словно мир стал проще. Дышать стало легче. Чуя вроде старается быть аккуратным, потому что за чужой нос он никак не перестанет переживать больше, чем его обладатель, но Дазай просто не оставляет выбора. Он берет главенство над его ртом. Сжимает губы, скользит проворно языком и с наслаждением выпускает тихий стон в губы Чуи, когда тот не сопротивляется и отвечает ему с соответствующей пылкостью. Но сейчас инициатор поцелуя не он, а Дазай, который целуется просто сногсшибательно, когда не пьян. Хотя когда пьян тоже неплохо, но несравнимо с тем, что Накахара ощущает сейчас. Осаму целует со знанием как сделать приятно. Скользит плавно, глубоко. Прикусывает игриво, но не до кровотечения, соблюдая тонкую грань. Его язык творит что-то неимоверное, фантастическое. С ясной целью — свести с ума. И Чуя сходит. Сжимает чужие бока, слыша жалобный стон в губы, который заводит его с какой-то невероятной, новой силой. Его руки ползут по чужой талии, пальцы впиваются в кожу в желании прижаться ближе, но неудобства машины не позволяют прям здесь и сейчас, поэтому приходится жаться руками, губами. Жаться здоровым носом к чужой холодной щеке, но только аккуратно. Чуя сдается напору и опирается лопатками о дверь машины, больше не в силах держать себя как струну, лишь бы дотянуться до желанных губ. Его руки достигают чужих щек, которые он нежно сжимает и тянет за собой, не имея и капли желания отрываться от поцелуя. Но звук скорой помощи, проезжающей к отделению, сбивает его, как и Дазая, с настроя, и они вынужденно отрываются друг от друга. Чуя уже совсем распластался по креслу, пока Дазай упёрся сжатым кулаком на водительское сиденье. Глаза Накахары неотрывно следили за карим взглядом, в котором сейчас плясали не то черти, не то сам сатана. — Пойдем уже в больничку, мечтатель, а то тебе, кажется, и оставшиеся мозги вышибли, — говорит Чуя в попытках восстановить дыхание. Его волосы растрепались, губы распухли, а глаза немного обезумели от нахлынувшего возбуждения. Но взгляд Накахара никак не мог отвести от такого же запыхавшегося Дазая. — Мы продолжим? — говорит совсем незаинтересованный в какой-то там больнице Дазай, не мигающе уставившись на Чую. Он и дальше смотрел бы также пристально и завороженно, но вдруг вспоминает о тлеющей сигарете в своей руке и в панике кидает взгляд на нее, боясь увидеть как та прожигает чужой салон. Но та, к счастью, потухла от всей это гейской романтики, оставляя следы пепла на джинсах самого Дазая. — Ох, ну это мы ещё посмотрим, извращенец переросток, — не без ухмылки говорит Чуя, прослеживая чужие метания и отмечая, что тому дико повезло, что сигарета потухла, иначе бы он охватил.