Среди галогенных ламп

      За два дня комната, казалось, втянула все прогорклые цвета и тошнотворные запахи той неотвязной, безнадёжно тяжёлой болезни; гладкие, голые стены были поражены желтухой, разнесенной по воздуху воспалёнными галогенными лампами, которые занесли и порознь оставили в каждом углу. Пара узких траурно-чёрных, наглухо заколоченных окон в принудительном молчании стояла напротив нещадно освежеванной кровати. На ней, среди подсохших пятен крови и мочи, плашмя, с перетянутыми худыми запястьями и щиколотками, словно приговорённый к четвертованию, распростерся зародыш той неизъяснимой, страшной болезни, с которой уже вторые сутки боролась тучная громада, чванно и бесчувственно возвышаясь и громкоголосо преподнося единственно действенное лекарство:       — Изгоняем тебя, дух всякой нечистоты, всякая сила сатанинская, всякий посягатель адский враждебный, всякий легион, всякое собрание и секта диавольская, именем и добродетелью Господа, искоренись и беги от Церкви Божией, от душ по образу Божию сотворенных и драгоценною кровию Агнца искупленных.       Распустившийся в желто-прелом воздухе веер стегнул холодными каплями по белой груди и впалому животу. Малыш зажмурился, предпринимая тщетную, крайне болезненную попытку перевалить истощённое тело к краю постели, но хладнокровно стянутый крепкими узлами, так и не сумев сдвинуться с середины, в отчаянии вжал сырую помутнённую голову в дурно пахнущий матрас и вымученно прошептал сухими бледными губами:       — Не надо… Прошу… Не могу…       Священник склонил чёрную дородную фигуру с пурпурной шеей, в кольчуге из крестов над умоляюще бормочущим ребёнком, который стал казаться таким хрупким, призрачно-белым под необъятно широкой и чудовищно ненасытной тенью с испепеляющими глазами, впившимися в прозрачное, изнеможённое лицо, и заговорил пронзительнее, неистовее:       — Не смеешь боле, змий хитрейший, обманывать род человеческий. Церковь Божию преследовать и избранных Божиих отторгать и развеивать, как пшеницу. Повелевает тебе Бог всевышний, Коему доныне уравняться желаешь в великой своей гордыне, который всех людей хочет спасти и привести к познанию истины.       С невыразимым презрением на рыхлом лице он грубо пошлёпал большой пятернёй затрясшегося, будто от мороза, мальчика по бледным щекам и, со страстной жестокостью продолжая, прижал к его влажному лбу железный остроконечный крест, выдавливая тусклый, жалобный крик.       — Повелевает тебе Бог Отец. Повелевает тебе Бог Сын. Повелевает тебе Бог Дух Святой. Повелевает тебе кровь мучеников и всех святых мужей и жен благочестивое заступничество…       Немощно скривившись, малыш залился горячими слезами, безудержно взвыл; под острым крестом тонкая кожа наливалась кровью.       — Посему тебя, змий проклятый и легион диавольский, заклинаем Богом Живым, Богом истинным, Богом святым, Богом, Который так возлюбил мир, что отдал Сына Своего единородного, дабы всякий, верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную: прекрати обманывать людей и изливать на них яд вечного проклятия. Перестань вредить Церкви и свободу Ее облагать оковами. Изыди, сатана, измыслитель и хозяин всякой лжи, враг спасения человеческого!       По другую сторону кровати, в чёрном долгополом одеянии, стоял второй священник заметно моложе и стройнее, со смиренно опущенными глазами и, поминутно холодея от слезливых воплей и отчаянных стонов, исступленным шёпотом твердил молитву за маленького мученика, бездушно терзаемого железным крестом.       — … Трепещи и беги, когда призываем мы святое и страшное имя, от коего ад содрогается, коему Силы, Державы и Власти небесные смиренно поклоняются, коему Херувимы и Серафимы непрестанно славу воспевают, взывая… Господи, услышь молитву мою. И вопль мой да придет к Тебе.       Горячий и распотелый, экзорцист убрал крест с багрового исцарапанного лба. Судорожно хныкая, ребёнок уронил голову набок, к шепчущему священнику, и, бессильно раскрыв стеклянные глаза, натужно и хлипко пробормотал:       — Я хочу к маме… Отпустите…       Пронизанный безутешным взглядом, полным молитвенных слёз, он прекратил молиться, с тайным беспокойством обратил небесно-голубые глаза на экзорциста и, немного колеблясь, вполголоса произнёс:       — Отец Михаэль, давайте на сегодня закончим.       Содрогаясь крупным телом, тот, казалось, вовсе не услышал молодого помощника и негодующе зачастил под нос:       — Эта проклятая тварь пытается ввести меня в заблуждение. Ещё вчера эта чернь закатывала глаза в бесстыдном удовольствии и говорила прескверные вещи о Всевышнем. А сегодня эта погань ушло притворяется несчастной недотрогой, хнычет и стонет, чтобы разжалобить, чтобы вынудить нас лишь немножко ослабить путы… Но меня так не проведёшь… Да будет Бог свидетелем! Я избавлю мир от этой убогой падали!       — Святой отец. — повторил стеснённо, но настойчиво молодой священник. — М-может, на сегодня всё?       — … А, Кристофер… Нет, нет. Нет. — торопливо и как-то отрешённо пролепетал Михаэль и с мрачно озабоченным выражением обошёл кровать. — Мне нужно ещё немного времени. Сейчас эта богомерзкая тварь прячется за душой ребёнка. Нужно обратить её поганые очи к истинному Творцу.       Мальчик зажмурился, задрожал, когда Отец Михаэль вновь склонился над ним, и тихо, судорожно прохныкал:       — Не надо… Не надо…       Не вынося страданий, замерших на маленьком, невинном лице, Кристофер, решительно шагнув навстречу экзорцисту, воскликнул со внезапным, казалось, совсем непозволительным запалом, тотчас приходя в невыразимый ужас от собственных слов:       — Он не ел со вчерашнего дня!.. Давайте остановимся!       — Нельзя.       Отец Михаэль, резко повернувшись к нему, заговорил укоризненно-наставительным тоном:       — Тебе ни в коем случае нельзя вступать в контакт с одержимым. Ты здесь по собственной воле, потому что предан Всевышнему, потому что веришь в его любовь и благосклонность. Твоя миссия здесь без устали молиться за душу несчастного, за её свободу из лап поганого зверя. Если тело смертного будет насыщено, демон внутри будет набираться сил. А так, — он тряхнул чёрной рукой с напряжёнными толстыми пальцами на истерзанного ребёнка, — вместе с телом слабеет и рогатая тварь.       — Но ведь он ещё ребёнок. Он намного слабее взрослых… Он не сможет вынести этих мук. — вымолвил Кристофер боязливым, просительным голосом и пристыженно потупил взор, услышав угрюмое ворчание Отца, который, подойдя ближе, ответил в пылкой, подобострастной спешке:       — Только через муки и боль его душа приблизится к небесам и Всевышнему. Страдания её должны быть подлинными, страшными. Только так душа полностью очиститься от грехов и от рогатой твари, что пленила её. Если он не вынесет их, значит, такова была воля Божья, значит, ему суждено отдать свою душу сегодня, в эту самую минуту.       Его лицо, как будто охмелело, покрылось багровыми пятнами, а Кристофер, содрогаясь и бледнея, бессильно сомкнул губы, спрятал глаза и слушал, оглушённый мыслью, что, кроме глухих молитв, не сможет ничем помочь.       До этого он ещё не видел, как проводится экзорцизм, но узнав, что в родном городе появилась так называемая «одержимость», которая уже к тому времени забрала несколько детей, без долгих раздумий и угнетающих сомнений решился помочь прибывшему по горячим следам Отцу Михаэлю, священнику, назначенному епархиальным епископом, исцелить несчастного и отыскать источник этой страшной, потусторонней болезни.       Будучи единственным сыном добропорядочного мещанина, Кристофер был взращён с мыслью, что борьба с крамолой, как и вера, должна пробирать до нежного трепета, отзываться чистой мелодией в людском сердце, звать душу к ясной, подобно небесной белизне, свободе. Но вопреки его светлым, простодушным ожиданиям, в первый же день Отец Михаэль потребовал пригвоздить одержимого к железной кровати в пустой комнате, лишить дневного света, горячей еды и питьевой воды. В этой золотушной богадельне он всевластно и осатанело кричал на несчастного, царапал острыми крестами ему рот, грудь и живот и с иступленной молитвой хлестал залившееся болезненным румянцем и слезами детское лицо. Кристофер дрожал будто над пропастью, безвольно наблюдая за всеми зверствами. Его несмелые попытки успокоить и отвести распаленного экзорциста от кровати оканчивались громогласными, страшными, обвинениями в гадкой недоверчивости в силе Всевышнего и греховном ослушании Его правому и полновластному Слову, которое медленно и нещадно выедало ему сердце.       Поглощенный беспокойными мыслями, Кристофер не сразу заметил, как Отец Михаэль, уже перестав говорить с ним, обратил багровое, рассерженное лицо на дверь, в которую пронзительно стучали.       — Наверное, мать, — пробурчал он, недовольно махнув рукой, — скажи ей, что я ещё не закончил.       С тяжёлым сердцем, безропотно опустив глаза, Кристофер на обмякших ногах поворотился и подошёл к двери, так же, как подавшей звук, неожиданно затихшей. Взявшись за ручку, уже приоткрыв рот с деревянно-усталым замечанием, он потянул дверь на себя, поднял равнодушно-печальные глаза и вдруг оцепенел.       Перед ним стоял незнакомый юноша, быть может, его ровесник, с круглым, необыкновенно белым, словно Луна, лицом, окружённым густыми, подобно ночным облакам, кудрями. Он был чёрен до кончиков пальцев, едва различим в коридорном мраке и не отрываясь смотрел таинственно сумрачными глазами на оторопело высунутое лицо.       — К-кто вы? — спросил с чугунным ужасом в груди Кристофер и весь продрог от нестерпимого, будто потустороннего, холода, нахлынувшего на него со словами:       — Я пришёл поговорить с ним.       В полном замешательстве молодой священник отступил, трусливо пряча за дверью половину галогенно-желтого молчаливого лица.       — Я никогда его не видел в городе. Возможно, он прибыл с ближайшей деревни. И если его пустили, то у него наверняка были веские основания. Неужели он полицейский? Но ведь у Отца Михаэля есть разрешение для осуществления экзорцизма. — тонущий в пучине тревожных мыслей, Кристофер пристально смотрел на незнакомца. — Хотя нет, нет… на полицейского не похож. Тогда доктор? Но нездешний… Тогда зачем его вызвали? Ведь от врачебного вмешательства не будет никакого толку.       — Н-нельзя… Сейчас… Вам… Здесь экзорцизм… — спутанно забормотал он и вместе с тем осторожно, как бы невзначай, закрывал дверь, пока лунно-круглое, стылое лицо полностью ни скрылось в сгущающемся коридорном мраке. До щелчка остался один быстрый толчок, как в почти придушенную щель по-паучьи, быстро и хищно, проскочили пять длинных пальцев в чёрной перчатке и, с видимой силой сжав ребро, рванули дверь к исказившемуся от испуга лицу.       Механически быстро переставляя ноги, Кристофер, испуганно охнув, прильнул к стене.       — Я должен поговорить с ним. — неизменно-холодным голосом проговорил незнакомец, твёрдым шагом вошёл в комнату, и мрачным ястребиным взглядом впился обернувшегося экзорциста.       — Что за?.. Кто это? Сюда никому нельзя!..       — Меня не пускали.       Незнакомец исподлобья глянул на Кристофера, бледно мелькающего позади, и вновь обратился к священнику со сдержанным негодованием:       — Я здесь, чтобы остановить этот проклятый ритуал и спасти душу, пока вы её окончательно ни заморили.       — Ах… Да ты!.. — в исступлении топнув тяжёлой ногой, Отец Михаэль взорвался. — Немедленно выйди из комнаты, щенок!       Вонзившись одичалыми глазами в Кристофера, он нетерпеливо прикрикнул:       — А ты! Ты почему просто стоишь! Уведи! Уведи этого поганого еретика!..       — Я никуда не уйду. — громко и дерзновенно ответил незнакомец и стремительно направился к экзорцисту, который боязливо отошёл к Кристоферу, встал у кровати и сердобольно осмотрел распластавшегося на грязном матрасе мальчика.       — Скоро эти муки закончатся. Обещаю.       — Неужели вы тоже экзорцист? — спросил Кристофер, обнадеживающе смотря на незваного гостя.       — Не дай Бог. — с фамильярной улыбкой съязвил незнакомец оборачиваясь. — Я бы никогда не простил всего этого, что так называемые экзорцисты, прикрываясь верой, сделали с десятками тысяч беззащитных людей, которые и без того страдали от других недугов. Таким дремучим людям ни за что не понять, что этими молитвами вы не изгоняете злого духа, а часами полновластно измываетесь и над телом, и над душой несчастного человека, который и так изо всех сил борется за свою свободу.       — Да как ты смеешь, паршивец! Ты ответишь за свои скверные слова. Ответишь перед своим Творцом! Он покарает тебя! — взрычал Отец Михаэль, гневно всплеснув руками.       Оставаясь на месте, незнакомец молчаливо принялся стягивать чёрные перчатки, оголяя тонкие покрытые таинственными узорами кисти с длинными пальцами. Спрятав перчатки, он соединил пальцы обеих рук в отчётливый треугольник и направил его на голову немощно шевелящегося ребёнка, с нахмуренно-сосредоточенным выражением спросив:       — Голова?       Он неподвижно пронзал мрачно-выжидающим взглядом голову через остроугольную фигуру, а затем, точно по чьему-то наставлению, осторожно опустил неизменно сложённые руки и спросил в неизменной манере:       — Шея?       Вновь подозрительное мгновение пытливой тишины, и оттаявшие ладони проскользнули ещё ниже.       — Грудь?       Кристофер опасливо подступил к нему и подал тихий, нервный голос:       — К-кто вас сюда послал?       — Я сам пришёл сюда. — вполголоса ответил незнакомец, спуская ладони на белый худой живот. — Я разгадываю тайну так называемой «одержимости», из-за которой без вести исчезли несколько десятков детей из разных городов. Я хочу поговорить с виновником тех исчезновений.       — Кристофер! — внезапно и грозно крикнул Михаэль, находясь позади. — Сейчас же выпроводи этого монстра! Он сумасшедший! Он все испортит!.. Где?..       — Святой отец! — с апломбом произнёс Кристофер, развернувшись и заглянув пронзительными, небесно-голубыми глазами в красное, осатанелое лицо. — Вы не первый день боретесь с демоном, и всё безрезультатно, но… он ведь пришёл сюда помочь, как и я! Вы всё слышали. Этот человек знает об одержимости.       Сотрясаясь от холодной злобы, экзорцист вымолвил шипяще-ядовитым голосом:       — Ты себя слышишь? Где твои глаза? Осмотрись! Где твой разум? Подумай! Ты ничего о нём не знаешь! А вдруг он еретик? Вдруг он такой же одержимый? Он убьёт ни в чем неповинное дитя, когда мы, мы и только мы, пытаемся помочь ему.       Кристофер отступил и обдал его негодующим, укоризненным взглядом:       — По крайней мере он не настаивает морить голодом и избивать до истошных криков ни в чем неповинное дитя. А ваша помощь пока только такая.       Отец Михаэль смотрел немигающими, немотствующими глазами на Кристофера, который, почувствовав приступ вины, добавил смущённее и мягче:       — Прошу прощения за свою дерзость. Я просто очень хочу помочь этому ребёнку. Давайте хотя бы узнаем, что этот человек сейчас делает.       Развернувшись, он осторожно приблизился к незнакомцу и, тушуясь, вкрадчивым голосом произнёс:       — М-мы могли бы работать сообща. И Отец Михаэль и я т-тоже наслышаны о тех таинственных исчезновениях. И если… если вы давно искали этого демона и воз…       — Это не демон. — незнакомец оборвал его на полуслове. — Настоящий демон ни с беззащитным ребёнком, ни с вами двумя бы не церемонился. — раздосадованный и жутко озадаченный, он окинул быстрым, смятенным взглядом вяло ерзавшего малыша и сказал: — Это каратель. Низшая сущность, благословенная демоном и заключившая сделку с человеком.       — Неужели все пропавшие дети заболевали из-за того, что этот каратель вселялся в них? — боязливо спросил Кристофер.       — Этого я долго понять не мог. Несмотря на то, что жертв было немало, мне ещё не удавалось найти живого ребёнка. Каратель всегда действовал очень быстро. Он каким-то образом взаимодействовал со всеми жертвами. В тот же день они заболевали, а на следующий день пропадали без следа. Поэтому я не мог проверить, вселялся ли в них каратель или нет, но осмотрев этого ребёнка, я не нашёл его метки. А значит, карателя в мальчике нет. И стало быть, не было ни в одном исчезнувшем ребёнке. Как и у всех, у малыша просто сильный жар. — незнакомец накрыл ладонью красно-влажный лоб с припухшими царапинами. — Теперь надо разобраться, как каратель взаимодействовал со всеми жертвами, прикасался ли к ним, давал ли что-то съесть или… что-то ещё. Ребёнок заболел вчера, так? — он многозначительно взглянул на Кристофера.       — Да, да, прямо на воскресной службе. Как и другие прихожане, мальчик пришёл со своей матерью. Во время службы у него появился сильный жар, хотя утром, по словам матери, он чувствовал себя прекрасно. — пролепетал скороговоркой молодой священник.       — Ребёнок мог ненароком встретиться с картелем по дороге в церковь или даже в самой церкви. — задумался незнакомец. — А не знаете, что было потом?       — Врача вызвали тем же вечером. Ребёнку не становилось лучше. Люди, напуганные другими случаями, стали кричать об одержимости, призывать изгнать демона сейчас, чтобы ребёнок не исчез, как другие жертвы. К сожалению, священник нашей церкви не мог проводить экзорцизм. Но на утро, как по волшебству, прибыл в город Отец Михаэль. Он тоже, как и вы, расследовал те странные «одержимости» по просьбе Ватикана. После того как он осмотрел ребёнка, то настоял на проведении экзорцизма. Я от местной церкви вызвался ему помочь.       — Значит, вы вдвоём проводите экзорцизм уже второй день? С утра понедельника, так? — уточнил незнакомец, исподлобья взглянув на Михаэля. — А вы находитесь с мальчиком с вечера воскресенья? — и вновь пытливо посмотрел на Кристофера.       — Всё верно. У нас город маленький, все друг друга знают. А у этой семьи долгое время была чёрная полоса. Мать, очень религиозная женщина, воспитывает сына в одиночку, работает допоздна в продуктовом магазине. Поэтому, когда мальчик заболел, я помогал и с тех пор, пока она работала, все время был с ребёнком.       Незнакомец призадумался:       — Дети исчезали сразу же, как заболевали. Но этот мальчик болеет уже третий день, при этом жар не проходит, и от него исходит тёмная энергия… Вы находитесь рядом с ним, не спускаете с него глаз… Хотя все жертвы исчезали бесследно в разное время, всех объединяло то, что никого в момент их исчезновения не было рядом. — мрачным, беспокойным шёпотом продолжал он, не спуская глаз с насторожившегося Кристофера.       Отец Михаэль стоял за ним, весь каменно-белый, в подозрительном безмолвии и вдруг затрепетал каждой жилкой, когда незнакомец обдал его пронзительным, враждебным взглядом.       С огорошенным видом Кристофер перевёл светло-голубые глаза на экзорциста, который, обнажив зубы, членораздельно и разгневанно процедил:       — Вы. Оба. Не. В себе. Это в вас бесы! Он исчадье ада, а ты, Кристофер, безропотный баран, который слепо идёт на поводу у монстра! На мне крест нашего Отца Великого! Я священник, назначенный епископом!       Кристофер едва смог разомкнуть бледные губы, как незнакомец, решительно ступив вперёд, произнёс с холодной, обезоруживающей прозорливостью:       — Мы оба знаем, что это ложь. Я видел других монстров, увешанных такими же крестами до животов, насильников и работорговцев, один из которых, по моим ощущениям, является твоим мерзким хозяином. Ты знал, что я тебя ищу, поэтому, чтобы запутать следы, переносил свой запах на детей, из-за чего сам становился незримым для меня. А дети мгновенно растворялись в воздухе. Теперь я понимаю каким образом. Они заражались из-за твоего гипнотического воздействия. Несмотря на то, что это сильно ослабляло их сопротивление, забрать их всё равно нужно было незаметно. И тебе это удавалось, пока ты ни заразил этого мальчика. Он постоянно находился под присмотром постороннего человека, поэтому ты не мог забрать его. Поняв, что проблема сама не уйдёт, ты решил действовать по-другому: притвориться священником, заявиться в город со знанием о бесследных исчезновениях и жутких одержимостях и вынудить набожную и без того напуганную мать провести обряд экзорцизма. Однако чтобы не спасти её единственное дитя, а заморить и жестоко искалечить его, лишить последних сил и высосать то, что от него останется.       — Отец Михаэль… — в замешательстве пробормотал мертвенно-белый Кристофер.       Экзорцист немигающе смотрел на них, а затем, неохотно разлепив губы, произнёс тихим, раздражённым голосом:       — Мне очень не хотелось, чтобы всё произошло именно так. Согласись, ведь лёгкая, быстрая смерть намного лучше этих долгих и многословных мук, которые сами же люди, матери и отцы, поощряли на протяжении веков.       — Скорее развязываете и берите ребёнка. Вставайте на другую сторону кровати. К стене. — сурово обратился незнакомец к Кристоферу, который, засуетившись, освободил запястья и щиколотки от узлов, взял бессильно забормотавшего ребёнка на руки и быстро зашёл за его спину.       — Ты проделал такой долгий путь лишь ради того, чтобы поговорить со мной. Считаешь, что оно того стоило?       Сально усмехнувшись, экзорцист сделал агрессивно-шаркающий рывок, словно отпугивая бродячую собаку, но незнакомец остался неподвижен.       — Не думай, что много узнаешь. Ублюдок, который призвал меня, очень и очень злой. И таких, как он, очень и очень много. И они все ждут, ждут с мерзким у-у-упоением, когда ты, надоедливая шлюха, зайдешь настолько далеко, что уже никто тебе не поможет, никто, — каратель замолк, взбудораженно вглядываясь в пронзительно тёмные глаза, мучительно желая рассмотреть того, кто скрывался за ними, и желчно осклабился, — даже тот презренный, одноглазый кадавр в твоей голове.       Словно перед дулом пистолета, онемев от ужаса, беспомощно прижимая ребёнка, Кристофер смотрел на парня, который, не оборачиваясь к нему, по-прежнему не двигаясь с места, произнёс внезапным шёпотом:       — Сможешь поставить барьер? Мне нужно время, чтобы найти метку.       — С кем ты разговариваешь? — ошеломлённо спросил Кристофер.       В эту минуту Михаэль ринулся к ним. Вцепившись в железное подножье и притянув к себе кровать, парень с натруженным рычанием поднял её на бок за мгновение до столкновения, прокричав священнику:       — Оббегай слева и вниз!       Кристофер, крепче обхватив мальчика, проскользнул мимо кровати и бросился к двери.       Михаэль влетел в жёсткий матрас; кровать резко накренилась к парню, отпрыгнувшему назад, и с тяжёлым бьющим звоном встала перед ним на четыре лапы. Каратель спешно сполз на пол и, поднявшись чёрной горой перед ним, вытащил из рукава большой нож. Ослепительной молнией сверкнуло холодное лезвие и понеслось в шею парню, который, тотчас выбросив руку навстречу, поймал и со сдавленно-болезненным стоном сжал его в руке, судорожно накрывая кулак, заливающийся кровью, второй ладонью. Ощетинившись, каратель вплотную приблизился к морщившемуся лицу и прошептал с плюющимся запалом:       — Одна рука уже моя, дорогой Мейсон. Интересно, какова она на вкус?..       Как внезапно закряхтел и содрогнулся от колена, молотом влетевшим в его круглый торчащий живот. Отпустив нож, парень поднял ногу и стремительно пнул его в грудь. Каратель грохнулся на спину. Сжимая руку со свернувшимися в кольца, обильно покрытыми кровью пальцами, Мейсон нетвёрдо отступал к двери и, задев бедром железное подножье, растерянно пробормотал:       — Не м-могу разжать п-пальцев.       — Я тоже их плохо чувствую. Похоже, он разорвал твои сухожилия. Восстановление займёт какое-то время. Задержи его, но в ближний бой не вступай. Помни, он не человек. Он сильнее и выносливее тебя.       Парень поспешно взглянул на кровать.       — Тогда… если барьер создать не получилось, то воспользуюсь тем, что есть.       Целой рукой взялся за ножку и, грубо, оживлённо толкая её ногой, с железным протяжным шумом покатил кровать на Михаэля, и, прижав его холодным подножием к стене, стремглав выбежал из комнаты, гулко захлопнув дверь. Стоя в тёмном коридоре и слыша разъярённый, оглушительно близкий грохот, Мейсон мазнул двумя пальцами по окровавленному кулаку и быстро, непрерывно нарисовал на двери треугольник, в центре которого большим пальцем поставил точку.       — Это задержит его.       — Совсем ненадолго. Иди вниз. Сейчас большое пространство — твоё главное преимущество.       Слушаясь голоса, парень стремительными шагами двинулся по сумрачному коридору к тускло виднеющейся лестнице, с недоумением спрашивая:       — Почему не получилось создать барьер?       — Это связано с природой карателей. Этот, как выяснилось, подобно жукам, оборачивается в хитиновую оболочку, что делает его непроницаемыми к внешнему магическому воздействию.       — Значит, придётся подбираться к нему вплотную, чтобы вытащить.       — Пробить в случайном месте оболочку не выйдет, нужно искать метку, через которую он заполз в тело. Это его Ахиллесова пята.       — Очень надеюсь, что второй священник уже вывел ребёнка и мать из дома. Здесь очень опасно. — говорил, осторожно ступая вниз, Мейсон.       Дойдя до последней ступени, он поднял глаза и едва не столкнулся с озабоченно стоящим у порога лестницы Кристофером.       — Как!.. Ч-что ты здесь делаешь? — оторопелым, несдержанно-громким голосом воскликнул Мейсон.       — Не беспокойся, мать с ребёнком ушли из дома. Я велел им бежать к шерифу Блабсу. А я остался, чтобы помочь тебе.       — Уходи, уходи немедленно. — взволнованно пролепетал парень, вплотную подходя к нему.       — Но я… так… не могу… Ты ведь ранен, — смущённо сказал Кристофер, смотря на окровавленную руку, судорожно прижатую к груди, — а я хочу помочь. Только скажи как!       — С ума сошёл! Ты ничего не сможешь сделать! Уходи! — в бешенстве вскричал Мейсон.       — Смотри, у тебя очередной поклонничек.       — Молчи и восстанавливай мою руку. — в сумбурном раздражении протараторил он и, резко мотнув головой, будто отгоняя навязчиво тычущуюся в лицо муху, с беспокойной злобой уставился на Кристофера, скороговоркой выговаривая: — А ты немедленно, слышишь, немедленно беги отсюда!       — Но я могу отвлечь его внимание.       — Отличная идея! Он сможет подержать дверь наверху.       — Я не хочу, чтобы пострадали невинные люди. Ты не должен рисковать своей жизнью. Ты не понимаешь, как это опасно. Прошу, уходи. — с растерянным видом Мейсон принялся подталкивать Кристофера здоровой, но сильно запачканной кровью рукой к двери, как вдруг вздрогнул от устрашающе громкого хлопка распахнувшейся двери наверху.       — Он идёт сюда.       Вдруг Кристофер схватил его за руку и быстро потянул влево, уводя к кухне. Там, обойдя молчаливо стоящие стулья, они спрятались за широким столом, накрытым скатертью. Хмурясь, Мейсон попробовал вновь разогнуть крючковатые слипшиеся пальцы.       — Ещё долго?       — Несколько минут.       — Как нам быть с этим священником? Он совершенно меня не слушает.       — Это уже не наши проблемы. Ты его предупредил, он не послушал, теперь каждый сам за себя. Он с собой. Ты со мной.       — Эй. Почему ты молчишь? Как нам теперь изгнать демона? — неожиданно донёсся разгоряченный шёпот сбоку.       Шаги на лестнице становились отчётливее и ближе. С незримым раздражением Мейсон повернулся к Кристоферу и второпях сказал ему на ухо:       — Пока будем здесь. Он очень большой. Если зайдёт на кухню, то непременно бросится на нас с одной стороны, тогда мы сможем оббежать с другой.       Выслушав, Кристофер резко поднялся к столешнице, осторожно протягивая руку к знакомому пузатому чайнику, и, сняв его с плиты, возвратился на прежнее место за миг до спустившихся в гостиную грузных шагов:       — Хотите поиграть в прятки?       Хрипло захохотав, каратель шагнул с последней ступени, оказавшись в опустевшей комнате, устремился вперёд, занеся нож над головой, с наскока взобрался на диван, перевалил туловище через край и с оживлённой яростью забил ножом по воздуху, надеясь застать врасплох, как ему думалось, скрывавшихся в полутьме жертв. Но остановившись и быстро осмотревшись, он достал нож из пустоты, поднялся с дивана, приблизился к панорамному, будто аквариумному, окну, из которого лился стылый, ночной свет, и спешным, размашистым движением задёрнул плотную штору. Гостиная посмурнела; на безликие стены легли растушёванные мутно-серые тени от двух тощих торшеров, подойдя к которым он бездушно раскромсал стеклянные воспалённо красные головешки.       — Я наслышан о твоём незавидном прошлом. — произнёс каратель тем задорным полушёпотом, когда маленький всевластный ведущий, ещё не изловив всех прячущихся игроков, обнаружил их скрытое убежище. — И отнюдь не от своего племени. А от людей, которых ты так самоотверженно пытаешься защитить.       Повернувшись в сторону кухни, он стал глумливо похрюкивать:       — С самого начала человек был человеку волком. Но ты вновь и вновь с таким бестолковым упорством, рискуя собственными кусками плоти, помогаешь этим безмозглым смертным.       Чёрной глыбой подплыл к самому порогу, находясь всего в двух шагах от большого обеденного стола и в четырёх от них.       — Как сейчас. Ведь такие, как этот молокосос, ничто для такого мира. И совершенное ничто для такого, как ты. Так почему бы сейчас не бросить того святошу мне на нож, ведь так у тебя окажется больше времени восстановить руку и ещё одна возможность повеселить мерзкого кадавра в твоей голове! Пусть он не один из нас, пусть он мне противен, но даже такие, как он, питает слабости к человеческим страданиям.       — Сосенка, здесь я с ним полностью солидарен.       — Тихо. — сердито тряхнул головой Диппер и прислушался. — Я пытаюсь по голосу определить, с какой стороны он зайдёт. Но сейчас слышишь? Он почему-то замолк. При этом несколько секунд назад можно было понять, что он стоял напротив нас.       Мейсон бесшумно склонил голову ниже, с опаской заглядывая под тонкую скатерть, из-под которой, будто из стылой пропасти, плотоядно и завывающе взирал на него мрак, и прошептал вздрагивающими губами:       — Ты видишь его?       — Нет. Его здесь нет.       Сердце билось бурно и глубоко, в каждой жилке; стало горячо и тесно в гортани, тяжело и звонко в висках.       — Куда он пошёл?       Невзначай до его ушей донёсся странный звук, рождённый не то ковровым шорохом, не то глухим деревянным стуком. С обжигающим трепетом в груди Мейсон едва слышно произнёс в безбрежную тишину «Что это было?» и вдруг ошалел; мнимо лёгкое, чрезвычайно восприимчивое тело вдруг налилось чугуном и сорвалось, огорошенное, в бездну. Нечто большое, в водянистом мраке кажущееся каменным валуном, пронеслось в прохладной близости над ним и Кристофером и обрушилось на столешницу, взорвавшейся беспорядочным металлическим звоном.       Оба, оглушённые и потерянные, повернулись назад, не осознавая, что путь к гостиной с правой стороны стола перекрыло перевёрнутым креслом.       — Он слева от тебя, Диппер!       Мейсон опрокинул немотствующее лицо в левую сторону, откуда на него с волной ожившего мрака неслись голодные сверкающие глаза. Ему показалось, что он захлебнулся тьмой. Не в силах шевельнуться, он беспомощно зажмурил глаза, когда перед неизбежным, смертоносным ударом что-то с дюжинной силой согнуло его пополам и резко перетянуло под столом к порогу гостиной. Михаэль не останавливаясь мчался вперёд и уже было настиг Кристофера, который, взмахнув чайником, огрел металлическим дном разинутую пасть, запрыгнул на стол и на быстрых четвереньках переполз на тот же край, где отрешённо и неподвижно сидел Диппер. Священник спрыгнул со стола, не видя своих ног, ринулся прочь, но, едва не споткнувшись о Мейсона, напряжённо остановился, в спешке опустил руки, ощупью погладив кудрявую голову, поднял парня за плечи и, подгоняемый одичалым, раскатистым рычанием, невольно крепче обхватил его, и торопливым шагом вошёл в гостиную.       — Сосна! Приди в себя! Сосна!       Очнувшись, Диппер, конфузясь и суетясь, высвободился из чужих рук, повернулся к закрытому окну с пробирающимся холодным светом, бросился к нему, глухо стукаясь бедром об угол дивана, стоящего в недвижном мраке подобно древней развалине, и, продрав ему зенки, затопил комнату серебристой Луной.       — Моя рука.       — Минута.       — Мне нужна ещё минута!       Он просительно посмотрел на Кристофера, который с понятливым кивком немедленно ответил:       — Я отвлеку его.       И ринулся к бледнеющему позади шкафу, спешно собирая с полок себе на ладонь многоугольную башню из книг разной толщины.       — Но держись от него на расстоянии. — настороженно сказал Мейсон, следя за священником, как вдруг содрогнулся и съёжился от ужасающего громыхания на кухне.       — Дря-янь! — взвыл с бурлящей ненавистью каратель, появляясь изо мрака на пороге гостиной и оживлённо двигая вывихнутой челюстью. — Надо… было прикончить… тебя ещё в тот вечер, когда ты присосался к этому мелкому выблядку.       — Надо было. — с нервно-дерзкой усмешкой ответил Кристофер, крепче обхватив одну книгу. — Ведь сейчас тебе придётся уклоняться от ударов двукратного победителя городских соревнований по лёгкой атлетике.       Замахнувшись, он метнул книгу в карателя. Тот, круто наклонившись, увернулся и, как только книга хрустнула об угол позади, поднял оскалившееся лицо, в которое тотчас на устрашающей скорости влетела книга увесистее и толще. От удара резко запрокинув голову, Михаэль отступил на два шага, когда ещё одна книга, раскрутившись, попала в круглый живот. Раскинув большие руки и отчаянно хватаясь распяленными пальцами за стену, каратель, запутавшись в ногах, сполз в угол.       Стоя у сияющего окна, Мейсон вдруг явственно ощутил, как порезанная рука вновь стала гибкой, без раздумий сложил треугольником ладони и навёл остроконечную фигуру на полулежащего Михаэля:       — Голова?       — Ниже, ниже.       Слегка опустив ладони, пронзая карателя возбужденным взглядом, Диппер спросил, задрожав от нетерпения:       — Шея?       — Да. Сбоку.       — Теперь нужно как-то пережать его руку с ножом, повалить на диван, запрокинуть голову и открыть шею.       — Пускай этот умник-святоша сделает всё. Он уже показал, как хорошо умеет хватать и щупать чужие вещи.       — Нет. Он может серьёзно пораниться. — сразу возразил Диппер и, глянув на отодвинутую штору, смекалисто улыбнулся. — У меня есть идея получше.       Он вцепился обеими руками в тёмную ткань и, потянув на себя, лихим рывком вырвал её из петель.       — Как мило, Сосенка, хочешь притвориться злым привидением и напугать карателя?       — Лишь обезоружить и наконец уложить на диван.       Наспех свернув ткань, Мейсон подбежал с протянутым уголком к Кристоферу, бросившему в карателя последнюю книгу.       — Помоги мне связать ему руки и повалить его на диван.       Священник решительно кивнул, взялся за край шторы, и оба, натянув ткань между собой, быстро, шаг в шаг двинулись на карателя. Едва успев подняться, он бросился им навстречу, замахнувшись на Диппера, который, вовремя увернувшись, поймал лезвие и обернул его вместе с кистью плотной тканью. Скрутив Михаэля, они, шагнув за его спину, резко дёрнули концы, крест-накрест связывая толстые руки с бесполезно, подобно придатку, торчащим ножом и, накренив грузное чёрное тело вбок, потянули к дивану.       — Нет! — в исступлении вскрикнул Михаэль, ощутив, как, связанный плотной тканью, предательски утратил равновесие и бухнулся на диван.       — Нет! Нет! Нет!       Словно одичав, он затрясся и закрутился, силясь сбросить двух навалившихся людей.       Кристофер перекинул через пояс ногу, упёрся коленом в напряжённо вздрагивающий живот и сильнее прижал к дивану, пока с другой стороны Диппер по-ястребиному скрюченными пальцами сдирал его высокий прилегающий к шее воротник, а второй рукой упорно давил на голову, которая судорожно дёргалась, обнажая крупные, плотоядные зубы, пытаясь вцепиться в запястье.       — Бу-удь!.. Будь ты прокл…       Болезненно искривив рот, Михаэль подавился остервенелым воплем и грузно захрипел, выпученными, белыми глазами смотря на распаленного Диппера, который с острой яростью впился пятью пальцами в метку, похожую на аномально-чёрное родимое пятно, сбоку шеи. Мягкая, светло-восковая кожа, словно от накалённых игл, начала рваться и расходиться, пока фаланга каждого пальца ни оказалась целиком внутри. Вытащив руку, Мейсон небрежно обхватил голову с онемело раскрытым ртом и в спешке наклонил её к груди. Оторвавшись, она покатилась вниз, стукаясь об колено Кристофера, который, мгновенно поджав ногу, с безудержным криком вскочил с дивана, ошалело смотря, как мёртвая голова, прокатившись по холмистому животу, подпрыгнула и бухнулась на ковёр.       В этот миг без колебаний Диппер погрузил руку в зияющее отверстие на обезглавленном недвижном теле и натруженно стал что-то вытягивать в то время, как большое, некогда крепкое тело чёрными складками медленно соскальзывало с дивана к покорёженной голове.       Кристофер пригвоздил обезумевший взгляд на нечто резвое, как заяц, дымящееся, как печная труба, и вертлявое, как рыба на крючке. Взявшись крепче, Мейсон грубо и злобно тряхнул взвизгнувшую тушу, сбрасывая жирные чёрные клубы и показывая обезображенное существо с плешивой головой, землистым лицом и раздутым, как шар, животом, из-под которого барахталась пара сухожильных, по-страусиному длинных ног.       Крепко держа его, Диппер зажмурил левый глаз, который, раскрывшись через мгновение, огненный, с удлинившимся по-кошачьи зрачком, устремился вниз. На том месте засиял золотой треугольник, из которого осторожно вынырнула чёрная рука с длинными когтями и, впившись в дрыгающуюся ногу, потянула её к блестящей фигуре. Растянувшись, как на дыбах, каратель разразился одичалым, нечеловечески жутким воплем, прежде чем утонуть в ослепительно-белом свете. Диппер закрыл левый глаз, и яркий треугольник исчез так же легко и быстро, как пламя свечи.       С застывшими стеклянными слезами, невыразимо бледный, Кристофер растерянно смотрел на парня, который протёр глаз и неожиданно просиял очаровательной улыбкой:       — Спасибо вам за помощь.       Кристофер сделал быстрый, нервозный кивок в знак ответной благодарности.       — А с малышом всё будет хорошо. Карателя больше нет, и его лихорадка скоро пройдёт. Мне пора идти. — слегка поклонившись, он развернулся и не спеша последовал к двери, становясь вновь, как тень, едва различимым.       Пронзённый необъяснимым страхом, Кристофер спохватился, бросился вслед и с боязливой нежностью подхватил тонкую окровавленную кисть, мягко сжимая:       — Прошу, скажите, кто вы! — он настойчиво взглянул в вышедшее из темноты круглое удивлённое лицо. — Я очень, очень хочу знать! Как вас зовут? Откуда вы?..       — Поверьте, — Мейсон с досадой покачал головой, — вам не нужно этого знать. Вы навлечёте на себя беду.       — Я не смогу так… просто забыть обо всём, что было в эту ночь… Прошу хотя бы имя. Только ваше имя.       — Не скажу, простите. Не могу. Мне нужно идти.       — Тогда… — Кристофер осекся, предательски ощущая, как чужая ладонь выскальзывала из его ослабевающих рук, — если… если на то воля божья и мы ещё когда-нибудь встретимся, вы скажите, кто вы.       Незнакомец, высвободив и прижав руку к груди, испытующе глянул на Кристофера и ответил пронзающе холодным, сделавшимся вновь чужим, голосом:       — Я всем сердцем желаю, чтобы это не произошло. Прощайте.       Он открыл дверь и быстрой тенью выплыл на пустое, тёмное крыльцо, спустился по дощатым ступеням, с протяжным, недовольным скрипом окликнувших его, ступил на белую каменную дорожку и зашагал прочь в стойком молчании, пока вовсе ни скрылся с опустелой улицы, затопленной Луной, ни миновал спящую дорогу и ни вышел к тёмной щетинистой лесной опушке.       Затерявшись среди мохнатых еловых лапищ, пройдя мимо высоких гуталиновых стволов, он очутился на полянке, наполненной оживлённым стрекотом и быстрым писком, вперемежку разносившимся из пышных, словно осевших облаков, кустарников, и, неторопливо шествуя по тихо потрескивающей земле, вдруг засмеялся, с привычной игривой лаской интересуясь:       — Ну чего ты притих?       — Я до сих пор поражаюсь наглости того кожаного мешка! Если мы ещё встретимся?! Думает, что один раз чайником помахал, книжонками побросал, так сразу встречаться с тобой? Мы могли бы сами справиться! Между прочим это я!.. Я, кто, даже исцеляя твою раскромсанную руку, нашёл силы оттащить твоё тело в сторону во время нападения на кухне.       — Вот из-за кого меня резко скрутило и занесло в сторону. — догадливо усмехнулся Мейсон, незлобиво прибавляя: — Ну полно тебе сердиться на него. Ты же видел, как он молод.       — Ты намекаешь на то, что он молод, а значит хорош собой?       — … А значит впечатлителен. — в театрально-поучительной манере отреагировал Диппер и, объятый трогательной печалью, продолжил, смущённо улыбаясь. — Разве забыл, как быстро и крепко молодые могут привязываться? Разве не помнишь, каким стал я?       — Нет-нет-нет. Ты был упрямее того осла! Упрямее любого кожаного мешка, который мне когда-либо встретился! В нашу первую встречу я думал, что придётся иметь дело с коротконогой, писклявой посредственностью, а потом…       — Оказалось, что первое впечатление обманчиво. — Диппер воровато прищурился и самозабвенно прыснул, накрытый давним воспоминанием: — Ты тоже в первую встречу казался ужасно скучным и недовольным жизнью старым дядькой.       — Я потом миллион раз пожалел, что в действительности не имел дело с мелкой, писклявой посредственностью!       — А я, — невольно улыбнулся Диппер, — потом был счастлив, что нашёл тебя. С тобой всё обернулось иначе.       Вновь зазвучал подозрительно-недовольный голос:       — Растрогать меня пытаешься? Сколько это ещё будет повторяться? Дай угадать. После каждого случая, когда тебе предложит помощь очередной поклонничек?       — Не думай ты о нём уже. Я с ним больше не увижусь. Никогда.       Диппер устремил задумчивый взгляд под ноги, осторожно, равномерно идущие по густой, тёмно-болотистой траве.       — Что меня сейчас по-настоящему волнует это то, что каратель упомянул других. Я догадывался, что в этом деле вряд ли будет замешан один человек, пусть и весьма влиятельный. Но если подумать, не может ли стоять за всеми исчезновениями кто-то из того ордена. Хоть и самого ордена больше нет, но меня все равно одолевает больше и больше сомнений, что мы могли где-то допустить ошибку, что не уничтожили всех проводников…       — Пока точно сказать, связано ли то дело об этом карателе с той организацией не получится. Но раз уж они знают о карателях и способны призывать их, значит, обладают силой древних артефактов… Как бы ни хотелось вспоминать об этом, но ты уже был за той гранью и представляешь, с кем придётся иметь дело.       — Этого я и боюсь.       Голос внезапно наполнился болезненной горечью. Диппер сделал быстрый, судорожный вздох, натужно, слёзно начав:       — Последние годы меня не покидает ощущение, что однажды я не смогу вернуться оттуда и что тебя заберут у меня…       — Этого не произойдёт, — прозвучало со звонкой, пронзительной решимостью, — у нас контракт, и то, что когда-то произошло, больше не повторится. От начала до самого конца я буду с тобой. Я не брошу тебя и никому не позволю больше сделать с тобой что-то непоправимое.       Диппер вышел к прогалине и, слушая, поднял успокоенное лицо с улыбающимися, блестящими глазами к разлившемуся чернильно-синему, будто вода в глубоком колодце, небу, а когда голос затих, произнёс с тихой, сокровенной нежностью:       — Всё ещё не сказал тебе… Хотя знаешь, в последнее время я забываю говорить тебе об этом. Спасибо тебе, Билл.