Сквозь слёзы и крики толпы

Ссориться с Феликсом изначально казалось неправильным. Не то, что прям неправильным, просто странным. Кричать друг на друга, говорить обидные слова, прыгая с корейского на английский, что срываются в порыве эмоций быстрее, чем успеваешь их сдержать. С Феликсом это казалось ненужным, совсем неуместным, потому что этот маленький ангел всегда старался решить всё сразу и мирно — спокойными разговорами, без повышения тона и ругани. Ссориться с Феликсом правда казалось неправильным. Особенно для Чана. Однако это случилось, и Бан правда уже не может вспомнить из-за чего. Это глупо, потому что не разговаривать второй день — кажется слишком. Сколько бы Чан раньше не ругался с Джисоном, с Сынмином, с Чанбином, да со всеми в общем-то, сколько бы они не игнорировали друг друга тогда, в прошлом, с Ёнбоком ни разу не было подобного. Но сейчас, когда на тренировке Ли в его сторону даже не смотрит, даже слова не говорит, хотя видно, что хочет, что разрывается тоже то ли от боли, то ли от обиды на какую-то глупость, Чан думает о том, как они докатились до этого. Ведь они с Феликсом буквально душа в душу. И живут, и работают и вообще странно открывать с утра глаза, когда тебя не будят короткие чмоки, покрывающие лицо, странно не видеть веснушек так близко, потому что младший ближе, чем на метр не подходит, странно не приходить к нему в общагу уже второй день, чтобы вместе заснуть и вместе проснуться. Чан спит один уже вторую ночь, и в собственной постели так холодно и так одиноко, что хочется на стену лезть. Да и сном это назвать сложно, на самом деле, потому что когда во сне появляется только Феликс, который то плачет, то кричит, то уходит куда-то далеко-далеко, что догнать невозможно, остаётся только открыть ноутбук и начать работать, лишь бы в очередной раз не видеть родное, искажённое печалью лицо. Бан не знает, как чувствует себя младший. Правда не знает, потому что тот выглядит как всегда: с Ханом смеётся, обнимает Хёнджина, дразнит Чанбина. С виду всё как всегда, вот только Чонин проболтался, что тот дома из комнаты почти не выходит, а по ночам сквозь тонкие стены слышны его редкие тихие всхлипы. Чан бы утешил, правда: прижал к себе как обычно, поцеловал, прошептал что-нибудь мягкое и тихое, но точно действующее, однако стоит лишь подойти слишком близко — Ли убегает, не дав даже слова сказать. Больно осознавать, что любимый человек страдает из-за тебя. Бан уверен, что они оба виноваты. Кто-то начал, кто-то сказал что-то слишком резкое, неуместное, а дальше понеслось. Возможно, они просто слишком устали, ведь в последнее время много работы: начинается тур — сегодня отыграли первый концерт — но при этом всё ещё остаются написание песен, записи, репетиции и много всего, что выматывает до дрожащих ног и ваты в голове. В последнее время Чан часто зависал в студии, что не нравилось Феликсу. А Феликс пытался придерживаться диеты, которая выглядела больше как способ убийства, что не нравилось Чану. Слово за слово и вот второй день приходится засыпать одному. На самом деле, сложно даже не то, что Ли игнорирует его. Чан, вроде как, и сам обижается, хотя это очень глупо, ведь наговорил не меньше. Однако, всё равно очень сложно не отправлять смешные стикеры и мемы на английском, сложно не писать привычное: «Доброе утро, лучик», сложно слышать красивый глубокий смех, адресованный не ему, как и видеть улыбки, которыми младший одаривает всех, кроме Бана. Не то, чтобы они с Феликсом никогда не ругались. Ругались, ещё как, только предпочитали сразу решать всё, потому что молчать казалось намного, намного больнее. На самом деле, тогда всё было проще, потому что они не были парой, не были теми, кто сейчас так искренне заботится друг о друге. Чан правда всегда считал, что отношения требуют времени и усилий, поэтому, как только они стали друг для друга больше, чем друзьями или братьями, он старался вкладывать в них так много, как был способен. Однако, с их работой, с графиком и другими обстоятельствами это было довольно сложно, что в конечном итоге привело к тому, что они имеют сейчас. Наверное, им просто нужно было вовремя говорить о том, что их беспокоит. Этим вечером Чан снова задерживается в студии. Работа не идёт уже несколько часов, однако парень всё равно не спешит идти домой, просто потому, что снова не сможет уснуть. Завтра снова концерт и ему не мешало бы поспать хотя бы пару жалких часов, чтобы просто не свалиться в обморок, однако множество глупых, абсолютно бесполезных, но таких навязчивых мыслей не дадут ему даже сомнкнуть глаз. Он пробует работать снова и снова, просматривая звуковые дорожки на экране ноутбука, однако в голове сплошная каша, что сильно раздражает, даже немного злит. Хочется лечь, но диван слишком неудобный, когда лежишь на нём в одиночку, однако идеально подходит, чтобы трахать Феликса до сорванного голоса. Парадокс. До боли в костях хочется в родные объятия, чтобы чужой веснушчатый нос зарылся в шею, чтобы звёздочки перед глазами, губы на губах, маленькие ладони вокруг талии и Ли — любимый и солнечный, такой тёплый — рядом. Чан вдруг очень хочет его увидеть. Дверь в чужое общежитие ему открывает Минхо. Смотрит внимательно, будто сканируя, а потом просто закатывает глаза, с тихим фырканьем пуская на порог. Бросает напоследок что-то вроде: «Дураки влюблённые», и уходит, больше не оборачиваясь, но почему-то в комнату Сынмина, собственную игнорируя полностью. Конечно, мемберы знают. Сложно не заметить, когда те, кто обычно вешается друг на друга, вдруг перестают даже говорить. Но они не пытаются лезть, не спрашивают, не стараются разговорить — они просто наблюдают, хотя невооружённым глазом видно, что обоим больно. Но Чан правда благодарен, потому что одно дело пытаться помирить друзей, которые поцапались из-за ерунды, а другое — лезть в чужие отношения, в чужой маленький мир, в котором свои законы и порядки. Мемберы, вроде, очень хорошо понимают это, поэтому не спрашивают — лишь ненавязчиво утешают, вроде того, что хлопают по спине поддерживающе или обнимают некрепко, улыбаясь так, что хочется улыбнуться в ответ. Прежде, чем зайти в комнату Ли, Чан несколько минут стоит под дверью, вслушиваясь. Он не уверен, спит ли младший, но правда лучше бы спал, потому тогда бы не пришлось объяснять цель визита, которой, собственно, даже нет. По ту сторону двери не слышно ни шороха, поэтому Бан, сделав глубокий вздох, просто нажимает на ручку, наконец попадая внутрь. Здесь всё так же, как было два дня назад, когда Чан был тут в последний раз, но на секунду кажется, что он не был здесь слишком долго. Сумрачно, шторы задёрнуты, немного прохладно, электронные часы на столе показывают первый час ночи, тусклым светом помогая разглядеть фигуру младшего на кровати. Тот завёрнут в одеяло почти полностью, с головой даже, словно в коконе находится, а Чан знает, что Ли спит так только тогда, когда чувствует себя слишком одиноко. Так теплее, безопаснее что-ли, а из-под одеяла вместе с маленьким носиком выглядывает едва заметно и мягкая игрушка белого щенка, которую Бан когда-то подарил парню, и которую тот сейчас крепко обнимает. Во сне Феликс выглядит как ангел. Он всегда так выглядит, вообще-то, но сейчас, когда ресницы слегка трепещут, розовые губы надуты немного, и даже в темноте Бан видит его веснушки, что спустя столько времени кажутся особенно потрясающими, Чан просто не может описать, насколько тот красив. Смотреть за тем, как спит Ёнбок стало для старшего одним из любимых занятий по утрам. И он правда не знает, как обходился без этого два дня. Бан правда очень любит его, поэтому сейчас, несмотря на обиду и остатки злости, оставляет мягкий, такой трепетный поцелуй на чужом виске. Чан присаживается на пол прямо возле кровати младшего, опираясь на неё спиной, и просто смотрит в тёмную пустоту перед собой, кажется, бесконечно долго, думая ни о чём. Вопрос, как они дошли до этого, как докатились до того, что выбрали игнорировать друг друга вместо того, чтобы решить проблему, всё бьётся в голове, но не находит ответа. Феликс ворочается, лицом отворачиваясь к стене, и Бан вдруг с болью думает, что даже во сне тот не хочет видеть его. Парень хочет уйти, потому что глупо сидеть здесь когда в общежитии есть удобная кровать, однако всё не двигается с места, пока часы отсчитывают минуты. Пол твёрдый и прохладный, поза совсем неудобная — прижатые к груди колени, опущенная на них голова — однако это не мешает Чану задремать, почти не чувствуя того холода, что клубится где-то в сердце. Кажется, он действительно уснул, потому что когда Бан в следующих раз открывает глаза, шторы уже распахнуты, а из окна льётся солнечный свет. Тело ноет, голова тоже, шея вообще умирает похоже, а глаза открываются с таким трудом, что хоть скотчем веки приклеивай. Однако он не чувствует холода, запоздало понимая, что на плечи накинуто одеяло, которым ночью укрывался Феликс. Самого Ли в комнате нет, а когда открывается дверь, то заходит Чонин, руша все надежды одним своим лисьим взглядом, и с тихим смешком оповещает о том, что Бану бы в душ и переодеться. А потом младший говорит который час, и Чан исчезает так быстро, что не понятно, был ли он тут вообще. Бан не видит Феликса до самого момента, когда они приезжают на концертную площадку. Сначала он мечется по общежитию, собираясь так быстро, как может, а потом едет в машине вместе с Хёнджином, Чанбином и Ханом, успев немного подремать по дороге. Ли не пишет ничего, не звонит ожидаемо, а Чан пока не хочет навязываться, довольный хотя бы тем, что младший не дал ему замёрзнуть на полу. Наверное, он очень удивился, увидев спящего старшего утром, но, конечно сейчас не подаёт виду. Хочется сказать хотя бы «спасибо», однако на прогоне Феликс тоже молчалив, даже не смотрит в открытую, лишь стреляет взволнованно как-то глазами, когда думает, что Бан не видит. Наверное переживает, видя, как тот морщится, когда двигает всё ещё ноющей шеей. Руки чешутся коснуться привычно, размять, переходя после на плечи, лопатки, затылок, и напоследок поцеловать во все особенно болючие места, однако парень просто сидит как можно дальше от Чана в комнате ожидания, наблюдая, как тот впервые за день ест. Концерт начинается как-то слишком скоро. Всё как и вчера: крики фанатов, танцы, голоса мемберов, шутки, смех. Парни поют, стэй подпевают. Они правда так сильно скучали по этому. Всё это кажется таким нереальным, таким забытым, потому что карантин не щадил никого, особенно артистов. Было сложно, было тяжело, однако это стоило того, чтобы сейчас оказаться здесь. Чан сам не замечает, как едва-едва сдерживает эмоции. Они плачут почти все — кто-то показывая это, кто-то тихо, в душе. Это слёзы радости и облегчения, слёзы, которые вырываются наружу сами собой и сдержать их просто нет сил. Однако от этого так легко становится сразу, даже дышать легче, и Чан просто смотрит на то, как плачет Сынмин, как Чанбин едва сдерживает слёзы, как улыбается Чонин, в глазах которого блестит влага. Он смотрит, каким спокойным выглядит Минхо, точно зная, что внутри он тоже плачет, просто тихо, не для всех, как Хёнджин украдкой вытирает влагу с щёк на пару с Джисоном. И как заливается слезами Феликс. То, что во время речи они оказываются рядом — случайность. Кто-то из парней говорит, пока фанаты слушают, затаив дыхание, а Бан может слышать только то, как тихо рядом всхлипывает Ли. Младшего трясёт, он хватается за Чана будто на автомате, будто совсем не понимая, кто стоит рядом, хотя, возможно его настолько накрыло, что сейчас это не важно. Бан видит, как парень пытается держать себя в руках, но слишком быстро сдаётся, немного наклоняясь, потому что наверняка чувствует сильную боль где-то в сердце, стараясь не показывать её никому, что, впрочем, получается откровенно плохо. Он теребит пальцы руки, которой обнимает Чана за плечо, явно сильно нервничая, а после просто сжимает в кулак его майку, будто всё ещё пытаясь хоть немного прийти в себя, пока закрывает глаза запястьем, отчего косточка на сгибе выделяется только сильнее. А Бан просто обнимает его за талию, пытаясь подбодрить хоть как-то, однако этого очень, просто катастрофически мало прямо сейчас. Это действительно очень сложно, и Чан терпит ещё несколько секунд, но потом всё же не выдерживает — закрывает его собой, крепко обнимая дрожащее тело. Кажется, Феликс испускает тихий стон облегчения, хотя Бан не уверен, что правильно услышал за его всхлипами. Младший жмётся к нему ближе, просто потому, что наконец чувствует родное тепло, наконец может обнять, быть настолько близко, что их не разделяют даже сантиметры. Это должно успокаивать, однако он плачет только сильнее, чувствуя подступающую истерику, ведь все эти дни так сильно злился на Чана и одновременно так скучал по нему, что сейчас всё это смешивается во что-то одно — огромное и непонятное, но такое большое, что невозможно сдерживать. Чан чувствует, как у самого наворачиваются слёзы. Потому что всё это — ссора, избегание, боль — всё это было так глупо, так по-детски, что сейчас даже смешно. Феликс, его маленький, любимый, чувствительный Феликс плакал по ночам, терзался и страдал просто потому, что они даже не приняли попытку хоть как-то всё обсудить. Бан тоже страдал, потому что очень сложно быть рядом с тем, кого до безумия любишь, и не иметь возможности даже прикоснуться. Такая глупость. — Прости меня… — шепчет Чан совсем тихо, чтобы услышал только младший — прости меня, Феликс… Мне так жаль, лучик, прости… — Нет, это ты… ты прости — задыхается с слезах тот, пытаясь прижаться ещё ближе. Кажется, его уже не волнуют ни фанаты, ни мемберы — ему просто нужен Чан. — Т-ш-ш, всё хорошо — Бан жмурится болезненно, еле сдерживая слёзы — всё хорошо, Ликс, я здесь. Я держу тебя. Больше Чан старается не отходить от него. Обнимает, когда можно, чтобы лишнего внимания не привлечь, шепчет что-то утешающее, улыбается, пытаясь приободрить. И Ли вроде как даже успокаивается ненадолго — поёт свои партии ровно, не сбиваясь, бегает по сцене, прыгает с остальными. И всё вроде бы хорошо, но стоит заглянуть в его глаза при очередном игривом объятии, как Бан почти задыхается в тем эмоциях, что видит там. Это уже не что-то болезненное или злое, однако всё ещё нечто печальное, разбитое даже, отчего становится как-то не по себе. — Поговорим дома, хорошо? — говорит Чан на самое ухо, стараясь перекричать музыку. Феликс лишь кивает, улыбаясь как-то натянуто. Концерт заканчивается как-то слишком быстро, будто кто-то нажал на кнопку перемотки. Парни прощаются привычно, кланяются, держась за руки, и скрываются за сценой, где тут же начинают хвалить друг друга, возбуждённо шуметь и смеяться. Стафф помогает им снять наушники, при этом не запутавшись в проводах. Чан только успевает отдать свои, как Феликс налетает на него, чуть не сбив с ног, и утыкается привычно носом в шею, обнимая крепко-крепко и снова всхлипывая. — Лучик… — шепчет Бан тихо, обнимая так же крепко-крепко, потому что действительно очень сильно скучал — прости меня… — Я тебя люблю… — раздается влажное, немного хриплое и какое-то отчаянное в ответ, отчего внутри всё сжимается — я так сильно скучал, Чанни… — Знаю, Феликс. Я тоже очень скучал. Они возвращаются домой в одной машине, и младший без уговоров идёт в общежитие Бана. Они принимают душ, едят, заказав доставку курочки только на двоих, а потом закрываются в комнате старшего и долго говорят обо всём, что случилось в последнее время: о постоянной занятости, о глупой ссоре, о терпении и чувствах друг к другу. А потом целуются — долго и чувственно, валяясь на кровати в таких нужных объятиях друг друга, шепча что-то нежное и любовное и тихо хихикая, после снова целуясь. Оба так счастливы, что наконец засыпают не одни.