Дело идёт к декабрю

      Ноябрьское утро. Холодный ветер реет над рекой, редкие листы осыпаются с голых веток, серая вода лениво лижет берег из сырого бетона - Лëша чувствует, как слегка отросшие пряди колышутся на воздухе, заставляя поëжится. Они стоят с Серёжей рядом, укутанные в тёплые куртки, ведь погода давно минусовая.        Лëша думает, что мир странный. Казалось бы, они приехали на съёмки, всё давно забронировано и готово, но команду спугнул солёный ветер и приближающийся дождь - не такие уж и сильные помехи для навороченных камер. Погода внесла свои коррективы, а у них есть немного времени для отдыха. Всё таки, дорога была тяжёлой.        С Горохом стояли плечом к плечу. Дыхание Серёжи было тёплым и ровным на фоне осеннего пронизывающего воздуха. Лёша смутно припоминает сегодняшнее число, думая, что дело как-то несвойственно быстро идёт к декабрю, в то время как он застрял в середине мая. Молчат.       И продолжали бы стоять в тишине - на удивление, Горох был одним из тех, с кем Сапрыкину удивительно легко молчать - но мысли, меланхоличные и вязкие, как сигаретный дым, крутились вихрем у Лëши в голове. Слишком много всего, разнопланового и бледного - такое уже было, не раз. Легче высказать хотя бы малую часть сейчас, оставив на холодном прибрежье буйной русской реки, да в памяти у обоих, чем пытаться подумать о чём-то "потом" и своевременно об этом забыть.        - Видел, - начинает Лёша, - как море стирает берег? Не жалостная речка, а самое настоящее, громадное, бесконечное море. Вода в такие моменты удивительно владычественная и живая: волны накатывают, одна за другой, меняют очертания, уносят песок.. Время такое же - стирает всё, что нам кажется незыблемым и вечным.        Серёжа смотрел с вовлечённостью, пододвигаясь чуть ближе - хотя казалось бы, куда ещё? Он привык, что Лëша не разговаривает по пустякам, а в такие, особенные моменты, в светлых глазах напротив отражалось что-то настолько древнее и мудрое, что неглупый Серёжа не мог объяснить. Он лишь отмечал, что с привычным спокойствием и меланхолией во взгляде это очень хорошо сочеталось - и было нестерпимо родным, уютным, защищающим.       - Я видел, как солнце рождается из воды. - продолжил Лëша, - Это было так… торжественно. Как будто весь мир замирает, чтобы увидеть это чудо. И я видел, как оно умирает, погружаясь в океан, оставляя после себя лишь отблески надежды на новый день и нежные цвета.        Он помолчал, вдыхая влажный воздух. Мысли лились, останавливаться не хотелось - и Серёжа его слушал, с интересом и чутким вниманием, что хотелось прокатывать каждое слово на языке и самому наслаждаться.        - Я помню запах земли после дождя, - продолжил Лëша, - и вкус первого снега на языке. Я слышал смех детей, играющих на лугу, и плач матери, потерявшей своё дитя. Всё это - частицы меня. Всё это я видел и пережил.       Серёжа слушал, внимал, впитывал, его взгляд был прикован к лицу Лёши - сосредоточенному и по-своему нежному. Он видел в нём не просто человека, с кем довелось познакомиться и идти по одной дороге, а целую вселенную, сотканную из прожитых жизней, из невысказанных историй и искренней, нежной доброты в потрёпанном сердце.        Горох по-прежнему молчал, а Лëша почувствовал, что ему от этого тревожно. Будь с ними третьим компаньоном алкоголь, или те же самые сигареты - было бы легче. Но у них третья - река, шумящая и холодная, быстрая и безжалостная, свидетель всего и посредник многого.        - Иногда мне кажется, что я - это просто эхо всего, что было, - сказал Лёша. Голос был тихим, практически шёпотом, и буйные волны почти не дали Серёже его услышать - Я жил немногим больше твоего, в точно такой же стране и времени, но видел и хотел видеть, как города вырастают из песка, как империи рушатся в прах. Как люди любят и ненавидят, рождаются и умирают. И всё это - как волны, накатывающие на берег, а потом уходящие обратно в море.        Лëша повернулся к Серёже всем телом, и в его глазах мелькнула тень грусти - но она быстро сменилась внешним спокойствием.        - Но знаешь, Серёж, в этом есть своя красота. В этом цикле. В вечном возвращении. Как всякая волна возвращается обратно в море, так всякая душа стремится на небо. Это не конец, это лишь переход.        Он достал руки из карманов куртки прямо навстречу холодному воздуху. Побил себя по джинсам, выдохнул, прикрыл глаза и приспустил лямку неизменного рюкзака - хотелось курить. Нашёл пачку на самом дне, пока утренняя тишина разбавлялась медленным движением улиц, проезжающих машин и курлыканьем голубей. Достал сигарету, но зажигать не стал - просто держал её в пальцах, словно артефакт из другого, забытого мира.        - Время сжигает царей, реальных, метафорических, личных, выдуманных, глупых и умных, - произнёс Лëша, - а я сижу и курю. Или не курю. Неважно. Важно то, что я здесь, с тобой. И я ни о чём не жалею. Ни о том, что было, и ни о том, что будет.       Он посмотрел на реку, которая продолжала свой неспешный ход. Серёжа положил свою руку ему на плечо, и Лëша чувствовал тепло сквозь дутую ткань. Тонкая никотиновая палочка крутилась меж пальцев, пока пепел неловко сыпался вниз, на землю.        - Скоро декабрь.. - сказал Сапрыкин, - А потом и Рождество. Каждый раз, когда приближается этот праздник, мне кажется, что я слышу зов. Зов домой, этакую просьбу вернуться пораньше. И будто немного светлей становится на душе. Навязанный самому себе комфорт - будто бы меня зовут домой, будто бы меня есть, кому звать… Хотя на деле все поздравляют с Рождеством Христовым, да твердят о высокой культуре.       Серёжа почувствовал, как его сердце наполняется нежностью и тревогой одновременно. Он не знал, куда зовёт Лёшу это загадочное "домой", как много смысла Сапёр может в эти слова вкладывать, но он знал, что хочет быть рядом, куда бы тот ни отправился - слушать речь, полную неведомых отсылок, смотреть вдвоём футбол и уютно молчать. Сосуществовать рядом, ведь в сейчас они могут только "сосуществовать" - как бы большего не хотелось.       Лëша внимательно и грустно смотрит Серёже прямо в глаза - а у последнего ярый порыв его к себе прижать, заласкать и отогреть. Убедить, что он рядом, готов быть с Лëшей вместе в этом неведомом "дома", слушать и слышать, кто бы чего не сказал с фильтруемым презрением.       - Ветер гуляет по моей голове, - Лёша поднял голову, отрывая взгляд с Серёжи и переводя его на тусклое, затянутое рваными облаками, небо. - Но без этого ветра никак не справиться. Он необходим. Я мог бы прикинуться человеком, знаешь? "Человеком" в общепринятом мнении, чтобы любить такую, как ты.        А у Серёжи дыхание спёрлось. Понимать Лëшу можно, пробираясь сквозь напускное и заумное, добираясь до искреннего и честного. А тут - признания на поверхности, не скрытые, не фальшивые, не игривые и не ради смеха толпы. Тут и толпы-то нет - улочки пусты, солнце не встанет ещё несколько часов, до пробуждения массы людей времени - много. Единственными свидетелями их разговора будут волны и птицы. Серёжа уверен, что они разнесут эту весть себе подобным, мягко журча "Он признался" и громко щелкая клювом "Наконец-то!".        Лёша улыбнулся, и эта улыбка была такой искренней и светлой, что Серёжа почувствовал, как у него самого на душе становится легче, расцветает май.        - Ты не один, Лёш, - произнёс Серёжа. Голос был полон решимости, а разум понимал, что этот разговор станет самым важным за всю его жизнь. - Я здесь. И я никуда не уйду.        Сапрыкин кивнул, и в его глазах на мгновение отразились перистые облака, которые быстро плыли по просыпающемуся небу и туманным сумеркам.        - Я знаю, Серёж, - в его ответе звучала глубокая, невыразимая благодарность, которую почувствуешь только сердцем. - Я знаю. И это самое главное.       Облегчённое, комфортное молчание длится минуту, пока Лëша задумчиво смотрит вдаль. Серёжа волнуется - мало ли, в эту секунду каждое слово может быть огромным оружием. А Сапрыкин выдыхает, смотрит куда-то в ноги и совершенно мило выдаёт:       - Если бы я во что-то высшее верил, ты в моих глазах был бы не иначе, как седым одиноким ангелом, приставленным для моего же благополучия.        Серёжа смеётся такому наивному признанию. Не в первый раз цвет его волос приравнивают к "седому", но самого Серёжу впервые превозносят к ангелу.        Они стояли так ещё долго, в тишине, нарушаемой лишь шелестом листвы и плеском воды. Лица замерзали, подставленные ветру, на одежде оседали маленькие капли начинающегося дождя, который вразрез прогнозу пошёл только сейчас, а не несколько часов назад, как грозились операторы. Серёжа чувствовал, как его собственная душа наполняется покоем, который исходил от Лёши. Он понимал, что Сапёр для него - не просто человек, а нечто большее, нечто, что видело и пережило так много, что стало частью самой ткани времени.        И в это осеннее утро, на берегу реки, Серёжа чувствовал себя частью этой бесконечной истории, частью чего-то вечного и прекрасного. Частью Лëши.