Нет, я Натаниэль.

Следующий день в школе Натаниэль начал не с поисков Эндрю, а с того, что сразу направился в кабинет психолога. Они с Бэсти договорились о встрече еще на прошлой неделе. Бэсти встретила его своим обычным спокойным приветствием. Несколько минут ушло на формальности, но Натаниэль чувствовал — она ведет его к чему-то главному. —Натаниэль, в прошлый раз ты сказал, что не хотел разочаровывать маму и дядю. Но я не до конца понимаю… что стояло за этим решением? Почему ребенок готов добровольно уйти из семьи, где, как ты сам говоришь, его любили? Он замолчал, сжавшись в кресле. Сопротивление поднималось в нем волной. Зачем копаться? Все уже решено. Все в прошлом. —Не хочу об этом, — буркнул он, глядя в окно. — Я знаю, что не хочешь. Но иногда, чтобы идти дальше, нужно посмотреть на старую боль. Хотя бы один раз. Молчание затянулось. Он отчаянно искал в голове колкость, шутку, сарказм — любую стену, чтобы отгородиться. Но все слова казались пустыми. И из этой пустоты, тихо, почти беззвучно, начал пробиваться голос. —Я не хотел, чтобы они разочаровывались во мне… все сильнее и сильнее. Сначала это была просто мысль. Потом… потом была та ссора с мамой. Я увидел, как она смотрит на меня. Не со злостью… с отчаянием. С таким… усталым отчаянием. И я понял, что могу этим воспользоваться. Её состоянием. Сделать так, чтобы она… чтобы она не мучилась больше со мной. Чтобы они оба не мучились. Он сделал паузу, глотая воздух. Воспоминание о том дне было острым, как лезвие. —Дядя Стюарт… он тогда пытался её остановить. Говорил что-то, кричал. А я… я его остановил. Просто сказал: «Всё в порядке». И он… он замер. Просто стоял и смотрел на меня. Мне было… больно смотреть на него. Больнее, чем от чего бы то ни было. Но я знал, что так было нужно. Нужно… в последний раз принести боль своим любимым людям. Своим уходом. Чтобы потом им стало легче. Он выдохнул, опустошенный. Сказал. Вывалил эту гнилую, годами хранимую внутри правду. Бэсти пыталась осторожно задать еще вопросы, копнуть глубже, но Натаниэль захлопнулся. Он и так сказал слишком много. Больше ни слова. Психолог, видя его предельное напряжение, не стала настаивать. —Я думаю, тебе стоит позвонить дяде, — мягко сказала она, завершая сеанс. Натаниэль ничего не ответил. Он просто встал и вышел из кабинета, не оборачиваясь. Звонок дяде… Он не видел в этом необходимости.

***

Ровно в тот день, будто кто-то щелкнул выключателем, Эндрю начал его игнорировать. Не отдаляться, именно делать вид, что его не существует. На перемене Натаниэль, собравшись с духом, подошел к нему с привычной ухмылкой, еще не зная о приговоре. —От, слушай, может… Эндрю, не удостоив его даже взглядом, резко развернулся и пошел через весь холл к Аарону, начав с ним разговор с самого начала, будто Натаниэля и правда не было в помине. Позже, за обедом, Натаниэль пытался рассказать ему какую-то абсурдную историю, увиденную по дороге в школу. Эндрю сидел с каменным лицом, а когда мимо проходила Рене, он встал, перебив Натаниэля на полуслове, и завел с ней разговор о домашнем задании, оставив его одного с невысказанной историей и нарастающим недоумением. Натаниэль делал вид, что ему все равно. Он отшучивался, пожимал плечами, строил из себя того же беззаботного клоуна. Но внутри что-то медленно и неумолимо трещало.

***

Шел последний урок. Солнечный луч, пойманный в пыльную ловушку оконного стекла, медленно полз по страницам учебника. Натаниэль смотрел на спину Эндрю, сидевшего через два ряда. Он все еще пытался найти логичное объяснение. Может, у Эндрю просто не задался день? Может, он сам в чем-то провинился, не заметив того? Он вырвал из тетради чистый лист. Рука сама вывела: «После уроков погуляем?» Без надежды, почти машинально. Он сложил лист в самолетик, с той самой техникой, которой когда-то хвастался Эндрю. Легкий взмах — и бумажный треугольник плавно планирует, приземляясь ровно на парту Эндрю, рядом с его рукой. Эндрю не шелохнулся. Не повернул головы. Не оттолкнул самолетик. Он смотрел на доску с таким видом, будто был единственным человеком в пустой аудитории. Он его не видел. В упор не видел. И в этот миг Натаниэль почувствовал это окончательно. Не временную обиду, не дурное настроение. Это был холодный, расчетливый игнор. Стена, возведенная специально для него. Боль, острая и жгучая, пронзила его насквозь. Но лицо осталось маской полного, леденящего безразличия. Прошли дни. Две недели. Ничего не изменилось. Эндрю заменял его на Рене, на Элисон, на Аарона, на кого угодно. Натаниэль стал призраком, невидимкой, пустым местом в его мире.

***

И вот опять. Утро. Боль от поведения Эндрю стала фоновым гулом, постоянной, ноющей нотой его существования. Он спустился на кухню. Кэсс, не отрываясь от телефона, жевала бутерброд. Натаниэль молча сделал себе такой же. Вкуса он не чувствовал. На кухню вошел Дрейк. Его взгляд, привычно скользнув по Натаниэлю, задержался. Ему не понравилось это отрешенное, апатичное выражение на его лице. Отсутствие привычного страха или ярости. Это бросало вызов его власти. — Что, рыжик, скучный такой? — он подошел вплотную. Натаниэль даже не вздрогнул. Он просто смотрел в стену. И это привело Дрейка в ярость. Он схватил его за шиворот и с силой прижал к краю стола. Острая кромка впилась в бедро. —Я с тобой разговариваю! — его дыхание, густое от перегара, обожгло щеку. Натаниэль не сопротивлялся. Его тело обмякло, став тяжелым и безвольным. Это бессилие еще больше разозлило Дрейка. Он рванул штаны Натаниэлю вниз, ткань с треском порвалась. Холодный линолеум, запах старой еды и пыли… и всепроникающее ощущение грязи. Дрейк прижал его лицом к столу, шершавая поверхность впилась в кожу. Боль была тупой, разрывающей, отдавала в самое нутро. Каждый толчок будто выжимал из него последние остатки чего-то человеческого. Он смотрел в стену перед собой, на пятно от давнишней брызги соуса, и пытался мысленно раствориться в нем. Стать этим пятном. Не чувствовать. Не существовать. Кэсс, сидевшая в двух метрах, лишь на секунду подняла глаза от экрана, когда Дрейк особенно громко ругнулся. Ее взгляд скользнул по ним с тем же безразличием, с каким она смотрела на рекламу в интернете, и тут же вернулся к экрану. Ей было похуй. Когда Дрейк закончил, он с силой оттолкнул Натаниэля, и тот рухнул на пол. По ногам текло что-то теплое и липкое. Стыд. Боль. Пустота. —Приберись тут, — бросил Дрейк, уже направляясь к холодильнику. Из-за этого Натаниэль опоздал в школу. Его отчитали на входе. Ему было похуй (как Кэсс сегодня утром). На перемене он увидел Эндрю, разговаривающего с Элисон. Сделав несколько шагов в их сторону, он застал взгляд Эндрю, который, увидев его, стал намеренно пустым. Не дойдя пары метров, Натаниэль остановился. Эндрю что-то сказал Элисон и спокойно, не спеша, развернулся и ушел в противоположном направлении. Натаниэль не захотел разговаривать ни с кем. Целый день. Сегодня у него был сеанс с Бэсти. Но он не пошел. Какой смысл? Слова ничего не меняли. Боль была здесь и сейчас, физическая и душевная, а слова оставались просто словами. Вместо того чтобы вернуться на урок, он просто развернулся и пошел прочь от школы. Он шел к своей 34-й квартире, этому единственному месту, которое когда-то было его крепостью. Но, подойдя к подъезду, он потерял всякое желание заходить внутрь. Каждая щербинка на стене, каждое пятно на асфальте было связано с воспоминанием об Эндрю. С их разговорами, их побегами, их… дружбой. Теперь это место стало памятником тому, чего больше не существует. Он повернул назад, к дому Спиров. Без цели, просто потому, что идти больше было некуда. — Натаниэль? — чей-то голос окликнул его. Он обернулся. Перед ним стоял Ичиро. Знаменитый актер. Брат Рико. Выглядел он устало и серьезно. —Мне нужно тебе кое-что сказать. Ты имеешь право знать. — Он говорил четко, без эмоций. — Мать Рико изменяла моему отцу. С твоим отцом. И так появился Рико. Потом… твой отец, чтобы как-то заглушить боль, вызвал проститутку. Так получился ты. Он сделал паузу, давая словам улечься. —Я просто подумал, что ты должен знать правду. Натаниэль смотрел на него пустым взглядом. Глубоко, до самого дна, ему было похуй, с кем и как ебались его родители. Эта информация не рождала в нем ни гнева, ни обиды, ни удивления. Это был лишь факт, на который ему ахуеть как поебать. —И? — единственное, что он смог выдавить. Ичиро смотрел на него с легким недоумением, ожидая другой реакции. —И все, — сказал он наконец. Они молча разошлись. Натаниэль побрел домой. Дома его ждал Дрейк. И не один. С ним были его друзья. Трое здоровых парней с тупыми, жадными глазами. Они смотрели на Натаниэля как на вещь, на развлечение. —Вот он, наш общий котенок, — усмехнулся Дрейк. — Скучает без нас. Его повалили на пол в гостиной. Кто-то держал за руки, кто-то — за ноги. Дрейк был главным. Снова эта боль, унизительная и знакомая. Но сейчас было хуже. Гораздо хуже. Потому что их было несколько. Потому что они смеялись. Потому что он лежал и смотрел в потолок, мысленно отделяясь от того, что происходило с его телом, и не находил ни одной причины, чтобы вернуться обратно. Он знал, что завтра будет то же самое. И послезавтра. И всегда. Раньше у него был смысл. Эндрю. Их странная дружба. Их ночные побеги. Сейчас этот самый смысл жизни отталкивал его, игнорировал, делая его невидимкой. День закончился. Темнота за окном была густой и безразличной. Натаниэль лежал на своей кровати, чувствуя, как по его щеке медленно скатывается единственная, предательская слеза. В голове, чисто, ясно, без истерики, с ле денящей ясностью, сформировалась одна-единственная мысль, ставшая итогом всего, что было, есть и будет: «Как же я хочу сдохнуть…»