Аллергия на мерзавцев

      Парадная дверь гулко захлопнулась за спиной. Мужчина двинулся к машине — шаг широкий, расслабленный, будто каждый отдавал ему долгожданную свободу. Устроившись в салоне, он привычно повернул ключ зажигания, включил плейлист — взрывные хиты Леди Гаги рванули из динамиков, наполняя пространство энергией. Машина тронулась, унося его к небольшому кафе, где уже ждали приятели: сегодня был повод — дембель.       Вадим отдал войне бóльшую часть жизни. Когда‑то, окончив учебу, он и не думал о карьере историка. Армия тоже не входила в число его увлечений. Все случилось словно само собой: месяц бесцельных скитаний, потом военкомат, а следом — фронт. И там, посреди бескрайней пустыни, под безжалостным солнцем, в камуфляже, пропитанном пылью и потом, Вадим вдруг понял: здесь ему хорошо.       Больше десяти лет он служил. Спал где придется, ел что придется, держал в руках автомат как продолжение собственной руки. Пустыня стала его домом, а свист пуль — привычным фоном жизни. Но однажды он осознал: нельзя провести всю жизнь между выстрелами. По истечении последнего контракта он вернулся на гражданку — без четкого плана, без грандиозных замыслов. Только одно было ясно: первым делом нужно увидеть друзей. Тех, с кем общался до армии, и тех, кто вместе с ним приехал в Питер. Нужно отметить возвращение домой.       Вырулив на парковку перед кафе, Вадим заглушил мотор. На мгновение замер, впитывая тишину — непривычную после рева двигателя и грохота прошлого. Затем толкнул дверь и шагнул внутрь.       Полутемный зал окутал его волной звуков: гул разговоров, торопливый стук подносов, побрякивание посуды и ненавязчивая мелодия, плетущаяся где‑то на заднем плане. Официанты сновали между столиками, словно матросы на палубе в шторм. За дальним столом, в уголке, уже собралась внушительная компания — такие же крупные, закаленные мужчины, как и он. Вадим направился прямо к ним.       — О, кукушка, здорóво! — раздался первый голос.       Один из товарищей вскочил, широко раскинув руки. Крепкое рукопожатие, энергичные хлопки по спине — будто проверка: на месте ли кости, цел ли друг.       — И тебе не хворать, поварешкин, — мгновенно отчеканил Вадим, сжимая ладонь товарища чуть сильнее, чем требовалось.       — А я ставил на то, что ты еще несколько лет по Сирии побегаешь, — вставил другой, помоложе. Его синие волосы торчали во все стороны, словно гнездо на ветру.       — А я ставил на то, что ты в розовый покрасишься, — парировал Вадим, не меняя тона, и протянул руку следующему. — Ну а ты что скажешь, Славка? — обернулся он к последнему — лысому, с усами, уложенными на французский манер.       — А я пиво уже заказал, вот что скажу, — ухмыльнулся Славка, поправляя усы. Шагнул навстречу, обхватил Вадима в крепких объятиях. — Добро пожаловать домой.       Молодой официант подошел к столу и с легким стуком поставил кружки нефильтрованного пива и закуски. Аромат хмеля и пряных снеков мгновенно смешался с гулом голосов, и столик будто ожил — разговоры полились рекой, переплетаясь со смехом, шутками и воспоминаниями.       Слава, с гладкой, лоснящейся кожей головы, но с густой, аккуратной порослью над губой и на подбородке, говорил тихо и как-то удивительно тепло. Он рассказывал, что наконец-то обрел тихую гавань — встретил девушку. Говорил, что за какие-то пару недель успел прикипеть к ней душой, и в его глазах плескалось такое нежное, почти отцовское упоение, что он уже всерьез подумывал о кольце и заветном вопросе.       Шура, паренек с волосами цвета неба, на вид — не больше двадцати, так и сыпал историями. Он, с азартом жестикулируя, искал новые способы встряхнуть себя: оббегал все возможные парки аттракционов, вызывая усмешки у друзей — мол, не детский уже возраст для каруселей. Но он лишь отмахивался от подколов, с жаром переключаясь на рассказы о баре с божественными коктейлями, о месте, где за копейки можно парить в аэротрубе, словно птица, и, конечно, о том, в каком клубе водятся самые отвязные девчонки.       А Олег, которого все за глаза звали поварешкиным за его виртуозное умение готовить, отмалчивался, как это часто с ним бывало. Он не романтизировал свое прошлое. Детдом не стал для него школой доброты, а армейская служба была не героической сагой, а адом кромешным. Отслужив, Волков без лишних слов притулился охранником к своему лучшему другу — единственному человеку, с кем сошелся еще в стенах детдома.       Вадиму особо рассказать было нечего: на работу пока не устроился, да оно не особо нужно было, ведь многолетние выплаты, которые он не тратил, покрывали все потребности и хотелки с головой. Разве что несколько раз сходил в бар неподалеку от дома, пару раз заказал эскортницу на дом, да прогулялся по центру города.       С каждой новой порцией алкоголя в голове густел туман, за окном окончательно стемнело, а компания поредела. Слава, хмельной и умиротворенный, уже укатил к своей невесте, а троица застольщиков — Олег, Шура и Вадим — осталась дожимать вечер. Первые двое то и дело выходили на перекур, и Вадим, как тень, следовал за ними. Он отвык от табака еще в армии, где сигареты были дефицитом, а нервы требовали успокоения. С тех пор его спасала зубочистка. Он ловко перекатывал ее губами, и это простое, почти машинальное движение хоть как-то связывало его с реальностью.       В кафе постепенно пустело. Но одна деть не торопилась уходить. Та самая, что сидела с самого начала за соседним столиком. Пока Вадим с друзьями шумели, она, не обращая на них внимания, снова и снова заказывала кофе и что-то быстро и увлеченно писала в толстом блокноте. Вначале Вадим скользнул по ней рассеянным взглядом и забыл. Но теперь, когда смелость, подогретая алкоголем, достигла пика, его сознание зацепилось за этот образ. Он уже не просто смотрел — он изучал ее, нагло и без тени смущения, будто рассматривая экспонат в музее. Девушка сидела прямо за его спиной, и он видел лишь темное, чуть удлиненное каре, из-под которого выбивалась упрямая прядь. Разглядеть лицо он не мог, но его вдруг с непреложной уверенностью пронзила мысль: она должна быть невероятно красивой.       — Дракон, ты кого это там высматриваешь? Шею себе свернешь, — раздался голос Олега, и следом за ним Шура разразился заливистым ржачем.       — А вон, видишь, девчонка одна, — нехотя мотнул головой Вадим, снова утыкаясь взглядом в стол. — С темными волосами.       — Вадик, ты только не обижайся, — медленно, взвешивая слова, сказал Олег, — но она тебе в дочери сгодилась бы. Ей бы с нашим мальвиной баловаться, — он кивнул на Шуру, который тут же скорчил уморительную гримасу.       — А я что, уже дед? — резко огрызнулся Вадим и с вызовом отпил из стакана, отсекая разговор.       — Ну так иди познакомься, а то прямо как маньяк выглядишь, — подхватил Шура, подбадривая товарища озорной ухмылкой.       Вадим, после недолгой паузы, кивнул и поднялся из-за стола, слегка пошатнувшись. Поймав баланс, он уверенным шагом направился к ее столику и тяжело опустился на стул напротив, сложив руки на столешнице, словно примерный школьник на первом свидании.       — Привет, красавица, — выдавил он, снова пытаясь поймать ее взгляд.       Девушка медленно подняла на него глаза, и в этот миг Вадим успел рассмотреть ее получше: карие глаза, аккуратные, но чуть сухие, будто покусанные губы, и россыпь мелких родинок по всему лицу.       — Я не знакомлюсь, — бросила она безразличным тоном и снова уткнулась в блокнот, всем видом показывая, что разговор окончен.       — А давай я докажу, что я интересный? — выпалил Вадим, наклоняясь поближе, чтобы заглянуть в ее глаза. Затем, резко развернувшись к проходящему официанту, он отрубил: — Два коктейля, самых крепких!       — Я не пью, — отрезала она, даже не глядя на него, и провела ручкой по странице, подчеркивая свою отстраненность.       — Да ты не поняла! Я не такой, как все, — почти взвился Вадим, чувствуя, что теряет почву под ногами.       — Я сказала «нет». Иди назад, к своим, — отрезала она, нарочито медленно сложив руки на столе, в точности как он минуту назад. Ее взгляд стал тверже. — С какой стати ты вообще ко мне подсел? — с неподдельным недоумением спросила она, бросив короткий взгляд на его компанию, которая тут же зашушукалась.       — У тебя спина изящная, — выдавил он после паузы, найдя наконец аргумент. — И ноги идеальные, — он многозначительно подмигнул, но получилось весьма пошло.       — Убирайся, извращенец. Ты мне в отцы годишься, — она резко захлопнула блокнот, и по ее собранным плечам было видно — она сейчас взорвется. Девушка попыталась подняться, но Вадим грузно встал с кресла, перекрыв ей путь к выходу. — Эй, пропусти!       — Да я же от души! — в его голосе послышались нотки детской обиды, но сам он, казалось, их не слышал.       За спиной Вадима слышался сдавленный хохоток:       — Поварешкин, глянь, наш ловелас разучился с девушками флиртовать, — прошипел Шура.       Девушка на мгновение отвела взгляд на его друзей, и ее лицо исказилось от брезгливости. Когда она повернулась обратно, голос ее звенел, как натянутая струна.       — Что, стереотип про блондинок и на мужчин распространяется? Ты тупой или глухой? Уйди. Сейчас же.       Она сделала резкий шаг в сторону, но Вадим, опережая, тяжело опустил свою ладонь ей на плечо.       — Такие как ты всегда потом ползают и ищут встречи! Вот увидишь! — пробасил он, нависая над ней всей тушей, заслоняя свет.       — От таких как ты нормальные люди бегут за километр! — сорвалась она на крик, резко отшатнувшись, будто от огня. Ее стул противно поскреб по полу.       — Дура! Еще узнаешь, кого потеряла! — швырнул он через плечо, уже отворачиваясь, и коротко, ядовито усмехнулся.       Не оглядываясь, тяжелым и стремительным шагом, раскачиваясь, направился к выходу из кафе, оставив ее одну с колотящимся сердцем и перекошенным от отвращения лицом.

***

      — Вот так мы с мамой и познакомились, — закончил Вадим, с нежностью обнимая Сашу за плечи. Конечно, самые острые углы и крепкие словечки из той истории он сгладил — Леве всего шесть, — но общий смысл был ясен: их первая встреча больше походила на стычку, а не на романтику.       — Но мама сказала, что ты старый! — вставил мальчик с таким же цветом волос, как у отца, тщательно выговаривая слова. — Почему она тогда тебя полюбила?       — Она просто одумалась и поняла, что я — лучший, — с напускной важностью провозгласил Вадим.       Саша фыркнула, не в силах сдержать смех.       — Чего смеешься? Разве не правда? — он скользнул рукой к ее талии и принялся щекотать, пока та не начала извиваться, смех ее становился все громче и беззаботнее.       Их веселье оказалось заразительным — скоро хохотал уже и Лева, подхваченный общим счастьем, которое было куда важнее любой, даже самой приукрашенной, истории.       — Лёв, уже поздно, пора спать, — мягко сказала Саша, бросая взгляд на настенные часы.       — А ты сказку почитаешь? — не унимался мальчик, сонно бредя за мамой по пятам.       — Конечно, почитаю. Но сначала — умыться, — улыбнулась она и повела его за руку в ванную.       Спустя полчаса, когда все вечерние ритуалы были исполнены и в комнате Левы воцарился ровный сон, Саша вернулась в гостиную. Она пристроилась на диване рядом с Вадимом, обняла его за шею и прижалась виском к его плечу, словно ища ту самую тихую гавань, которую он когда-то так отчаянно искал сам.       — А ты ведь клялась, что никогда за меня замуж не выйдешь, — неожиданно произнес Вадим, глядя куда-то в сторону.       Саша медленно перевела на него насмешливый взгляд.       — А мне кто-то обещал, что запомнит про мою аллергию на бананы и больше ни крошки мне не подсунет, — парировала она, тыча пальцем в его бок. — А потом заказал на свадьбу банановый торт! Помнишь?       — Ну, я же все исправил, — он наконец повернулся к ней, и в его глазах вспыхнула та самая, знакомящая ухмылка. Он обнял ее крепче, притягивая к себе. — А с другой стороны... Если бы не эта дурацкая аллергия, ты бы так и не познакомилась с лучшим мужем на свете.       — Хвастун ты несчастный, — фыркнула она, но прижалась к его плечу, давая понять, что спорить не станет…

***

      Самолет оторвался от взлетной полосы, и за иллюминатором поплыл уходящий вниз мир. Впереди — больше двенадцати часов полета, целая вечность, которую можно убить на сон, еду, книгу или просто на пустое созерцание облаков.       Вадим нашел себя. Не просто работу, а дело, в котором его держат стальные тиски. Он стал наемником на службе у могущественного клана Дагбаевых — позиция престижная и щедро оплачиваемая. Правда, пришлось променять родной Петербург на Гонконг, но он не жаловался: частые командировки в Россию сглаживали тоску по родине. Этот рейс был одной из них — он летел на встречу с испанскими партнерами в одном из самых пафосных ресторанов северной столицы.       Рядом сидел его непосредственный начальник — Баатар Дагбаев. Мужчина с седой головой и спокойным, весомым взглядом что-то внимательно изучал на планшете. Через некоторое время он оторвался от экрана и повернулся к Вадиму. Его русский был безупречен, без малейшего намека на акцент.       — Вадим, ты как-то упомянул, что Петербург — твой родной город, — начал он, его голос был ровным и деловым, но в нем чувствовался намек на интерес, выходящий за рамки служебной необходимости.       — Да, — уверенно кивнул Вадим. — А что такое, господин Дагбаев?       — Просто хочу понять, с кем работаю. Месяц уже прошел, а ты все молчишь, как стена. Где служил раньше? Есть семья? Они не против твоего переезда? — Баатар убрал планшет в держатель и повернулся к собеседнику всем корпусом. Его алые глаза, глубокие и пронзительные, изучали Вадима с холодным интересом, в котором читалась не только любознательность, но и привычка властвовать.       Тот на секунду задержал взгляд на облаках за окном, словно ища в них опору.       — Рассказывать-то нечего, — тихо бросил он. — Семьи нет. Отец от передоза сдох, когда мне было десять. Мать запила и выгнала меня в шестнадцать. Потом служба в Сирии. Надоело. Вот и приехал.       Баатар лишь сдержанно кивнул в ответ на его исповедь, не проронив ни слова. Он вновь погрузился в планшет, всем видом показывая, что разговор исчерпан. Весь полет прошел в безмолвии — каждый был погружен в свои мысли.       К тому времени, как лимузин плавно подкатил к подножью ресторана, в небе над Петербургом уже густели вечерние сумерки. Партнер должен был ждать их внутри, и потому Баатар с Вадимом, не задерживаясь у входа, прошли в зал. Их встретил приглушенный гул светских бесед и звон хрусталя.       Мужчина, которого они искали, уже ожидал их за столиком в глубине зала. Худощавый, лет пятидесяти, в идеально сидящем костюме. По бокам, словно тени, замерли двое охранников — поджарые, с профессиональными манерами, но рядом с мощной фигурой Вадима они казались почти мальчишками.       — Добрый вечер, — Баатар с легкой улыбкой пожал руку мужчине и занял место напротив. Его движения были отработаны до автоматизма — ни лишней суеты, ни фальшивой сердечности.       — Я Франческо Эспозито, — отрекомендовался тот, и его русский резал слух тяжелым, кособоким акцентом. Устроившись поудобнее, он достал из внутреннего кармана пиджака потрепанный листок, бегло пробежался по нему глазами и продолжил с натужной уверенностью: — Я прийти со своими помощниками. Двое — вот, — он кивнул на охранников. — И еще, как я обещать, переводчик... со мной. Они подойти... с минуты на минуту.       Баатар лишь коротко кивнул, давая понять, что ситуация под контролем. Откинувшись на спинку стула, он сложил руки на столе и уставился в пространство перед собой, всем видом показывая, что переговоры начнутся ровно тогда, когда соберутся все обещанные участники.       Вадим, застыв за спиной Баатара скользил взглядом по залу. Приглушенный свет, бархатистые стены цвета темного изумруда, массивный дуб и позолота — уютная, дорогая классика. Таких ресторанов, как близнецы, были тысячи по всей стране, и в их обезличенной роскоши было что-то тоскливое.       Меньше чем через минуту в дверном проеме возникли две фигуры. Одна — яркая блондинка с волосами цвета пережженной соломы, в безупречном деловом костюме, который не мог скрыть ее вызывающе-кукольное лицо с нюдовой помадой и широко распахнутыми глазами. Рядом с ней шла ее полная противоположность — девушка с темным каре, чьи волосы отливали горьким шоколадом, и такими же темными, спокойными глазами. Легкий макияж лишь подчеркивал ее естественную красоту. Они были как инь и янь — два контрастных начала, идеально дополняющих друг друга.       Вадим, возможно, проморгал ее появление, а может, его мозг просто отказался соединять образы, разделенные годами. Но спустя полчаса переговоров, когда его взгляд наконец скользнул к соседнему столику, мир резко качнулся. Там сидела «подружка переводчика» — та самая, про которую вполголоса сказали, что она здесь на подхвате, если внезапно понадобится английский. Вадим не вникал. Пока не увидел ее лицо.       И сердце его провалилось в пустоту. Это была Саша.       Несколько раз моргнув, он наконец позволил себе поверить глазам. Это была она. Рушились все барьеры, выстроенные годами, — и по коже пробежали мурашки, а в груди защемило с непривычной, почти забытой силой. Ту пьяную перепалку в кафе он давно вытеснил из памяти, а протрезвев наутро, и вовсе счел ту сцену недостойной той грязи, что швырял в нее тогда. Сейчас же, глядя на ее спокойный профиль в полумраке зала, он с ясностью осознал: его первобытное желание познакомиться не было ошибкой. От нее исходила та самая цепляющая энергия, что магнитом тянула к себе. И сейчас этот магнит заработал с новой силой.       Мысль созрела быстро, как вспышка. Раз судьба дает второй шанс — грех не воспользоваться. Поймав взгляд официанта, он подозвал его.       — Будьте добры, передайте вон той девушке банановый кекс, — тихо сказал Вадим, зажав в ладони и протягивая пятитысячную купюру. — И скажите, что это не только извинения, но и приглашение начать все с чистого листа.       Официант, боясь проронить слово, лишь кивнул и направился к кухне, оставив Вадима наедине с внезапно нахлынувшим, тревожным ожиданием.       Приблизительно через десять минут официант, выполняя просьбу, подал десерт. Саша, удивленно приподняла бровь, но тем не менее взяла вилку. Вадим, завороженный, наблюдал, как она отламывает кусочек и подносит ко рту. Но в следующее мгновение его надежды рухнули — с гримасой отвращения она выплюнула десерт в салфетку, давясь кашлем.       Не в силах оставаться в стороне, Вадим стремительно подошел к ее столу.       — Привет, я на...       — Ты совсем рехнулся?! — выкрикнула она, задыхаясь между приступами кашля. Глаза ее слезились от реакции. — У меня аллергия на бананы, я умру!       Инцидент привлек внимание всего зала. Вадим сам перешел на повышенные тона, не в силах сдержать досаду:       — А ты что, не почувствовала, чем это пахнет?!       Но его гнев тут же сменился ужасом. Он увидел, как Саша побледнела, ее начало качать, и она судорожно схватилась за край стола. Словно ошпаренный, Вадим резко прикусил язык, осознав всю глубину идиотизма своего поступка. В воздухе повисла тревожная тишина, нарушаемая лишь ее хриплым, прерывистым дыханием.       В следующее мгновение все погрузилось в хаос. Вадим, не помня себя, одним движением выбросил на стол телефон, набирая «скорую». Голос его, хриплый от адреналина, прорвал гул зала:       — Воды! И любых антигистаминных, быстрее!       Баатар, Франческо с переводчицей и охранники — все сгрудились вокруг, создавая неразбериху суетливыми движениями и бесполезными советами. Но Вадим уже не слышал ничего. Он видел только Сашу — бледную, задыхающуюся, ее тело прибывало в судорогах.       Скорая, к счастью, примчалась через несколько вечных минут. Врачи быстро ввели адреналин, и пока они переносили ее на каталку, Вадим, не спрашивая разрешения, втиснулся в салон и схватил ее холодную, безжизненную руку. Дверь захлопнулась, отсекая остальной мир. Машина рванула с воем сирены, увозя их в ночь, где теперь решались уже не деловые сделки, а нечто неизмеримо более важное.

***

      — До сих пор не пойму, как Баатар меня тогда не уволил, — размышлял вслух Вадим, уставившись в потолок, словно в белых разводах скрывался ответ на этот вопрос. Его руки лежали на талии Саши, которая устроилась у него на коленях и обвила его шею, полностью растворившись в объятиях.       — А мне куда интереснее, как я согласилась пойти с тобой на свидание после этого цирка, — она многозначительно приподняла брови, поправляя непослушную прядь его волос.       — Еще бы не согласилась! Я потом три недели ходил к тебе в больницу, как на работу. Мандарины целыми сетками таскал, — он усмехнулся, глядя на нее снизу вверх. — Честно, хотел и бананов принести — для эффекта контраста, но вовремя сообразил, что идея так себе, и выкинул ее из головы.       — И что, насчет мандаринов у тебя ни малейших сомнений не возникло? — с притворным ужасом воскликнула Зарбаева, делая большие глаза.       — Признаюсь, возникало, — с легким смешком выдохнул Вадим, уткнувшись лицом в ее плечо. — Но я быстро сообразил, что лучше сразу узнать, что тебе можно, а что категорически нельзя. Так и живем долго и, кажется, счастливо.       — Спать хочешь? — тише спросила она, ее пальцы бессознательно вплетались в его волосы на затылке. Он в ответ лишь кивнул. — Тогда пошли. Тебе завтра рано вставать.       — Как думаешь, раз Баатар не смог от меня избавиться, у его внука получится? — с внезапным вызовом поднял он голову и посмотрел на нее, задерживая взгляд на знакомом лице: на сетке кожи у глаз, на теплых морщинках у губ. Возраст, пусть и незначительный, делал свое дело, заставляя с нежностью вспоминать все их общие годы.       — Давай, авантюрист, подъем, — она нежно хлопнула его по плечу, а ее губы коснулись его виска, ставя точку в споре.       Саша сделала движение, чтобы встать, но в следующий миг Вадим легко подхватил ее на руки, и она с возгласом обвила его шею. Он понес ее в спальню — не просто через комнату, а через годы, наслаждаясь тем самым присутствием, той самой любовью и заботой, что она дарила ему неизменно со дня их свадьбы.