Незабудки

Иногда что-то может выходить за грань. Способность видеть, привитый талант чувствовать, умение знать больше, чем нужно. Наверное, так думают про именитого медиума, сверкающего неподвижным лицом на камеры. Мы так ждали Олега, на него последняя надежда. Хотелось бы понять с вашей помощью, что произошло. Можно ли поговорить с вами лично, Олег? Давать надежду он не любил, как справляться с горечью утраты — не представлял, тет-а-тет говорить не хотел, но приходилось. Очередная семья, унылые, разукрашенные трауром лица, бесцветные фантомы, тянущие руки к некогда родным людям. Олег был шнуром, соединяющим одну грань с другой, но вряд ли кто-то думает об устройстве и красоте провода, когда смеется в трубку телефона. Вряд ли кто-то глядит сквозь непроницаемость серых глаз, вряд ли кто-то прекращал их бояться или испытывать нездоровый трепет и волнение, побуждающие кричать и зажигать вспышку на фронтальной. — Извините, Олег, мы не хотим вас обидеть, но нам близка версия Влада. Конечно, у них ничего личного, они искренне любят и верят, они, как мотыльки, ведомые светом, только к Владу, а не к нему. Конечно, у Олега ничего личного, он лишь хотел помочь, позволить взглянуть на вещи без приправы и страшилок о родовом проклятии, но иногда людям хочется выйти за свою привычную грань и принять за истину то, что никогда ей не являлось. Олег смеялся над такой посредственностью, не желал понимать их предсказуемость, их бегство от нависающих проблем. Но улыбка в этот раз слетела так быстро, словно ее и не было. Только призрак, только намек, только постылый след прошлого. Иногда ему тоже хотелось выйти за грань своей обыденности, за грань убеждений и фонящих мыслей. Иногда ему хотелось быть на месте наблюдателей, держать в руках смартфон и критиковать все происходящее с чувством собственной важности, не думать о тянущей скорби мужчин и женщин, смотрящих на него, как на сошедшего с небес Бога. Только с небесами он не знаком и воскрешать мертвых ему не под силу. Честно говоря, ему многое не под силу. Лечить чужую боль, исправлять кошмарные воспоминания, искать убийц и преступников, давить собственную мысль. Конечно. Им близок Влад. Иногда Олег хочет слиться с толпой, притвориться задушенной матерью, потерявшей сына, или замкнувшимся в себе отцом. Может, ему бы тоже была ближе вера в проклятие, может, ему бы тоже был близок Влад. Не его версия. Не его фантастическая теория о связанных между собой смертях. Семья столпилась вокруг чернокнижника, операторы светили лампами, словно софитами, прокладывали ему дорогу к финалу и восторженным комментариям. Влад действительно сильный. Уже понятно, кто станет победителем в битве. Влад ахуенный. Иногда Олегу хочется понять, где вообще эта грань находится и кто ее определяет. Кажется, он ее нащупал, напоролся звенящей от водоворота мыслей головой, начал расщепляться. Слабость хрипотцой просачивается в голос, ведет к фургону, пригвождает к кожаному сидению салона. Медиум игнорирует визг фанатов, затылком бьется о спинку, ждет. Даже когда усталость наваливается на плечи, когда сдавливает в коконе ночной пелены, когда крутит голодом под ребрами — он не закрывает глаза. Не хочет вспоминать чужие. Острые, испытывающие на прочность, бросающие вызов, холодные и дикие. Конечно, всем близок Влад. Кроме Олега. Кто-то говорит, что Влад его просто недолюбливает, ненавидит со скромностью — они ведь соперники, не закадычные друзья, они ведь на битве. Олег старается себе об этом напоминать почаще, когда Влад справился лучше; когда ты не справляешься со своей гордостью, Олег; когда, разумеется, у Влада будет страйк. Когда проклятие есть, Олег, просто ты не смог его увидеть, поэтому люди выбрали меня. Он старается не думать о готическом зале, вынужденно уговаривает себя заснуть, пока его в компании с Владом и Тимофеем везут в Москву. Руденко взял на себя самую ответственную задачу, садясь в центре, — возводить нерушимые баррикады между медиумом и чернокнижником. Олег никогда не признается в облегчительной благодарности. Но вряд ли Тимофей сознательно присмотрелся к нахмуренным бровям, к трещинам в вылизанной маске непоколебимого Шепса, к искрящейся туче, прилипшей к кучерявым каштановым волосам. Это было бы за гранью для самого Руденко. Олег слышит приглушенный смех — узнает его из миллиарда похожих, идентичных, пародирующих. Даже если он каждым сбивчивым выдохом иглой вбивается, царапает, хватает за горло. Даже если он не для Олега, даже если он из равнодушия, даже если он ядовитый и презирающий. Влад часто смеется так, оценивая других экстрасенсов или выслушивая их версии на испытании. Сегодня не смеялся. Олег запомнил бы это, отложил в самый дальний ящик с пятью замками и спрятал в кладовке, если бы Влад не бросил на него взгляд я снова лучше тебя. Это помнить не хочется. Может, если бы иногда Олег умел выходить за собственную тесную грань, он бы не видел в этом что-то, что встает комом и не дает сглотнуть, что-то прокрадывающееся в душу и переворачивающее там все с ног на голову. Влад не смотрел так ни на кого больше. Особые стрелы для особой дичи. Влад не знал, но засветился бы, узнай о том, что попадал каждым выстрелом. Влад не видит никого и ничего, когда с улыбкой набирает кому-то сообщение, пышет еще гуще удовлетворенностью, поднимая трубку и размазывая Олега одним я скоро буду дома, родная. Медиуму кажется, что до зала он не дойдет, доплывет — максимум, в качестве очередного мертвого и незримого участника испытаний. Он в пол уха слушает Марата, отвечает на подколки, кивает на выставленные наблюдателями оценки, немного отступая за Тимофея, чтобы его фигура заслоняла бледное, сверкающее гордостью пятно: звезду скандального проекта. — Я редко поддерживаю Влада, но на этот раз он превзошел все ожидания, — Левин машет десяткой, чернокнижник скалится, назло поворачивается к Олегу, пытает черными глазами. Оказывается, необязательно верить в проклятие, чтобы понять, что ты проклят. — Я так и не понял, почему Олег начал как-то навязывать свою версию, а в конце сдулся и явно сдал позиции рядом с Владом, — претензий к покорителю социальных сетей с манерной грубостью почти ни у кого не имелось, а вот когда подошла очередь медиума терпеть страшный суд — критика посыпалась градом, который драматично старался перебивать Александр. Перебранка между Шепсом старшим и экстрасенсами затянулась, пока Влад не поставил точку такой простой и забавной шуткой: — Рядом со мной многие теряются, это нормально. Это был первый раз, когда Олег сознательно принял решение уйти из готического зала, растаптывая осколки разлетевшейся маски сдержанности и равнодушия. Он чувствовал, как каждый глухой шаг вбивает еще один гвоздь в крышку его личного гроба «Репутация и Слава лучшего медиума», но вдруг отчаянная борьба за место под солнцем среди других экстрасенсов превратилась в готовность залезть в роковой деревянный ящик и заснуть под двухметровым слоем холодной земли. Завистливые или нарочно выгрызенные из злобы комментарии никогда не имели веса, не ощущались толщей воды, придавливающей к темному дну, но к юмору у Олега была позорная слабость, как выяснилось. Рядом со мной многие теряются. Если заблудиться в лесу, его смогут найти? Если пропасть где-то между бермудским треугольником и джунглями Амазонки, он все еще будет похож на многих? Последуют ли чужие демоны по следам, как дрессированные ищейки, поймут ли они, что нужно искать, где нужно искать, кого нужно искать? Олег теряется в столпах бетона и света, растворяется под дымчатым осенним небом, усыпанным редкими звездами, тенью ускользает за угол, подальше от пытливых глаз зрителей, от слепящих вспышками фанатов и от это нормально. Чье-то нормально может быть за гранью вашего собственного понятия нормальности, и, наверное, это тоже нормально. Ненормально пытаться преодолеть эту грань, сплавить ее со своей собственной, затыкать рот сигаретой, дышать табаком, потому что иначе воздух кончится, запахнет знакомой остротой взгляда, тяжелым парфюмом воротника черной водолазки, раскаленной лавой, бьющей из-под щелей асфальта прямиком из Ада. Олег не хочет дышать, если это будет значить когда-нибудь почувствовать снова приглушенный смех, не предназначенный ему. Спина чиркает по каменной стене узкого переулка, как тонкая спичка, обреченная загореться и рассыпаться пеплом за считанные секунды. Легкие под ребрами сжимаются, сопротивляются жжению и горечи, сердце бьется в такт персональному радио, которое настраивает мозг, упрямо перебирающий все сопливое, слюнявое и где хотя бы один раз звучит самое страшное и самое паршивое слово. Всего шесть букв, а проблем вагон и две тележки в придачу. Может быть, оно не было такой глобальной проблемой до этого дня. Может быть, оно не существовало до глаз, залитых мазутом и шепотом беса, до хищного оскала, который почему-то носил название улыбки, до грубых, но часто удачных шуток, до искрящегося тепла, вложенного в помощь отчаявшимся людям, обратившимся к проекту, как тонущие обращаются к проплывающему мимо кораблю, ожидая надувной круг. А Олег может считаться одним из тонущих и попросить персональный круг или хотя бы доску, чтобы еще немного продержаться на плаву? Есть ли рядом с ним спасительный корабль, как Ноев ковчег, дарующий надежду и жизнь? Кораблем и кругом всегда был он сам. Бесконечные ритуалы, силуэты, мертвые, гонимые по свету мучениями, их семьи, искаженные в лицах болью и трауром. У него свой личный траур, хоть и никто не умер. У него жена и ребенок, у него своя личная семья, у него карьера и контракт, у него счастье нарисовано в сообщениях, в смехе, скрытом от внимания камер, в искрящихся нежностью глазах, когда я скоро буду дома, когда родная. Пар изо рта вместе с витками дыма взметается к фонарю, кружит, исчезает. Олег завидует, впервые с тоской и тянущими камнями, привязанными к плечам. Он заземлен, он прикован, он связан по рукам и ногам. Неделю назад он чуть не совершил ошибку. Выбросил в мусорку третью пустую бутылку, вернулся в постель, надеясь, что гипнотизировать потолок равно быстро и безболезненно заснуть. Дрожащая рука взяла телефон, на память нашла контакт. Олег не был уверен, не думал об этом звонке слишком долго, не принимал тяжелого и серьезного решения. Он просто набрал, просто прислонил динамик к уху, стараясь игнорировать подскочивший пульс. — Алло? — Привычно спокойный голос на той стороне раздался спустя три гудка, был поведен раздраженностью и хрипом. А еще беспокойством, ускользающим волнением, непониманием. Олег осекся, вздрогнул, поздно осознал, что он вообще-то у Влада записан тоже, и Влад на сто процентов совершенно очевидно знал, кто разбудил его поздней ночью. Молчание звоном прошило перепонки. Минута. Вторая. Почему Олег не может открыть рот и сказать хоть слово? Почему Влад вслушивается в немость звонка, не кладет трубку? Это была плохая идея. Такая же плохая, как мнить себя победителем первого сезона и в конце концов обезоруживающе проиграть. Такая же плохая, как в итоге поверить в чужую победу сильнее, чем в собственную и прятать надежду за опущенными вниз ресницами, желать в самой глубине, в самом тайном уголке сердца успеха. Не своего. — Прости, — шесть букв — так мало, но так много. Прости, что разбудил. Прости, что позвонил именно тебе. Прости, что не смог справиться с собой. Прости Олега — это все, что он может воспроизвести, больше ничего из самого сдержанного и правильного в голову не приходит. Все остальное — за гранью. Его кусает навязчивая мысль, что где-то совсем рядом с этим тихим алло? спит обрученная женщина, которой дарят то самое страшное, о чем даже подумать не получается, а за стеной ребенок. Ребенок того, кто с таким вниманием и сонливой усталостью слушает беззвучную связь, призрачно соединяющую их личную пропасть. — Ничего. Все в порядке, — Влад не кажется удивленным. И раздраженным уже не кажется. Может, Олегу все это кажется? Влад звучит так, как звучит неровный бой гитары, когда струны перетянуты, когда дребезжат, когда пальцы грубо ударяют по дереву, не щадя, не разбираясь в музыке, но очень пытаясь вытащить ее изнутри, словно всаженные осколки стекла. Влад звучит так, будто ждал, будто ему тоже все это кажется или снится. Ни спеси, ни усмешки, ни презрения, ни колючего холода, замораживающего каждый удар сердца, разукрашивающий душу инеем, морозными смертоносными узорами. Тишина затягивается снова, словно время устало и решило передохнуть, взяло паузу. Не слышно даже дыхания. Только пустота, трещащая ломающейся грудью от груза. Олег не выбит из колеи внезапной участливостью Влада, он не настораживается из-за отсутствия картинного образа, его не смущает ни померкнувшая неприязнь и вражда, ни слетевшая скалистая улыбка, ни подернутость такого знакомого голоса. Гораздо сильнее его заботит неосторожное наблюдение — они тянут минуты в молчании, но не прерывают звонок. Олег пытается себе вдолбить в черепушку кувалдой набат у него жена, у него ребенок, у него семья, у него работа, у него другая жизнь. Но кувалда бьет и звоном ей вторит он так быстро поднял трубку, он понимает, он, уставший и потревоженный в три ночи, не задает вопросов, но так чутко и бережно слушает тишину, он не сбрасывает звонок. — Хочу уснуть, — Олег говорит такую обыденную и простую вещь, что она могла бы показаться абсурдной. Он действительно позвонил Владу, чтобы сказать ему, что собирается лечь спать? Он пытается убедить себя в этом. Это ведь ошибка. Это ведь ненормально, алкоголем выкручивать свою смелость и отключать здравый рассудок, чтобы ляпнуть такую глупость. Нет. Хочу уснуть, когда ты знаешь, что я по ту сторону экрана, набрал именно тебе… Хочу уснуть, когда ты заставляешь меня дышать, когда ты молчишь вместе со мной, потому что нам нельзя говорить, и я об этом знаю, просто… Хочу уснуть, потому что… — Я здесь, — Влад угадывает даже не пытаясь. Ему не нужно напрягаться, чтобы перевернуть чей-то мир, такой на первый взгляд суровый и отрешенный. И способность Влада вот так просто говорить это и так просто заставлять замирать, жалко вжимаясь в простыни — личное проклятие Олега. И он засыпает той ночью, сжимая в руке спасательный круг. Короткие гудки будят его только в полседьмого утра, безжалостно выбрасывая в синеву ледяных и высоких волн. Прошла всего неделя, но воспоминания стали сумбурными, сюрреалистичными. Может быть, Олегу просто показалось? Он вскидывает глаза к небу. Не хочет долго быть в наваждении, он нуждается в опоре. Вот она — его реальность, его грань. Тлеющая сигарета в пальцах, тускнеющий взгляд, отчаянно ищущий звезды, разметанные ветром волосы, огромная зияющая дыра там, где когда-то были ребра, легкие, сердце и душа. Закрывать глаза страшно. Оставаться в тишине — еще хуже. Я здесь. Он не забыл. Он упорно и искренне пытался. Не смог. Не смог не думать, забыл ли Влад, может ли он спокойно и мирно засыпать, о чем болит его сердце и что пытается укрыть за белизной ухмылки. Иногда Олег жалеет, что его единственная способность — это видеть мертвых и попадать в глупейшие ситуации. Иногда до душащего кома в горле хочется променять все на способность видеть живых людей, слышать их мысли, знать каждую мелочь, которую они старательно маскируют и покрывают от пытливых глаз. Он никогда не признается себе в том, что, даже имея талант залезать в чью-то голову, не смог бы воспользоваться им. Не хватило бы духу. Приятнее тонуть в сковывающем неведении, чем разбиться о скалу нерушимой и подлинной правды. Первая сигарета сменилась второй. Ему нужно дышать. Вдох — горечь, паника, неизбежность. Выдох — свинцовый осадок, фонящий пульс в ушах, пелена. Напоминает себе не закрывать глаза, но еще раз увидеть искристую улыбку и лучистую сетку веселых морщинок у смолистых глаз кажется более необходимым, чем остаться в своем уме, чем не сойти с ума. — Олег? — Сошел. Окончательно, бесповоротно. Ему кажется. Просто кажется. — Ты здесь. Не вопрос, не зов, не просьба ответить. Утверждение, прибивающее к холодному бетону за спиной, хватающее каждый урванный клочок воздуха, чтобы без жалости выкачать из горла. Олег напоминает себе не открывать глаза: если игнорировать кошмар, однажды он исчезнет, как выдуманный детским сознанием монстр под кроватью. Олег напоминает себе не рассыпаться, когда видит в нескольких метрах от себя остроту, лишенную ненависти и желания посоревноваться, когда видит призрак минувших той далекой ночью чуткости, внимательности, ускользающего волнения. Нет, он не здесь. Он там же, где сплетенный кудрявый дым от табака тянется к редким звездам и растворяется, где порыв ветра уносит последний желтый лист, поднимая его к облакам, чтобы он перед гибелью в последний раз увидел этот непомерно огромный мир. — Тебя не должно быть тут, — резкость лезвием чертит по языку, стоит Олегу выплюнуть скопившийся яд. Он не звучит излишне грубо или невежливо, должно быть, он ничем не отличается от Олега, который стоит в готическом зале, гордо вскидывая подбородок, но дрожащее тут могло выдать его с потрохами. Влад не должен знать. Влад должен быть сейчас перед камерами, дерзко ухмыляться, парировать и шутить, радоваться возвращению домой, думать о жене, о своей родной, любимой, единственной. Пропасть между ними воет, трещит, обваливается, растягивая расстояние. Олег почти не замечает, как привычная, приклеенная намертво острота Влада сбрасывает стальные колючки и затупляется, подобно старому ржавому ножу, забытому на пыльном столе. — Не собираешься возвращаться? — Влад все еще не теряет того выверенного и выточенного из ледяного мрамора стержня, стоит, вросший тенью в асфальт, смотрит не мигая. Его напряжение подсвечивает тусклый фонарь, обводя желтым круги под глазами, поджатую линию губ, стиснутые тяжелым пальто плечи. Олегу очень хочется не выходить за грань, но на четверть секунды он позволяет себе подумать о том, что Влад не забыл ничего. Ни каждый молчаливый взгляд, ни случайность редких прикосновений, ни укрытых шарфами улыбок, ни неосторожно брошенных фраз под объективами, ни спонтанного звонка. Рядом с Владом многие теряются, это нормально. Но для многих ли Влад берет трубку и петляет переулками, чтобы найти? — Зачем? — Олег ожидает услышать что-то вроде так положено по регламенту, этого все ждут, состав должен быть полным, съемки продолжать нельзя. Ему не нужен сценарный ответ, ему не нужна жалость или попытка поддержать, ему не нужны великодушные жесты. Может быть, Олег бы специально растянул каждую короткую минуту, если все будет так: мрачность узкой улицы, желтый фонарь, прошивающий холодом ветер и темнеющий взгляд, растерявший напористость, ехидство и остроту. Может быть, он бы даже сказал что-то отвратительное, премерзко лишнее и неправильное, что-то, что обрушилось бы на него осознанием того самого состоящего из шести букв, такого страшного и прорастающего по венам. У всего есть грань. К счастью. — Без тебя не то, — Влад не уточняет, обходится без деталей, но ему и не нужно быть конкретным, чтобы Олегу захотелось сползти по стене вниз из-за не держащих его ног. Без тебя не то. Олег напоминает себе, что он заземлен, он прикован, он связан по рукам и ногам. Он просто часть проекта, к нему просто привыкли, у него просто контракт, у него просто работа, он просто неотъемлемая шестеренка коммерческой машины. Влад делает шаг. Короткий, с постылой уверенностью, с плавящимся стержнем. Нет, оставайся на месте. Нет, не подходи ближе. Нет, только не останавливайся. — Я не могу, — Олег просит вслух не весть, о чем. Озвучивает роящиеся молитвы, какофонию бесконечных нет, мечтая слиться с серостью бетонной стены, не позволяющей сзади рухнуть вниз. Он так старательно прячет, так искусно не договаривает. Я не могу вернуться обратно быть здесь с тобой, когда ты каждым словом вскрываешь шрамы, гравируешь на изломанных ребрах проклятие, смотришь так, будто без меня не то для тебя, а не для многих остальных. Олег не хочет видеть, как Влад выдыхает с плохо скрываемой дрожью, как он хмурится, как незаметно сжимает руки в кулаки, спасаемые от любопытства глаз карманами. Нет, об этом думать нельзя, нельзя это замечать, принимать на свой счет — тем более. Опасно, рискованно, за гранью. Влад шагает снова. Осторожно, плавно, боясь провалиться в их личную бездонную пропасть, пробуя, ощупывая эту реальность — не сон, не мираж. Нет. Еще шаг. Между Владом и Олегом метр безумия, гнетущего молчания, напряжения, сдавливающего шею удавкой. Нет, остановись. Тяжело находиться на расстоянии, не имея возможности разглядеть, услышать, понять мысли, коснуться. Еще тяжелее — не дышать, когда пахнет знакомой терпкостью, когда пахнет искристыми улыбками, пристальными черными глазами, белым расплавленным воском, колкими шутками, бьющей в сердце добротой. Тяжелее — когда можно протянуть руку и обжечь пальцы настоящим человеческим теплом, которое связывает красными нитями запястья намертво, не отпускает. Олег титаническими усилиями перебарывает желание отвести взгляд и вперить его в фонарный столб, лишь бы не замирать и не чувствовать себя обезоруженным перед Владом. Может, заблудиться в лесу или потеряться где-то в районе бермудского треугольника не слишком плохая идея. Шаг. Сердце сумасшедше заходится, мысли сбоят, превращаясь в помехи, мир вокруг теряет фактурность. Слишком близко. Внутри все рвется ошметками, отравляет. Олег хочет отступить назад, но забывает напомнить себе, что спина тесно прижата к стене, что он не смог бы, даже не будь за спиной бетона. Нет, так нельзя. У него жена, у него ребенок, у него своя чертова жизнь. Влад действительно останавливается, задумчиво изучает, взглядом мажет по чертам лица, утаивает сбитое дыхание, натягивает струны тишины, позволяя ей звенеть. Понимает. Олег с трудом собирает из кусков пазла оглушительность. Влад понимает. Окружающий их шум испаряется словно по щелчку, оставляя только одну неумолимую, роковую точку. Влад не забыл. Все, что было в минувшие месяцы теряет свой смысл, лопается воздушным шариком. — Я знаю, — Влад первый рисует невозвратность, вытаскивает правую ладонь из кармана, мягко, призрачно касается кудрявой пряди Олега у виска, чтобы так же аккуратно заправить ее за холодный кончик уха. Олег роняет тлеющую сигарету. Мерцающий огонек падает к ногам, где стелются выцветающие страхи, небрежно расколотые маски и все невысказанные слова. Он не принимает попыток избежать контакта, только притаивается, чувствуя, как оплетающая их немота тяжелеет, давит ощутимее. Он замечает, как осторожность Влада бледнеет, как песочным замком распадается мягкость, как скрепит старая железная цепь, удерживающая что-то, что сверкает оскалом, взбираясь из недр пустоты по скалистой стене разделяющей их пропасти. Что-то, что вышито жадностью, нетерпеливостью и непомерным желанием добраться до цели. Последний шаг. Влад позволяет себе на секунду соскользнуть взглядом вниз, где обветренные губы Олега плотно смыкаются, удерживая табун слов, мыслей, чувств. Но Олег успевает ухватить эту крошечную, почти незначительную деталь. И удерживать больше не получается. Он сам пропускает сквозь распахнувшийся рот судорожный выдох и тонкий силуэт невозвратности становится навязчиво жирным, реальным. Да. Цепь обрывается, когда Влад весь меняется, когда перестает тянуть и проверять. Когда руками проскальзывает под словно намеренно расстегнутую куртку Олега, когда пальцами сжимает его бока через плотную толстовку до синяков, когда вдавливает в бетон, когда вплавляется в его тело, обдавая жаром через слои одежды, когда выхватывает из его рта выдох, целуя крепко, грубо, намертво. Олег теряется. Землю выбивает из-под ног, но Влад не позволяет ему скатиться по стене, держит уверенно, рассыпая искры по коже. Олег не сразу реагирует, не сразу осознает, что ему не кажется. Крупная дрожь электричеством встряхивает, спирает дыхание, заставляет отмереть. Он чувствует нарастающий напор, спешит отразить таким же — резким, жаждущим. Пытается дотронуться до плеч Влада, но его руки быстро перехватывают, пришпоривают по бокам от головы, безоговорочно пресекая любые попытки их вырвать. — Нет, — хрипотца в голосе Влада закрадывается в сознание, распускается цветущими шипами, превращается в необратимый катализатор. Влад не шутит, не пытается во что-то играть, он слишком серьезен. Он не отрывается от краснеющего рта Олега, только старается совладать с постепенно рушащимся самоконтролем, въедаясь жестче и отчаянней. Он не хочет окончательно выходить за грань, знает, что вернуться будет труднее, знает, что последствия станут необратимыми. Знает, что, если увидит, почувствует такую же нужду, остановиться не сможет. Олег понимает. Он раскалывается на части. Он готов заключить сделку с преследующими Влада демонами, чтобы они остановили время и оставили их здесь. Он целует, болезненно кусает, сдавленно мычит. Ему не нужно дышать, ему нужны горячие ладони, прижимающие руки к холоду, удерживающие собственные пальцы в замке, нужна душащая терпкость, запах пристальных черных глаз, растекающегося белого воска, бесовской несдержанности, нужна сухость остро улыбающихся губ, вдыхающих с ним в унисон. — Мне нужно, — Олег пытается говорить шепотом, чтобы не выглядеть умоляющим, чтобы не выдать треск сердца, но высвободить кисти не пытается — вверяет это решение Владу, следуя за его желанием безотказно. Влад слегка тормозит, смакуя просьбу, носом ведет по щетинистой щеке Олега. Он принимает весь груз последствий, когда расслабляет хватку, когда пальцами прокатывается по рукавам чужой куртки до локтей, когда гладит предплечья, без нажима, но сигнализируя зеленым на все, что требуется Олегу. На все, что ему необходимо. Олег не торопится, не набрасывается диким зверем, источая слепую, непоколебимую веру. Он дает Владу пространство и столь быстро утекающее время, делит с ним жар, проглатывающую пропасть, молчание, сплетенное из прочных красных нитей. Олег впервые касается неуверенно, кончиками, запоминает шероховатость запахнутого пальто, цепляет без настойчивости блестящие пуговицы, чтобы выудить из петель, чтобы раскрыть черные полы и прислонить ладонь к теплой водолазке там, где гулко стучит сердце. Оно бьется с его собственным почти в такт, разве что сбивается на один удар, и Олегу кажется это таким красивым, таким нереальным, эфемерным, за гранью. А Влад, кажется, в терпении плох, он преданным псом смотрит неотрывно, делает вид, что не замечает, как напрягаются мышцы под расплавляющим теплом на груди, игнорирует столько, сколько может — мимолетный миг. Игнорирует прежде, чем сорваться, вцепиться в Олега, запечатлеть в памяти бедра, стянутые грубыми джинсами, теряющуюся в складках толстовки талию, плавный изгиб поясницы. Влад трогает везде, где может, вжимается сам теснее, выбивая из Олега резонирующий с ночным шумом стон, лезет ладонями под одежду, где втянутый живот согревает прохладные пальцы, где ребра под кожей, словно струны, где часто вздымается грудь. Олег тонет. Олег не справляется. Задыхается, пытается найти опору, пытается ухватиться за ускользающий спасательный круг, когда тянет Влада за затылок ближе, когда без слов признается в губы, когда отрывает потяжелевшие ноги от земли, чтобы крепко перекрестить их под пальто Влада за его спиной. — Я здесь, — Влад чувствует, как по швам расходится все, что так долго выкраивалось. Убеждения и самовнушение, привитая отрешенность и отыгранный холод — пеплом разлетаются по ветру. Олег слышит, Олег верит, обнимая за плечи, взметая взгляд к небу, где рябят недосягаемые звезды, где вселенная запоминает каждый обжигающий выдох Влада под подбородком, каждый сорванный поцелуй в клокочущее пульсом горло, каждую расцветающую сизым россыпь от его неосторожных укусов. — Нет, — Олег выплевывает лезвие, истинное, ждущее их за желтым кругом фонаря, за границей переулка, за остывающими позже касаниями. Он в кулаках комкает шероховатость ткани над лопатками Влада, лишь бы не отпускать, лишь бы догореть окончательно под тоскливой жадностью губ, целующих за мочкой уха. — Я здесь, — повторяет, неотвратимо, беспрекословно. Влад одной рукой удерживает Олега под бедром, другой — хватает за вьющиеся волосы на затылке, рывком вынуждает его уткнуться в собственный воротник. Он ждет, перебирает непослушные пряди, вверяет себя сам, заглушая ноющую боль, тенью преследовавшую Олега. Не нужно говорить, чтобы слышать. Не нужно объяснять, чтобы понимать. Хочется воспротивиться, сказать, что это неправильно, так быть не должно. Так отчаянно хочется не поверить, оттолкнуть, напомнить о жене, о ребенке, о семье, о работе. Олег ощущает, как хрустит обломками мир Влада, как он пышет гарью и смогом, как рушится последний карточный домик, как пустеет и стекленеет мораль. Пальцы тянут черный воротник вниз, и это самая большая ошибка — развязать Олегу руки. Он тянет запах теплой кожи, почти выветрившегося парфюма, чужого дома. Целует под челюстью, обманчиво ненавязчиво, с ускользающей хитростью. Врезается зубами с честным голодом, с совершенно эгоистичным желанием оставить клеймо, проедающее мысли и воспоминания. Водолазка все скроет, Олег знает, расходится, вытачивая ртом болезненно розовые звезды, паутиной расползающиеся по шее Влада синяками. Влад не останавливает, мирится, давит горечь и память об исходящем времени. Дышит столько, сколько может. Запоминает Олега, запоминает, где была стерта грань, где пропасть унесла вниз, где останется его сердце. Он прижимает его к себе сокровищем, прячет собственным силуэтом от жалящего ветра, от желтого света фонаря, от бетонных стен, от нависающего неба. От утекающих минут, от неизбежно растущей пропасти, от подлинной правды, встречающей их за границей переулка нерушимой скалой. Просит подождать, растянуть ход жестоких стрелок, стремящихся вернуть все на круги своя. Олег держится за спасительные плечи, кажется, вечность. Пока нагоняющая реальность не выбрасывает их в разрушительность мрачно-синих и таких непреодолимо высоких волн. Иногда что-то может выходить за грань. Но если выходит, то никогда не возвращается обратно.