The snow comes like a breath

2025 Мы-можем-быть-просто-друзьями. Запах сладкого шампанского был таким густым, будто шипящие искорки пустили Хисыну по венам. — Я не хочу с тобой дружить. Никогда не хотел. Мы не будем друзьями, хён. Ты ведь знаешь. Шея взмокла от горячего влажного шепота сразу по коже. Щекотка отдавалась покалыванием внизу живота. — Но это… тяжело. — Мне тоже. То прятаться от тебя, ненавидеть тебя, то хотеть захлопнуть дверь твоей комнаты изнутри и остаться с тобой навсегда. Пока нас не разбудят. — Сонхун, — непривычно резкий голос Джейка, — пойдем. Хватит. Сонхуна тянули назад, а он цеплялся за Хисына напряженными мышцами и смазанной рябью радужкой под взъерошенной челкой. Его надо было отпустить. В последний момент Хисын в панике потянулся за ним и удержал быстрым поцелуем — едва касанием. Сонхун оскалился, довольно, победно. — Сонхун! — Джейк дернул с силой, но все в очередной раз не закончилось. // 2025 — У Ёнджуна будет сольник, — мимоходом сообщает Бомгю. Хисына коробит. Он не завидует, просто Ёнджун — это всегда болезненно. Надрывная слабость, противный скрежет. Ёнджун — не то, что ему нужно знать сизым пустым утром в гулких коридорах компании. Не когда Джейк изредка поглядывает на него исподлобья. Хисына пробирает липким холодом от изгиба поясницы до загривка. — Ну что, что такое? — сдается он наконец, пока в недрах автомата в углу зоны ожидания урчит кофе. — Почему ты злишься на меня? Джейк смотрит на него пусто и сдержанно секунду. Возвращается к скроллингу без интереса. — Я не злюсь. Как же. — Ты думаешь, что я должен решить эту проблему. Джейк поднимает взгляд исподлобья, издевательски и надменно: — Все-таки проблему? — Он сам… — сбивается, спотыкаясь о молчание Джейка. Нечестно. — Сам ко мне полез. Вчера, — не унимается Хисын, как нашкодивший ребенок в отрицалове. — И что? Джейк больше на него не смотрит. Его вид: уходи, мне неинтересно, ты со мной вообще разговариваешь? — Это… Это, блядь, несправедливо?.. Все на мне, только потому что я старше? Автомат замолкает. Тянет противным пережженным кофе в пластиковом стаканчике и грязных брызгах вокруг. — Нет, — наконец говорит Джейк беззлобно. — Потому что он сказал тебе. Скролл. — Ты ему — нет. Гомон команды маркетинга из-за угла сметает на своем пути и Джейка, и пустоту утра, и все в мире стягивается в переговорку. Хисын оставляет кофе умирать: его и без того уже трясет и тошнит. Разбитый день — только и остается, что выкинуть. // 2022 «Расстаться», когда вы работаете и живете в одном сжатом до черной дыры пространстве, — невозможно. Сонхун знает это. — Иди ты на хуй, Хисын! — он в сердцах швыряет в его сторону скомканную футболку. Она не долетает и до середины комнаты. Но Хисын все равно смотрит так, как будто ему прострелили череп навылет. А чего он ожидал?! Расстаться, когда вы даже не были вместе, — вполне реально. Сонхун чувствует каждый этап боли как настоящий. Как будто они разделяли ни с чем не сравнимый трепет за юными ребрами между собой, пока все остальные могли только смотреть со стороны. Как будто у них был первый поцелуй на задворках общаги под ноябрьским мокрым снегом. Как будто они неумело делили один влажный полумрак душной комнаты. // 2022 — Сильно устал? Хисын не оборачиваясь треплет его по волосам и вопросительно дергает плечом. Сонхун прижимает его крепче, сцепляет собственные руки в замок, тянет и трется щекой о шейные позвонки и жесткий от укладки затылок. Хочется спрятаться в Хисыне от суетного гомона в коридорах. — Сильно, — жалуется Сонхун. — Не нравится смотреть, как мой парень флиртует два ч… Хисын резко замирает и напрягается так сильно, что деревенеет. Все ведь нормально. Все ведь хорошо. — Что?.. — спрашивает через несколько тактов напряженного молчания. — Хм? — Хисын изворачивается и не смотрит в лицо. — Что не так? Все ведь нормально? Все ведь хорошо? Хисын не врет и не говорит «ничего». Он говорит: — Ты просто сказал «мой парень». — Да. Ты. Хисын сглатывает, отходит дальше, ближе к вошедшей толпе остальных. — Но я не… Мы не обсуждали. Что тут обсуждать, думает Сонхун, сердце в ужасе стучит набатом. Это же тупо. Ты со мной, я с тобой. И… — …я люблю тебя. Типа, хён, люблю как в люблю. Ты серьезно? — Сонхун, тише! Это слишком… давай потом обсудим. После бесплодных полуспоров Сонхуну остается разве что только встряхнуть Хисына за шкирку. Но Хисын прав по каждому пункту закона: мы не говорили вслух — значит, это не считается. В нашем чате, на моем теле, — нигде не записано. Ты не докажешь. // Никаких ярлыков. Так когда-то сказал Ёнджун. Для него это была — свобода. У Хисына ее не было. — Я — это я, — задирал голову, — не сравнивай нас. Мальчик, который поставил зазнавшегося Хисына на место. Мальчик, которого он обязан был уважать, а хотел только одного — превзойти. Недостижимый. Хисын дотянулся только до его рта — вмазал своими губами в гордую и добрую ухмылку, чтобы откусить и проглотить кусочек сладкого дебютного списка. / 2018 — У тебя это уже получалось, — вяло говорит Ёнджун, закидывая вещи в сумку, — было же нормально. Они последние. В студии пахнет чужим сбитым дыханием, резиной кед и поздравлениями с дебютом. Не ему. — Я не хочу нормально, — у Хисына не-получается-ебаный-фриз. — Хочу лучше тебя. Ёнджун смотрит на него с чуть изумленной насмешкой: — Ну, попробуй. Бесит — что Ёнджун не удивлен, когда Хисын врезается в него и в отчаянии целует. Что он уверенно обхватывает мягкими ладонями лицо. Отвечает, как будто знал. Хисын просто пытается найти и оторвать порцию того, что делает Ёнджуна таким… ярким. / Ёнджун научил многому: быть обаятельным, целоваться и тому, что Хисын не самый одаренный. Его никогда не было в сердце. Но он был в легких, осел на голосовых связках, сдвинул центр тяжести. «Я многому у него научился», говорит Хисын на камеру. Научился по-настоящему работать. (Особенный? Просто так тебе не поверят.) Научился, что можно не называть — и тогда не сломается. Что может быть что-то в воздухе, но легче, намного легче. Теплый поцелуй в висок. Отрывает от земли. / 2020 — Зачем? — спрашивает Хисын, когда Ёнджун целует его шею, чуть повыше ключиц, на пути между восьмым и двенадцатым этажом. — Просто так. Потому что ты рядом, — мурлычет, — и это приятно. Хисын понимает. Целует уголок улыбчивых губ и мягко сжимает пальцы — на прощание. Они не виделись несколько месяцев и не увидятся, наверное, еще столько же. Это оседает в нем равнодушно. Тошнота нагоняет Хисына через несколько шагов по людному коридору: он подписал контракт, но он все еще недо-Ёнджун. У него нет свободы. Тепло на шее — легче воздуха — пропало вместе с Ёнджуном за дверьми лифта. Хисыну страшно: если когда-нибудь придется поцеловать на прощание Пак Сонхуна, так же умиротворенно все равно — не будет. Свободу нужно заработать. Доказать. Хисын не знает, хватит ли его. // 2022 Все постепенно, неумолимо приходит в норму — ну, как сказать. Когда-то — глупо недавно — обычной жизнью было влететь в Сонхуна всем телом и со смешками целоваться. Сейчас хорошо, когда они могут спокойно передать друг другу воду и поправить руки на тренировке. Все закончилось. «Ничего страшного», говорит он Чонвону. «Ничего страшного», — Чонсону. «Ничего страшного» — менеджеру. Ничего… страшного. Потом Сонхун на автомате кладет ладонь на его талию, придерживая, и от этого становится спокойнее. // 2023 — Просто секс, м? — говорит Сонхун на опережение. — Ну… как раньше. Спотыкается. — Все же просто, да? Они делают вид, что это он убеждает Хисына в дозволенности. Будто Хисын, беззащитно разрумянившийся после банки пива, не окидывал его взглядом сверху вниз и обратно — как он умеет. Не облизывался юрко и дерзко. Просил всем телом: «обрати на меня внимание». Давай сделаем вид, что Чонсон не переговаривается с Джейком неодобрительно. Менеджер не делает шаги в нашу сторону, когда мы ускользаем. Не иди за нами: не догонишь. Хисын вытягивается в тепле от влажных поцелуев по всему телу. Сонхун размеренно касается губами ребер, коленки, вдыхает запах у тазобедренной косточки. «Господи, почему ты такой нежный», воет Хисын внутри. Суставы ломит. Он почти бьется в истерике, Сонхун стопорит его мягким поцелуем в щеку. «Не жалей меня, не сдавайся мне», Хисын требует остервенело и безмолвно. Грубо переворачивает Сонхуна на спину, садится сверху, проезжается своим членом по его, грязно льет сверху на них обоих смазку. Сонхун шипит и больно вдавливает пальцы в бедра. Сильный, красивый. Хисын выдыхает громко, высоко. Облегчение не приходит — становится хуже. // 2025 «Поздравляю с сольником», пишет Хисын перед сном. Ёнджун почему-то звонит ему в ответ. Знакомый голос с гнусавыми смешинками. — Спасибо, мелкий, — кривляется, — спасибо, что написал. На фоне плавно убавляется звук музыки в знакомой акустике. Ёнджун в танцевальной. Естественно. — Да, знаешь, Хисыни, я, наверное, ждал повода перед тобой извиниться. Хисын жмурится. Да он же вообще не в обиде. — В смысле, — продолжает, — я давно хотел сказать… что это было не совсем правильно: как я себя вел, что говорил. С тобой… Ну, ты понимаешь. Ведь у тебя все хорошо? Кость в горле мешает дышать. У него не хорошо. Ёнджун извиняется за то, что Хисын продолжает прямо сейчас. — Я думаю, хён, тогда это было правильно. И для тебя, и для меня, и не нужно извиняться, — и, не зная, как еще дать понять: — Я благодарен тебе. И рад за тебя. — Между нами два года, — издевается, — догонишь? Он хотел бы улыбнуться. — Да. Если бы только в нескольких метрах в недрах чужой комнаты не притаилось его отчаянное сожаление. // 2024 — Сонхун-ни, я посмотрю у тебя свою толстовку? Хисын вдумчиво перебирает его шкаф: очередной крестовый поход в чужие гардеробные по возвращению неосознанно украденных священных мощей Прада и Ив Сен-Лоран. У Сонхуна свербит в голове и напряженном позвоночнике. Он пружинит с кровати, тихо захлопывает дверь и подходит к Хисыну сзади, ближе, ближе. Оставляет небольшое место для отказа. — Хён, — невесомо целует в кончик уха. Хисын бросает на него мимолетный взгляд в отражении зеркальной дверцы, чтобы убедиться, правильно ли понял. Откидывается назад, выгибает податливую шею, прикрывает глаза. Сонхун счастлив. Сейчас, в моменте, он счастлив по-настоящему. Ты мой. Пусть я и могу снова обладать тобой только так — когда ты млеешь, стоит мне погладить твой живот под футболкой, — и только здесь, и только сейчас. Все «но» остались там, за дверью. Кому какое до них теперь дело. У Хисына широкие плечи и худощавое тело — от природы. Вместо тренажерки он выбирает поиграть и поспать. И все равно подтянутый, рельефный на руках и бедрах — все, как Сонхуну нравится. В отражении зеркала он видит разлет ключиц и крышесносную родинку на плече. Целует шею, щекочет ребра. Там, в зазеркалье, Хисын — это тот Хисын, который сказал «я тоже тебя люблю», «навсегда-навсегда». Тот, которого никогда не было здесь. И Сонхун упрямо смотрит в бездушное ненастоящее серебро. Ловит мутный взгляд зеркального Хисына, гладит пальцем приоткрытые влажные губы, прикусывает загривок, косточку плеча, тут же зализывает. Sugar-on-my-tongue, бьется тупой мотивчик в голове. Хисын быстро заводится, все время пытается прижаться, притереться сильнее. Осознает, что делает? Он двигается точно так же, как когда его тело волнами покачивает под музыку, которую ему хочется спеть. Хисын изворачивается, упрашивает целовать себя глубже, стонет прямо в рот и с легким давлением гладит член Сонхуна через ткань. Сонхун хочет его очень — блядь — сильно. Сейчас ему все недостаточно. Хисын ловит его настроение: быстро двигает рукой, лезет, дразнится. С тех пор ему больше нравится, когда Сонхун его берет — как угодно, только забери. Сонхун заметил, он не против. Тугое возбуждение от желания обладать выкручивает почти до боли. Взять под контроль, натянуть поводок. Он никому не обещал быть мягким человеком, он обещал себе наоборот — иначе как побеждать. Хисын в отражении развязно смотрит в ответ. Сонхуну нравится его, до грани возбужденного, ласкать. От этого собственный член течет. Не кончить бы так, в трусы. Он подталкивает Хисына на кровать и кидает рядом смазку. Хисын жмется к нему спиной, пристраивается так, чтобы Сонхун мог толкаться между его ягодиц и бедер. Мало. Хисын удивленно дергается, когда скользкие пальцы гладят вход. — Завтра практика с танцорами, — напоминает через плечо. — Замолчи, — и мягче: — Так нормально. Я не буду, только пальцы. Сонхун вставляет сначала один — так уж и быть — и не может сдержать усмешку от звука судорожного рваного вдоха. Он знает, как ласкать Хисына. Безжалостно проезжаться по простате, еще и еще, потом отпускать и дразнить, заставляя извиваться, сжиматься и отчаянно подаваться назад. Хисын до абсурда чувствительный внутри. И как бы он справлялся без Сонхуна? Он знает, что Хисыну от этого даже досадно, — и тот красноречиво заламывает брови. Неконтролируемо зависит от каждого движения Сонхуна. Мой, мой, мой. — Держись, — легко нажимает на поясницу. Хисын понимает, с готовностью упирается напряженными руками в кровать, и Сонхун резко вгоняет пальцы и больше не дразнит. Свободной рукой так же быстро дрочит себе. Смеется, когда выбивает для себя неожиданный громкий стон — эта хисыновская манера придыхания в конце пропетой строки. Точно такая же. — Похуй, — радостно успокаивает, когда Хисын стыдливо жмется лбом в одеяло. Кто-нибудь наверняка услышал. И хорошо. Мой. // Сонхун не хочет бесплодных надежд. Он убеждает себя, что не верит в искренность Хисына. Просто было удобно выпустить юную потребность во влюбленности в кого-то из соседней комнаты. Избежать утомительных тайных встреч в отеле раз в два месяца — в лучшем случае. Повезет, если из одного агентства. Отправлять друг другу фотки и бесконечные слова вместо того, чтобы почти каждое утро прижиматься щекой к сонной макушке в машине по дороге в компанию. Не верить в искренность Хисына обиднее, но надеяться — неправильно. Признай свои ошибки, чтобы не повторять их. Ошибкой было влюбиться в Хисына окончательно, когда на изматывающем псевдореалити он с силой притягивал к себе смущенного Сонхуна, маскируя все под дружескую игривость. — Я тебе просто так своего Сонхунни не отдам, — сказал Хисын смеясь. Это прозвучало так глупо и неестественно. Открыто, как признание. Сону по-доброму фыркнул. — Значит, я твой? — спросил Сонхун позже в слепом углу, низко склоняясь к Хисыну — тот упирался затылком о его бедро. — А чей же еще? — эта его милая, озорная улыбка. Больше Хисын ничего не сказал — вслух. Пауза в два такта, три. — У меня нет симпатии к Сону, — вырвалось на чужое теплое молчание. — И вообще… — Ну и хорошо. // 2025 Истощение силится пропорционально количеству дней без Сонхуна. Он рядом — в самолёте, машине, местном ресторане, на сцене, за ней, под ней. И его нет — даже на кончиках пальцев. Хисын падает на стерильную белоснежную кровать американского отеля. Болят ноги, сводит спину, режет глаза, легкая мигрень надоедливо бьет по черепу. После душа холодно. Неприятный, чуть ли не больничный свет. Хисын вырубает его во всем номере одним щелчком и прячется в одеяло. Без каких-либо ожиданий открывает какао — просто рябящий шум. Общий чат — ничего интересного — на автомате профиль Сонхуна — переписка — пустое ничто, которое измеряется уже не днями, а неделями. Никто не проводит горячей ладонью по позвоночнику. Он омертвело крошится. Нестерпимо хочется домой. Вынужденная жертва возвращению — несколько исчезнувших часов, — и ноябрь ближе. Хисын немножко его боится. Слишком темно, слишком промозгло. Возможно, первый снег. Он видится с друзьями. Старается чаще пересекаться в офисе с другими. По четыре раза в неделю звонит брату. Еще по пути день рождения. Хисыну нравятся дни рождения. (Если вычесть обязательный лайв с дурацким фоном и тортом, который он едва попробует, хотя, конечно, даже приятно). Сонхун пишет ему личное «с др» где-то в середине дня — уже после того, как они поздравили его всей командой с утра. Ладно. Хисын в полном порядке. — С тобой все нормально? — доверительно спрашивает менеджер. Это не то чтобы его прямая работа — внутренние переживания. Он больше по верным таймингам и жизнеспособности. Но они близки. — Не очень. В последнее время мало что получается. Звукозапись занимает больше времени, чем позволительно для его самооценки, тело не поддается — иногда даже на сцене. — Но ничего критичного. — Чем тебе помочь? — спрашивает с искренней заботой. «Я люблю тебя, хён. Люблю как…» Верни меня в эти слова. Я сам от них отказался, но верни меня в них, их — мне. — Давай закажем еды. Его надо отпустить. Хисын смотрит со стороны. Сонхун с улыбкой переговаривается с Джейком, обсуждает с Рики японское произношение, дразнит Сону (как Йеджи с ним в одном доме столько лет жила?), и чем он ближе — Хисын чувствует его запах — тем крепче одиночество сжимает горло. Отпустить что? Чонвон передает Сонхуну через стол соус, и Хисын на автомате хочет перехватить и помочь — он сидит ровно посередине. Сонхун приподнимается и поспешно забирает бутылочку из рук Чонвона. Не заметил. Всё-может-быть-без-меня. Хисын достает ее осознанно: перерывает ящик, находит в глубине. Застиранная толстовка на молнии, с порванным уголком у ладони, уже не такая огромная ему: вырос. Хисын забрал ее далеким, таким же выцветшим прохладным вечером у Сонхуна, накинул тогда на голое тело. Он прячет глаза под капюшон, пальцы — в рукава, сворачивается на кровати. Почти касается лбом коленей. Здесь тепло. // 2025 Сонхун намеренно отстраняется, и у него ломка. Как в первое время без углеводов. Как в страшилках про наркотики. Что-то отчаявшееся раздирает грудь изнутри: пусти меня к нему. Ну, нет. Прекрати. — Ты издеваешься над собой, — повторяет ему Джейк с момента, как Сонхун ему доверился. Но Джейк не говорит «потому что он тебя не любит». Не говорит «это безнадежно». Не говорит «забей на него». Бесит. Хисын — сложнее, чем подниматься после падения на льду. Труднее, чем просыпаться в четыре утра. Тоскливее, чем одиночество в детстве. Хисын — драгоценнее, чем первая победа. Хисын — проигрыш, который разбил его в колючую ледяную крошку. «Хи-» — мягкое, щекочущее. «-сын» — перекрывающее трахею, как мычащий стон. И не могу сказать, что не могу жить без тебя — поскольку я живу. Разве так можно? // 2025 Мягкое, беспрерывное гудение электронной музыки, окружающий шелест разговоров. Заполняют мастерскую над звукозаписывающей студией. Сонхун смотрит чуть издалека. Его взгляд выталкивает, как очередную волну, на вязкий песчаный берег — Хисын. Позади — угасающий закат. Лучи жертвенно погибают, мягко очерчивая алтарь его гибкого тела. Излом кадыка, мягкая линия переносицы, спуск плеч — и прямо вдоль рук, изгиб от арки между ключиц — в сторону — до бедра. Он переговаривается с красивой девушкой, иногда чуть вздергивает губу — обворожительный. Склоняется, кивает и вдруг — разговор обрывается — ведет головой в бит. Это Ичон перехватывает кроссфейдеры и ручки. Хисын — прикрытые глаза и улыбка, контролируемая проникающими в грудную клетку басами. Он изгибается под вайб музыки: смещаются только линии, очерчивающие его тело, упругие, неразрывные. Мечтательно ведет пальцами — оглаживает призрачные гладкие клавиши. Сонхун хочет подставить под них лицо. Сумеречный синий ласкает шею Хисына, и Сонхун захлебывается. Он такой красивый, мой мальчик. Невозможно. Легкие тяжелеют. Зачем пытаться бежать? Я люблю тебя, это — вечность. Потому что мне было всего восемнадцать, или потому что это волшебство, на жилах которого существует мир, или потому что когда-то падал первый мокрый снег. Мне больно. Я сбиваю колени и костяшки в кровь, пытаясь добраться до тебя там, под толщей льда. Вижу твои расплывающиеся черты под белыми прожилками. Истинная красота — в том, как я люблю тебя. Прятаться от тебя бессмысленно. Я твой — и зачем мне от этого отказываться? Без любви к тебе меня нет. Даже если мне до тебя никогда больше не дотронуться. Успокоение стекает по венам. Хисын снова улыбается девушке рядом, кому-то — приветственно машет, греет спиной оконное стекло. Сонхун не ревнует. Почему? Это странно. Привычного страха, что если не с ним — то с кем-то другим, — нет. Сонхун озадаченно оглядывает все вокруг Хисына. Что не так? Что в тебе сейчас не так, что изменилось? Почему то, что всегда рвется к тебе, не бьется в агонии, а мурлычет довольно, медленно? Хисын небрежно перебирает пальцами кончик рукава. Дыхание сбивается, как от удара. Старый, изорванный у ладони — Сонхун помнит это место. Сам неаккуратно зацепил о лезвие коньков. Там, где ткань рванулась, — он поцеловал. Это уже потом. Шагнуть, схватить. Проверить, что это действительно — его. Горло пережимает — не двинуться. Заедает молния — раздражало. Разошлась строчка — и затонула в графитовой толще. Моя. Старая толстовка собственнически обнимает Хисына поверх прадовской майки. Как будто всё ещё. Как будто всегда. Почему. Почему ты в ней. Хисын. Сонхун не отводит взгляд, когда на него смотрят в ответ. Твою мать. // 2025 Сону и менеджер выходят ниже. Они доезжают вдвоем в холодном металлическом пространстве лифта. Хисын тупо замирает посреди кухни. — Сонхун. Спрашивает взглядом — «что?» За его спиной гаснет автоматический свет над входной дверью. Хисын не знает — что. Просто не исчезай в своей комнате. Смотри на меня, пока я не расплавлюсь и не разольюсь всполохами по твоей радужке. Я больше не могу без тебя. — Ты все еще… — скажи, скажи, скажи, бьется судорожно в сердце, — все еще — мой? Безнадежно. Дыхание срывает, когда Сонхун вжимается в него, обхватывает ладонями лицо и настойчиво, горячо целует: лижет, прикусывает губу и тут же толкается языком в рот на выдохе. Хисына пробирает дрожью, и чувствительность выкручивает на максимум. Выжигает, как солнцем, везде, где Сонхун его касается — пальцами по живому и через ткань. Сонхун, обнаженный, такой красивый, выточенный, идеальный, возвышается над ним и разводит руками его колени. Протягивает руку — «дай подушку». Хисын с готовностью приподнимает бедра. На животе липко. Металлические зубчики молнии раскрытой как на прозекторском столе толстовки задевают сосок, и Хисын выгибается и несдержанно стонет. — Тугой, — тихо говорит Сонхун, оглаживая сжатое кольцо входа. — Я соскучился. Слегка надавливает головкой. Не проникает — выдразнивает до жалкого хныканья. Хисын слишком слаб сегодня. Он тянется к собственному члену, проезжается ладонью один раз — Сонхун перехватывает его руку, нежно целует пальцы и косточку запястья. И — резко сдавливает и толкается. Член растягивает Хисына, и он почти воет от наслаждения. Сонхун горячо гладит от шеи до живота, чуть надавливает, пробирается под полы толстовки, оставляет следы пальцев на ребрах. — Почему? — хриплый вопрос на грани слышимости. Он ведет по выцветшей ткани, чуть сжимает. Хисын понимает вопрос. «Какой смысл защищаться?», думает Хисын вслед за аккуратным поцелуем на вздернутой коленке. Сонхун ждёт и не дает забыться. — Хочу быть твоим, — признается. Резкий толчок — Хисын вскрикивает. — Повтори. Еще. — Твоим… Член толкается в мягкую стенку внутри. — Повтори. — Сонхун, я— Еще. Невыносимо. Сонхун крепко сжимает бедра, вбивается сильно и резко. Не быстро, но каждый раз Хисына будто вмазывает эйфоретиком прямо в пах. Он не то чтобы плачет, но перед глазами мутная пелена. Хисын смаргивает ее и видит, насколько Сонхун безоружен перед ним. Господи, скажи, что это не только из-за тела. Сонхуна срывает: склоняется, упираясь рукой рядом, облизывает линию челюсти и целует, глубоко. Становится быстрее, становится ближе. Ведет укусами по сгибу между шеей и плечом. Хисына безжалостно мажет по сбитой простыни. Толстовка неприятно сминается на спине, жарко. Он пытается из нее вылезти. — Нет, — Сонхун резко давит ладонью на грудь. — Будь в ней. Хисын сдается. Бесстыдно приоткрывает рот, вымаливая еще поцелуев, на которые сам еле может отвечать. Выпрашивает прикосновений. Лихорадочно выгибается и подается навстречу — как еще тебе показать, что я принадлежу тебе? Дай мне знать, если ничего не изменилось. Дай мне знать, если я правильно понимаю. Дай мне знать, если это — «люблю». Мольбы вырываются только надрывными стонами. — Что с тобой? — тихо спрашивает Сонхун, замедляясь. Пальцами по волосам — убирает со взмокшего лба. Нет, нет, нет. Не останавливайся. — Хисын. — Ты не ответил, — он обхватывает шею Сонхуна, слепо гладит большими пальцами косточки челюсти, отчаянно пытается зацепиться за черты любимого лица. — Но я все равно буду верить во что хочу. Пожалуйста, еще. Мой Сонхунни. Сонхун останавливается совсем, замирает. Хисын скулит. — Твой, — мажет губами по виску. — Всегда был. Хисын почти смеется. Правда-правда? Наконец-то, наконец-то, наконец-то — Сонхун вбивается в него с силой. Безжалостно вытрахивает все сомнения и страхи. Продолжает, даже когда Хисына выкручивает жестоким оргазмом — без рук. Невыносимо — каким-то новым видом боли, и Хисын на инстинкте пытается свести ноги. Но Сонхун слишком: твердый, сильный, эгоистичный сейчас. Настоящий, мой. Хисын скулит и покорно принимает. Выбора нет. Люблю как в люблю.