Auðumbla

      — Вот уродец, скажи? — шепнул мужской голос.       — Да не!       — Милый!       — Весь в Бьорни! — нестройным хором возразили девушки. Все трое утютюкали над свертком.       — Я про мужика, — уточнил первый голос.       — Светленький, с бородой, при мече. Вон, смотри, — теперь голос женский, взрослый, — одежда крашеная, смотри, плотно.       Женщина рассматривала верхнюю рубаху, лежащую на кровати.        — Даже вышивка по рукавам, что тебе еще надо?       — Мы же про него ничего не слышали! Кто он, чей сын, какой выкуп заплатит?       — Проснется, спроси, — проворчал еще кто-то, мужчина.       — Вы еще громче, — зевок, — не можете? — возмутился знакомый голос. А, это Бьорн.       Снилось Аскеладду тогда, как он лежал почему-то в телеге. Телега покачивалась. А над его головой сидели то ли рыбы, то ли змеи, и шевелили ртами. Наверно, к дождю. Бьорново сновидчество заражает. На хутор к его семье они ехали на телеге, по весенней жидкой грязи, потом шли пешком, вот и укачало.       В путь тронулись до рассвета. Аскеладд зевал и ежился, пряча шею и уши в плащ, потом натянул шапку. Бьорн шёл рядом, как барышня на рынке, но в его корзинке лежала не курица. Он, только день стал длиннее, собрал простыней и прочего меха, починил короб, чтобы дно не провалилось, положил туда тряпок на манер гнезда и вышел пару раз на улицу с ребенком в нем. Лучше, чем нести на руках — можно уйти дальше. Бьорн рвался домой.       Серое небо, белая земля, огрызки леса и черные проталины. Датская земля в первую оттепель жалка. Будто и нет того величия, что наступало с зимними ночами. Но просыпаться рано. Солнце еще поднимет их всех, выгонит сушить перины и пахать-сеять.       Добрались следующим утром. Бьорн пошел к нужному дому, постучал, потом долго говорил с тем, кто открыл дверь. Аскеладд зевал и держал корзинку, немного раскачивался туда-сюда. Со стороны и не понять, что трезв. За долгую зиму он понял, что ребенок у них не большой вождь будет, а мореход. Без тряски не спал. Или Бьорн к троллям бегал, а ребенок так скучал по камнепадам.       Бьорн на крыльце уговорил хозяина молчать. Хозяин — рыжий — зевал и ежился не меньше утренних гостей. Потом он посмотрел на Аскеладда, сощурился, смерил взглядом и позвал рукой в дом.       — Брат, старший, — шепнул Бьорн.       Так Аскеладду постелили на кровати Райне Косого и Ингрид Суровой.       

***

      Хозяйская кровать огорожена пологом. Аскеладд зевнул. Под ухом стучало сердце. Наконец-то Бьорн спал. Не сидел днями и ночами с ребенком на руках, тупым взглядом сверля огонь и стенку. Одеяло у Косого, что ли, волшебное. Почему их обоих так прибило в сон?       В комнате душно. Аскеладд вытащил руку из-под одеяла, но дальше не смог. Тяже-е-елое. Под таким спать и спать.       Перед носом светилась щель в пологе. И там кто-то сидел. Аскеладд не успел рассмотреть спальный угол. Да и сейчас не сильно видел — так, очертания стола и лавок, тёмные громады сундуков. Прислушаться — стук костяшек в счетах, бормотание. Косой что-то считал и писал. Значит, грамотный. Понятно, кому земли достанутся. Понятно, кому из двух братьев наследник нужен. Слышался ритмичный топот. Косой, если присмотреться, положил ребенка на колено, держал свободной рукой и укачивал, как мог.       У них с Бьорном родство на лице: скулы те же, длинный нос, лоб. Они с Бьорном — братья дуб и ясень. Косой нежнее, стройный. И кожа белее, шея тоньше, вся в веснушках. Аскеладд спросонья ткнулся взглядом, пока на пороге ждал. Еще и глаза коровьи, длинные ресницы. Один косит. Аскеладд поднял глаза на Бьорна, потом снова через щель взглянул на силуэт и подумал: «Правильного брата выбрал».       — Красивый он, да, — заметил Бьорн вполголоса, делая пробужденный вздох.       Аскеладд аж под одеялом похолодел, но сразу согрелся. Бьорн провел ему по бокам до плеч ладонями.       — Брат твой?       — Ты кого-то еще видишь?       — Дитенка смутно, — Аскеладд прищурился, — его запеленали, не понять, полено или твой.       Бьорн хрипнул. Он так смеялся в засаде.       — Но я не шучу, брат мой тебе понравился.       — Он на тебя похож.       — Да я не про это. Как-то в жизни получается, что когда в роду рыжие, а один из родителей светлый, дети в рыжую масть идут. Ребенок будет, — Бьорн нахмурился, сделав ударение на "будет", — похож на моего брата.       В глазах Бьорна еще теплился сон: не страшный, не про троллей, не про воронов на мачтах и бортах, не про голодных волков. Спал бы дальше, а то спросонья и про семейные вопросы.       — Так вот, чего ты перед дитенком пальцем водил, — усмехнулся Аскеладд.       — И это тоже, — Бьорн отвел глаза. Наверное, эта беда — больная тема.       — Но обычно косой глаз вылезает позже. Если он правда похож на моего брата… Если захочет ходить в набеги, его ни в одну банду не возьмут.       В их банде, конечно, встречались одноглазые. Но эти одноглазые или больше сезона не держались, или воевали так, будто у них еще пара запасных глаз в сундуке спрятана. Ребенку такое счастье не грозит. По пути Аскеладд приметил пастбища и слышал блеяние овец. Хозяйству нужен владелец.       — Мы-то его точно не возьмем, — пробурчал Аскеладд.       — Угу, — кивнул Бьорн, прикрывая глаза.       Подремать ему не дали. За пологом заворчал ребенок. Косой воскликнул как можно тише, отложил счеты и теперь тискал наследника в обе руки. Он стал тянуть что-то простое, акал и окал. Бьорн на голос ребенка почти поднялся, но Аскеладд надавил ему на грудь.       — Лежи. Пусть учится. Дите теперь не твоя забота.       А сам вспомнил, как качал ребенка, ходил с ним кругами по комнате, тряс и рычал «тебя унесут волки», пока Бьорн дышал на улице или просто спал. Ребенок хлопал глазами и висел, как кот, совсем не боялся.       «Ну и дурень», — думал Аскеладд и списывал бесстрашие на кровь Бьорна.       — Как придет время кормить, позовем брата, он с тебя сцедит. Или пусть сам кормит, — Аскеладд почти урча спустил руки на талию Бьорна, огладил его крепкий зад.       И представил, как рыжий брат прикладывает дитенка к тощей веснушчатой груди и корчится. Бьорн говорил, они с братом между ног одинаковы. Но брат себе с первого зуба застолбил жену в хороводе.       — Уже время пришло, — Бьорн сморщился, — у меня грудь болит, как у коровы.       У Аскеладда внутри сжался теплый узел. А Бьорн поднял бровь, когда почувствовал вставший член бедром:       — Всё ясно.       — Чш, — шикнул Аскеладд и нахмурился, — не пугай брата.       А сам развязал узел на рубахе Бьорна и откинул ворот, чтобы оголить пухлый сосок.       Вряд ли служанка старого ярла ждала, что Аскеладд, почётный гость, будет донимать её вопросом «как женщины кормят грудью».       Аскеладд один раз задержался в доме после ужина. Водил полупустым рогом перед носом, смотрел, не моргая, как там бултыхается вино. Уже разошлись. Даже ярл удалился в свой угол. От дома ярла и общих обедов Бьорн теперь шарахался, как от огня. После родов, когда он чуть зажил, уже вставал и даже перестал быть бледным, на таком обеде шум и гам заткнул детский плач. Из зала рванули двое: служанка, кормить чадо, и Бьорн. У него пошло молоко. Он еще притворился на улице, что его кусок плохо просолился, и кашлял, как купец с морской болезнью.       Аскеладд допил вино и положил рог на стол, встал из-за стола. Мимо шмыгнула служанка. Она взяла из-под его рук приборы и улыбнулась-раскланялась — та служанка, что выбежала на плач. У неё в волосах была вплетена серебряная заколка — может ярл и стар, но это ему любовничать не мешало. Шмыгнула в свой женский угол с утварью, Аскеладд за ней. А в углу и ребенок, и ребенок постарше, нянчит. Аскеладд ходил за служанкой следом, пока она прибиралась, стоял над душой, пока она шкрябала тарелки. Настроение веселое, подали вкусное пиво за обедом. Он бы до вечера так гуськом бегал — уже служанка взмолилась. Она рассказала, как устроен женский сарафан, как кормит своего сына — лишь бы Аскеладд не ходил по пятам. К Бьорну он вернулся довольный, как подоенный козел.       Рубаху с молочными пятнами пустили под нож. Ей распороли ворот, закрепили нити, чтобы совсем не расползлась, и пришили завязки, чтобы прикладывать мальца к груди. Пришлось Бьорну на время поездки сменить привычный гамбезон на длинную шерстяную куртку. Её полы закрывались так, что можно было развязать ворот и кормить ребенка. Уже тогда Бьорн сказал о брате и посчитал, сколько к нему ехать. Их чадо родилось прожорливым, а зима — холодной. Пришлось извращаться.       — Ты в телята заделался, пить прямо из титьки.       Ворчание Бьорна напускное. Недаром у него щеки порозовели, а ноги сжались, закрывая ляжками путь к вульве. Ему, конечно же, жарко. У Аскеладда пот скопился на спине. Одеяло, два тела и теплый дом. Они уже проспали обед, раз Косой или его слуги растопили на ночь.       — Му-у!..       Если бы Бьорн не заткнул ему рот, Аскеладд бы промычал в полный голос. Брат потерпит.       Бьорн прыснул смехом и прошептал:       — Не пугай брата, говоришь!       Аскеладд подавил усмешку и посмотрел в щель полога. Косой еще мяукал что-то свертку, но уже тише. И на колени положил. Значит, почти спит. Аскеладд кивнул Бьорну, поднес палец к губам — я понял, — и вернулся к груди.       После родов и первых страшных дней, когда надеялись на смерть ребёнка, даже мир вокруг их дома, казалось, затих. В ожидании нового мюлинга или нет, вопрос другой, ведь Бьорн, правда, разродился в самое темное время.       Аскеладд выходил справиться о здоровье ярла и банды. Товарищи пьяно дрыхли. Ярл с двором своим занимались хозяйством. Женщины пряли и ткали, мужчины чинили инструменты — как и должно быть.       Бьорн заживал. Будто все раны, что он получил до этой, не стоили и пятна целебной мази, на них потраченной. Хотя раны — лишь раны, тут вроде природный ход вещей. Коровы телятся, суки щенятся, женщины нянчат детей. Ничего нового. И если не думать о том, как жадно Бьорн подставлял себя под толчки, то вульва и матка его, правда, проклятие.       Бьорн блевал после берсерчьего гнева, истекал от стрел и ран по всему телу — и не терял блеск лица. Сейчас он спал, спал много. Зимой медведям положено. Но что-то в нем переменилось. Аскеладд не видел таких лиц. Может у мертвых больше задора.       Кормление — миг особый. День ли, ночь, Бьорн стягивал рубаху через голову, услышав ворчание или плач. Он и сам ворчал — вставать приходилось часто. Бьорн доставал ребенка из люльки и сразу клал к груди. Аскеладд обычно морщился сквозь сон, потом тер глаза. Потом тер еще раз. Бьорн облюбовал сторону кровати ближе к очагу, садился кормить там же. Аскеладду доставалось смотреть на спину, и, о, то был вид. Иногда дитенок просыпался, пока угли в очаге еще теплились. От них шел слабый-слабый свет. Бьорн сгибался и наклонялся к ребенку. Никак жизнь не придумала кормить с прямой спиной. И вот миг: ребенок затих, потом стал чмокать. У Бьорна еще по плечам спадали волосы, и силуэт светился. Аскеладд не отводил глаз. Не мог. Его не должно быть там, как на любом колдовстве или материнском заговоре.       Стоило ребенку заснуть сытым сном, уже Аскеладд лез к груди. Ему так-то без надобности, он успел усы отрастить и ладью заработать. Он шептал что-то глупое и гладил по телу, как сейчас. Какая женщина могла бы ему позволить себя так касаться? Тем более во время кормления. Бьорн после тех ночных ритуалов поступал как достойная женщина — грозил Аскеладду, отгоняя, и ложился на другой бок. Пока что Бьорн не достал кулаки, вроде и не против.       Молочная грудь набухла у сосков, округлилась и хорошо ложилась в руку.       При том, как Бьорн наедался перед родами, она могла бы вырасти размера обычной женской.       Скорее, осенью, когда Аскеладд только сообразил, что что-то не так, она казалась больше. А может и схуднула после родов.       Он сжал правую у основания, щупая мышцу под ней, но не трогал сосок. Аскеладда бы пытали, резали: он бы не сказал, как внутри цветет что-то довольное, стоит дыханию Бьорна сбиться от его касаний. Руки бродили на податливом теле. Аскеладд гладил живот Бьорна до родов, после родов, лапал ляжки, теперь и грудь. Накрыл её ладонью и сжал, как тесто для хлеба. И грудь, как тесто, просочилась между пальцев. Аскеладд же терся щекой о вторую. Бьорн поерзал сжатыми бедрами и насупился. Смутился.       — Хорошо? — спросил Аскеладд, облизывая кожу ближе к грудине.       — Угу, — буркнул Бьорн, подаваясь под ласки.       Жарким летом у него темнели руки, лицо и шея. То, что не спрятать под гамбезон. Грудь оставалась белой, соски торчали смешными точками. От кормления они округлились, расправились. И, самое странное, потемнели. Можно приложить бьорнову бороду — не отличить.       На темном соске выступила бусина молока. У Аскеладда потекла слюна.       Тепло груди под губами чесало какой-то древний зуд. Не будь его, может и жизнь сложилась по-другому. Без злобы и огня. Аскеладд прикрыл глаза, обводя языком сморщенный сосок. Он пыхтел носом, а его руки шарили по мягким после родов и осеннего пира бокам. Каждый новый отец, начиная с Аска, наверное, мял так свою женщину Эмблу.       — Что тут такое? — спросил Аскеладд, чуть приподнимаясь на локтях.       Он сжал излишки кожи у пупка. Там недавно грелся плод, а кожа не успела собраться на место. Аскеладд сжал складки, прощупал их, как ткань на продажу. А чтобы Бьорн не ответил, схватил сосок губами, чуть-чуть стиснул.       И даже этого хватило — молоко прыснуло. Аскеладд простонал, ему пришлось разинуть рот и втянуть грудь глубже. Пара капель испачкала ему бороду. Кощунство лить такое сокровище зря. Бьорн закусил губу и пыхтел через нос. Напор Аскеладда его напугал. Тот не просто подставил рот под молоко, он водил языком по соску вверх-вниз, щекоча, сглатывал и пил залпом, всасывал грудь. Он просто доил Бьорна.       Бока и мягкий живот оказались забыты. Аскеладд убрал от них руки. Одной он сжал грудь, из которой сейчас пил, вторую ладонью положил на другой сосок.       — Кровать испачкаешь! — пискнул Бьорн, насколько мог при своем басе, и запрокинул голову.       О кровати он волновался в последнюю очередь. Пусть эта кровать к Хель поплывет, с матрасом и подушками. У Бьорна и на втором соске вылезли капли, а в животе, наверное, горел пожар.       Аскеладд еле оторвал глаза от груди и его шеи. Вид знакомый. Сколько он уже такие стоны слышал? И у самого в голове только пить-сосать и чмокать. Он выпустил сосок изо рта, ему еще попало молоком на губы. Аскеладд с почтением поцеловал второй и заглотил грудь, втянув щеки. Он ведь взрослый, ему молока на обед надо в два раза больше, чем чаду.       Бьорн же ласкал себя. Он протиснул руку в штаны и гладил свой член. Вульва у него, судя по звуку, текла похуже молочной грудки. Аскеладд скользнул по соску зубами. Так вот почему Бьорн его отгонял во время кормления. Не сдержался бы — раздвинул ноги. Им пришлось бы отдать второго брату.       Вкус у молока был сложный. У них ничего на севере не росло, с чем бы сравнить.       Первые капли были жидкими и легко смешались со слюной. Аскеладд даже не заметил их вкус. Пьет и пьет, ничего такого, вроде коровье разбавленное. Но чем дольше в его рту лежала грудь, чем сильнее он доил Бьорна губами, тем слаще оно вытекало. Жирнее. Как сливки. Наверное, только со сливками он бы и сравнил. Недаром их любят дети и кошки.       Ладонь на другом соске намокла. Молоко протекло, но Аскеладд и не поднял руку, чтобы стряхнуть. Он постанывал, закатив глаза и чмокая ртом. У него даже мысли куда-то сбежали. Даже вечная тень в углу зрения, готовая прыгнуть и раскроить их пополам.       Аскеладд нахмурился, продолжая глотать молоко. Сверху Бьорн шептал что-то своё. И вздыхал, и проклинал немного. Он ёрзал бедрами навстречу пальцам. Шипел, а потом хвалил и заходился в стоне.       — Тихо, тихо, молодец.       А если расслышать шипение:       — Гордый… лишь бы подставить рот.       В ответ Аскеладд вцепился в грудь пальцами, оставляя отметины ногтей. У него внутри дрогнуло от этих слов. Может от самих слов, может потому что Бьорн прав. Вроде глупый, как их племя, но зрит в корень. Бьорн опять закусил губу. От этого бубнеж и ругательства совсем смешались. Но «подставить рот»… Аскеладд почти оторвался от груди, хотел было пососать другую. Но первая все еще истекала молоком, поэтому он хныкнул, не зная какую сосать. Он ткнулся между ними, поднял глаза, может ему ответят. Увидел блаженство: уже без разницы. Главное, делать, что начал и подставлять горло.       Аскеладд и не заметил, как ворот его рубахи потемнел, впитав пролитое молоко. У Бьорна блестела ложбинка грудины от пота и излишков. Позднее, сливочное молоко оставляло за собой жирные белесые следы. Какие-то уже стали засыхать. У Аскеладда слиплись усы, по ощущениям рот не чище.        Бьорн ускорил движения руки где-то у себя внизу. Может он растягивал себя. Насаживался на свои пальцы, чтобы заполнить пустоту. Может он обводил головку своего члена кругами, вправо-влево. Аскеладд после тех слов не слышал ничего, кроме дыхания и знакомых влажных звуков.       В один момент, Бьорн резко вздохнул. Его тело напряглось, он выгнулся в позвоночнике так, что вместе с грудью поднялся Аскеладд. Бьорн закусил губу и стал скулить. Свободной рукой он прижал голову Аскеладда к груди. Хотя куда ближе. Тот чуть молоком не подавился, но втянул сосок глубже.       — Да! — выдохнул Бьорн.       Его тело содрогнулось и продолжило дрожать. Он опустился спиной обратно на кровать, но ёрзнул бедрами вверх вслед за пальцами, продлить пик удовольствия. Молоко ещё текло. Аскеладд оторвался от груди. Бьорн дышал, а его лицо застыло в таком глупо-довольном виде, который бывает только когда он соскучился во время рейдов, и его, наконец, выдрали.       Он еще шепнул, улыбаясь, когда перестал дрожать:       — Грудь больше не тянет.       Аскеладд потерся лицом о сосок, который только что доил. Тот опух и покраснел от долгих терзаний. Из него уже не лилось молоко: осталось немного пятнышек-капель. Аскеладд посжимал его. Он потискал грудь от мышцы к ареолу, стягивая остатки вкусных сливок, потом сжал сосок и потёр, подставил язык. Вторая грудь всё ещё текла. Бьорн задыхался в своём удовольствии. Он ещё раз дернулся, сейчас меньше. Что его довело: пустая грудь или то, как её сосали?       Аскеладд сам не мог.       — Пожалуйста, — просьбы все еще давались ему с трудом, — пусти меня.       Хотелось, конечно, молить: «потрогай, приласкай рукой, пусти в себя». Но тут что было тоньше: аскеладдова гордость или полог, отделяющий их от Косого.       — Нельзя, — Бьорн шикнул на него, как на пса.       Даже с розовым довольным лицом и мокрой грудью он хранил себя от посягательств. Вроде время после родов прошло, уже можно снова друг друга приласкать.       — Я потрусь между бедер, — Аскеладд будто проснулся и затараторил, — между ляжек, могу потереться о твой член.       Он не был в таком гоне с прошлой холодной весны. Бьорн скорчился:       — Только тихо.       В глазах ехидство. Будто ему самому не нравилось смотреть на командира-растрепыша.       Они сдвинули одеяло так, чтобы сложилась куча между ними и пологом. Оба ужасно вспотели и выдохнули, задрав рубахи. Шебуршали и раздевались они через «да не шуми ты». Аскеладд блаженно улыбнулся. Штаны, наконец, он пристроил на бедрах и мог не думать о том, что на белье, где терлась головка члена, расплылось мокрое пятно. Бьорн под ним радовался не меньше. Он как-то спустил штаны до лодыжек и раздвинул ноги на ширину плеч. Холодный прием. Жаль, что под его задом виднелось пятно смазки.       — Сейчас, сейчас, — шепнул Аскеладд для себя и провел несколько раз по своему вставшему члену.       Он был возбужден уже очень долго. Головка чувствительна к любому касанию, даже от своей руки пульсировала. И если бы Бьорн разрешил войти в себя, касание влажного кольца мышц бы заставило Аскеладда кончить на месте.       Пальцы Бьорна приоткрыли края вульвы. Сквозь еле раздвинутые ноги виднелись розовые внутренние губы. Аскеладд никогда такие не видел. Скорее, он им так не удивился, когда увидел Бьорна голым на берегу озера. Они выглядели такими нежными, что сливочное позднее молоко с ними в сравнение не шло. Вульва нежнее. Потом, когда Аскеладд бы успокоился, он бы попросил пощупать Бьорна, погладить его изнутри. Так же мягко или еще мягче? Такие же стенки шелковые, или проклятые роды всё забрали?       — Аккуратно, — только шикнул Бьорн.       Правильно, что бережет себя. Аскеладд кивнул и скользнул головкой члена по члену Бьорна, выдохнул. Бьорн вцепился губами себе в кисть руки, второй раздвигая губы шире.       — Больно?       Бьорн помотал головой. Его член снова стоял, а вульва намокла сильнее. Из нее и так лилось, как из молочной груди, а тут, видно, нравится больше.       — Сожмись.       Отпустив свой член, Аскеладд переставил руки по обе стороны бьорновых бедер. Так он бы терся и о ляжки и о губы вульвы. Бьорн сдвинул ноги. Аскеладд толкнулся в эту щель и закусил губу. И пот, и соки бьорновых складок — от этого было так приятно скользить, что он не сдержался и вновь вцепился в молочную грудь. Хоть там и не осталось молока. Аскеладд пробно двинул бедрами. Он чувствовал, что скоро откажут запястья, но ему много и не надо. Только чуть резче, чуть мокрее и еще чуть молока…       — Вы обалдели, свиньи, на моей кровати трахаться?! — Косой дернул полог так, что ткань треснула.       Аскеладд зажал зубами сосок Бьорна и закатил глаза. Тот вскрикнул от боли. Аскеладд же дернулся ещё пару раз, чувствуя, как дух покидает его вместе с семенем.       — Я вас спать уложил, родню не будил, чтобы они все поздоровались. Вашего отпрыска успокоил, а вы устроили тут охи и ахи!       Малец молчал ровно до этого крика.       — Хватит мне одного ребенка, вы мне второго решили заделать!