я никогда не смогу тебя вытравить

я до сих пор помню каждую маленькую деталь. твоё призрачное дыхание над моими губами. твои холодные пальцы в моих волосах. то, как они нежно, едва касаясь, заправляли пряди моих каштановых волос за ухо, в такой манере, будто ты это подсмотрел из какого-то сопливого девчачьего сериала. помню твоё лицо, усыпанное веснушками, карие глаза, светло-русые волосы, которые ты отказывался стричь. помню мелкие несовершенства в виде акне и маленького шрама возле уголка губ. помню, как отчаянно ты держался за мои плечи, будто я один и был для тебя причиной жить. и я всегда обнимал тебя в ответ, прижавшись к тебе как можно ближе и обвив руки вокруг твоей талии как можно крепче. было ли это из жалости или из-за искреннего влечения к чему-то настолько несчастному? ты ничего так сильно не хотел, как быть для кого-то особенным.

***

[с оцарапанной щекой, пьяный и с кровью из носа, ты всё же кое-как умудряешься идти по улице, не облокачиваясь на меня всем своим весом и не спотыкаясь о бордюр каждые две минуты. но я всё равно иду рядом, чтобы подхватить тебя, если ты вдруг всё же грохнешься, не совладав с управлением собственным телом в нетрезвом состоянии. вокруг — никого. ни единого человека на целый квартал. что, может, и хорошо, раз уж некому добавить тебе ещё тумаков. по любой причине, надуманной или нет. — чего вы подрались то? — спрашиваю я, отчасти из любопытства, отчасти из-за скуки. — да еблан этот… — останавливаешься, чтобы вытереть дорожку крови из носа рукавом толстовки. — предъявил. за пидорство. я бью ладонью по лицу. — ой, блять, как банально. как он узнал-то? ты злобно смотришь на меня в ответ. и выглядит это куда мрачнее, чем наверняка задумывалось, учитывая, что твоё лицо покрыто кровью. — ничего он не знал. просто доёбываться любит. я поднимаю брови. — точно? — спрашиваю с недоверием. и тут же получаю хлопок по спине. — да ЁБ твою мать! — кричишь ты, с акцентом на «ёб», то ли от пьяности, то ли от злости. — думаешь, я проболтаюсь, что ли? сука. я выдавливаю себе под нос тихое «ау» и хлопаю тебя по спине в ответ. впрочем, куда слабее, лишь бы ты, бухой, не навернулся от маленького толчка. — пить больше не будешь, — говорю я ему, беря его под руку и возобновляя шаг. — а то ты злой какой-то. ты же вроде милашкой был. — пошёл нахуй, — цедишь ты сквозь зубы, но руку мою не отпускаешь.]

***

каким же теперь это всё кажется глупым. глупым, но в то же время драгоценным. как что-то, что я потерял, и теперь, сколько ни оплакивай горькими слезами, никогда не смогу вернуть. и мало этого, мой разум меня будто пытает. каждый день я вспоминаю о том, что у нас было. каждый день. воспоминания не дают мне уснуть и проникают даже в мои сны, когда поспать мне всё же удаётся. и просыпаясь, я каждый раз хочу заснуть вновь, лишь бы почувствовать это снова. лишь бы не ощущать эту боль, которую несёт с собой осознание того, что те моменты уже не вернуть.

***

[очередной день, когда ты встречаешь меня у себя дома. я пришёл по первой же просьбе. мне даже всё равно, зачем приходить, я в любом случае рад тебя увидеть. ты открываешь входную дверь и тут же заключаешь меня в объятия, не давая даже времени зайти внутрь. — ура. — ты зарываешься носом в моё плечо. — я люблю тебя. «я люблю тебя». ты так спокойно говоришь эти три слова. будто для тебя выражение любви через слова — это что-то… настолько естественное. это даже мило. я без заминки обнимаю тебя в ответ. — ага. — и целую твой висок. — дашь зайти? ты отстраняешься и позволяешь мне войти в квартиру, закрывая затем входную дверь. — ты до скольки тут? — спрашиваешь ты, подразумевая «ко скольки тебе нужно быть дома, чтобы твои родители не начали катить на тебя бочку за то, что ты куда-то надолго съёбываешься». — да до девяти где-то, — отвечаю я, почёсывая затылок. сейчас пять вечера. — заебись, — произносишь ты с нескрываемым удовольствием, тут же затягивая меня в свою комнату. — играть будем. я игр накупил. — долбоёб, — дразню я, ероша твои русые волосы. — все-все деньги потратил? на учёбу теперь пешком ходить будешь? — нет, конечно, — отвечаешь ты с наигранным удивлением, уже усаживаясь перед телевизором. — ты меня на руках относить будешь. для чего ты ещё нужен, по-твоему? я не выдерживаю и смеюсь.]

***

оглядываясь назад, я понимаю, что всегда завидовал тому, что у тебя был свой телевизор. да и своя квартира. и богатые родители. которые тебя ещё и, вроде как, никогда не били и не кричали. ого! я завидовал базовому минимуму. видимо, из-за этого я тогда не понимал, почему ты так поступил. даже при наличии адекватных родителей, жилья в собственности и других материальных благ, ты всё равно от всего отказался. потому что я думал, что у тебя было всё, о чём вообще можно было мечтать. а у меня был один только ты. единственная радость среди нищеты, кричащих родителей и звонов разбитых тарелок, осколки которых всегда собирал именно я. ты будто был готов любить меня бескорыстно. просто за то, что я есть. среди всех своих плоек, поездок в такси вместо маршруток и меняемых каждый год телефонов ты всё равно выбирал меня. и только сейчас я понимаю, почему. но какой теперь от этого толк?

***

[меня отпустили на ночёвку. что другими словами означет «выгнали из дома на ночь глядя». не впервой. я лежу у тебя на кровати, прижавшись к тебе всем телом. такие моменты, когда можно поспать в обнимку, выпадают крайне редко. я ловлю себя на мысли, что если кто-то из родителей сейчас позвонит и потребует вернуться домой, я просто сброшу трубку. никуда не пойду. ни сейчас, ни на утро. останусь жить с тобой. навсегда. ты отстраняешься от моей шеи, в которую ранее уткнулся. — слушай. — м? ты берёшь паузу перед тем, как продолжить. — ты бы любил меня, если бы меня больше не существовало? я поднимаю брови. — чего? ну да. что за вопрос такой? ты выдыхаешь и вновь зарываешься лицом в мою шею. в темноте мне показалось, что на твоём лице расползлась странная усмешка. — просто мысли.]

***

как бы я ни хотел этого признавать. но в какой-то степени думал о тебе как о богатом, избалованном ребёнке, по какой-то причине выбравшем среди всех своих игрушек именно меня в качестве своей любимой. ну, той, с которой он будет играть не расставаясь и спать в обнимку, как все дети, вырабатывающие большую привязанность к простому куску ткани, набитому плюшем. я из бедной семьи, где никто никого по-настоящему не любил. и поэтому и не мог полностью понять тебя. почему ты так сильно за меня держался и почему выбрал такой конец. ты ничего так сильно не хотел, как быть для кого-то особенным, да?

***

[- а меня родители били иногда. ты молча слушаешь, укрыв нас обоих одеялом как защитным покрывалом от внешнего мира. — типа, разбил тарелку? получай подзатыльник. сматернулся при бате? получай мухобойкой по губам. вот такое было иногда. я чувствую, как твои холодные пальцы сжимают ткань моей футболки. — и зачем они так делали? — в твоём голосе слышно некое презрение. и, если честно, я к ним чувствую то же самое. — да кто их знает. — я зарываюсь носом в твои мягкие волосы. — по-другому не умеют. ты вдруг опять отстраняешься, поднимая на меня свой взгляд. — у тебя вообще, что ли, никого адекватного нет? сёстры, братья, дедушки-бабушки? — нет у меня сестёр и братьев, я один в семье. и слава богу. — я хмыкаю перед тем, как продолжить. — а бабушки-дедушки умерли все. я с трудом сдерживаю желание огрызнуться. хорошо тебе, человеку из счастливой семьи, рассуждать об адекватности родственников. твои родители тебе даже квартиру подогнали. а мои мне подгоняют только пиздюлей. ты издаёшь пустой смешок. — м-да. а мои родители меня в квартиру выселили, чтобы я им глаза не мозолил. — не понял. ты снова смотришь на меня, немного нахмурившись. — считают, что после совершеннолетия я в их доме жить не имею права. и выселили в квартиру, чтобы не выкидывать на улицу, как твои с тобой делают. ты внезапно крепко-крепко прижимаешься ко мне. — хотя бы ты меня любишь. — твой голос вдруг зазвучал немного гнусаво, будто ты вот-вот расплачется. — хотя бы ты меня не выгонишь. у тебя больше ведь никого нет, а? у меня вот тоже нет. от удивления мои брови вновь ползут вверх. — ты чего? — шепчу я, пока мои руки в уже знакомом движении обвиваются вокруг твоей талии. — никуда я тебя не выгоню. ты отстраняешься снова, кладёшь свои руки мне на плечи и целуешь меня. всё так же нежно, будто я сделан из стекла. будто я самая драгоценная вещь, которую тебе когда-либо доводилось видеть. — не выгонишь, — выдавливаешь ты из себя, отстраняясь. твои пальцы сжимают мои плечи немного крепче. — у нас ведь больше никого нет. вообще никого, а? я не нахожусь с тем, что ответить. и просто киваю.]

***

тогда я не понял ничего из того, что ты пытался донести. к чему была фраза про то, что у нас нет никого, кроме друг друга и почему ты тогда чуть ли не расплакался. ты знал, что для меня ты особенный. что ты единственное живое существо, которое меня любит. потому что у меня и правда не было никого, кроме тебя. что я любил бы тебя, даже если бы однажды ты просто исчез. ты это знал. и для тебя всё было точно так же. материальная обеспеченность не означает того, что ты внезапно становишься счастливым и обеспеченным. тебя, точно так же, как и меня, никто никогда по-настоящему не любил. никто, кроме меня. ты просто чувствовал себя более пустым из-за того, что у тебя, вроде как, всё было.

***

я помню расквашенный труп на рельсах, окровавленный поезд и задержку маршрута на несколько часов. больше не помню ничего. ты так поступил, потому что не хотел ничего, кроме как быть для кого-то особенным. зная, что ты был единственным проблеском света в моей жизни. зная, что я не смогу тебя забыть. зная, что это оставит на мне такой след, что я никогда не смогу двигаться дальше. и я ненавижу себя и тебя за то, что это сработало. я до сих пор помню запах твоих губ. до сих пор помню касания твоих холодных пальцев. до сих пор помню те редкие моменты, когда мне удавалось у тебя переночевать, твои нежные поцелуи и крепкие объятия. воспоминания проникают в мои сны — мне снится то, что уже было и то, что могло бы быть. снятся фантомы твоих касаний и поцелуев, твой голос, искажённый эхом и белым шумом. и я ненавижу то, насколько меня это пугает и утешает одновременно. я ненавижу иллюзию того, что снова могу это испытать. хотя бы во сне, даже если это ложь, вновь почувствовать твоё дыхание. я никогда не смогу тебя вытравить.