my sun in your sky

– Я сегодня иду с Бокуто тусить. Куроо смотрит поверх экрана и понимает, что Кенма не слышал ни слова из того, что было сказано. Эта интернет-сенсация сидит в игровых наушниках, которые слегка светятся под капюшоном, пока зрачки крошечными точками следят за монитором. Сегодня четверг, четыре часа дня. Несмотря на изнуряющую августовскую жару, в доме Кенмы, отделанном деревянными панелями, прохладно; запах тоже – приятно-древесный – от татами и бумаги. Возможно, политика JVA в отношении удаленной работы не настолько благосклонна, какой ее видит Куроо, но все же он довольно часто приходит сюда и присоединяется к конференциям с тенистой веранды или из безлюдного заднего двора. Никто не жалуется, да и он входит в правление корпорации «Bouncing Ball», так что – по сути – он пребывает в законном офисе. Куроо оценивающе смотрит на друга – нет, скорее, на коллегу и делового партнера, – сжавшегося в комочек в мягком офисном кресле в другом конце комнаты. Уголки губ неосознанно тянет в улыбке от привычной нежности. Кем они только не были: от друзей до лучших друзей, приятелями в школе, товарищами по команде, а теперь... теперь Кенма практически его босс. От абсурдности всего этого у Куроо до сих пор иногда слезятся глаза. Кто бы мог подумать. Аккуратно, с тихим щелчком, он закрывает крышку ноутбука и откидывается назад, опираясь на локти: смотрит, когда Кенма заметит его ожидание. Это не занимает много времени. Их общение уже давно не требует разговоров вслух. На мгновение воцаряется тишина. Сгорбленная поза Кенмы не меняется, но Куроо видит, как золотистые радужки скользят в его сторону, давая понять: да, я слушаю; что такое? Куроо прочищает горло и пробует снова: – Я ухожу пораньше. Сегодня вечером вижусь с Бокуто. Что-то едва заметное мелькает на лице Кенмы. Он медленно садится, и капюшон соскальзывает с головы. Пальцы, едва выглядывающие из-за рукавов, тянутся к наушникам, чтобы заправить их за голову, аккуратно огибая завязанные в хвост волосы. Куроо застывает. Ого. Он не ожидал такой, скажем так, бурной реакции. Кенма не ставит игры на паузу просто так. – Бокуто в городе? Куроо безуспешно пытается сохранить безразличное выражение лица. Вместо этого он решает засмотреться на потолок. – Ну-у, да. Он взял отпуск на пару недель, чтобы увидеться с семьей и все такое. Мы собираемся поужинать и наверстать всякое. Кенма смотрит на него равнодушно: – Наверстать всякое, да? – Что не так-то? – Куроо чувствует, как у него начинает гореть за ушами. Взгляд Кенмы непоколебим, и Куроо отказывается смотреть в ответ. – Ну да, типа... поболтать о жизни и всякой херне. Ну, знаешь, как взрослые люди. Время бро. Куроо понимает, что он размахивает руками. Он хороший бизнесмен, отличный оратор, гладок как шелк на самых напряженных переговорах, и все же. Даже с волосами, падающими на глаза, и в толстовке, угрожающей съесть заживо, Кенма все равно легко обходит всю защиту Куроо. Не сказав ни слова. Абсолютно несправедливо. А Бокуто... ну, это уже другая история. Куроо не может вспомнить, когда они в последний раз проводили время вместе. Возможно, еще до Олимпиады? Боже, но это было год назад. И скорее всего даже задолго до того, как расписание тренировок было увеличено в рамках подготовки к играм. Конечно, они сталкивались друг с другом то тут, то там: «Bouncing Ball» выступила в качестве совместного спонсора как национальной сборной Японии, так и Черных Шакалов, а Куроо курировал некоторые рекламные мероприятия, – но в остальном... кроме этих случайных деловых встреч и быстрых ударов кулаками на площадке... – Взрослые звучит довольно притянуто. И даже знать не хочу, что включает в себя «время бро», – невозмутимо говорит Кенма, но его взгляд на мгновение смягчается. – Но я рад, что вы, ребята, снова общаетесь. Куроо выдыхает сквозь зубы и чувствует, как язык наливается свинцом. Он беспомощно чешет затылок. – Да, я тоже, времени многовато прошло. Мы не... сам понимаешь, как мы заняты. Да он же чертов олимпиец, – он невольно смеется, а голос звучит чересчур громко. – Понятное дело, мы все знали, что так и будет. Я просто… когда-то мы были близки и даже не… Куроо бессвязно бормочет и с легкой паникой замечает, как Кенма смотрит на него все мягче, и кажется, что узел вещей, аккуратно упакованный в коробку с надписью «Бокуто» в глубине души, медленно распутывается. – В общем, давненько я его не видел, – замявшись, заканчивает он. – Тебе не нужно распинаться передо мной, Куро, – в этот момент взгляд Кенмы становится нежным и сочувственным – редкость, предназначенная только для его кошек и самого старого друга. Куроо с трудом это выдерживает. Он сдувается. – Да, я знаю. Ну, ты понял. Надеясь избежать дальнейших расспросов, он засовывает ноутбук в рюкзак, берет со стола ключи и бумажник и снимает со спинки стула бесполезный пиджак. По пути к двери Куроо останавливается позади компактной фигуры Кенмы, наклоняется и ласково прижимается носом к голове поверх капюшона. Кофе и перхоть с легкой ноткой кошачьего туалета – необычное, но странно успокаивающее сочетание. – Увидимся позже, котенок. Не засиживайся допоздна. Наушники возвращаются на свое место, а на экране начинают мелькать маленькие NPC-персонажи и беспорядочные огоньки, но Куроо видит легкую улыбку, которая трогает уголки рта Кенмы. – Сам следуй своему совету, Тецуро. И передавай от меня привет Бокуто. Когда Куроо выходит в душную токийскую жару, в голове звучит эхо их разговора. Тебе не нужно распинаться передо мной, Куро, – конечно, он и не пытался. Кенма всегда знал Куроо лучше, чем тот знал себя сам. Он видел вещи с ясностью, чему Куроо часто завидовал и чем восхищался. В этот самый момент ему показалось, что между ними возникло взаимопонимание, хотя до конца не осознавал, что именно было в его основе. Распинаться о чем? Он должен был спросить, пока у него была возможность. Кенма, не мог бы ты объяснить все мне? Потому что я ничего не понимаю. --- Они договорились встретиться в маленькой идзакае в Синдзюку, в глуши от проторенных дорог. Жизнерадостные владельцы, пожилая Мики-баачан и ее муж, Сайто-дзичан, любили Куроо как сына, а сам он провел здесь бесчисленное количество туманных ночей, пропитанных дымом якинику и в литрах саке. Здесь тепло и по-простому и никто не против шумного времяпровождения – что прекрасно, потому что Бокуто и есть шум, а вдвоем они всегда оказываются на грани апокалипсиса. Ну, по крайней мере, оказывались. Куроо робко надеется, что кое-что все же осталось по-прежнему. Он приходит ровно в шесть вечера, по-деловому пунктуальный, и улыбчивая владелица провожает его к любимому столику, добродушно ворча, что ему нужно побольше есть, и расставляя обильное количество закусок. – Свидание? – бесцеремонно спрашивает она, а глаза ее теряются в морщинах – результате нескончаемых улыбок – на обветренном лице, пока она наливает щедрую порцию сладкого саке за счет заведения. – Надеюсь, не что-то деловое. Ты слишком много работаешь. Он улыбается, качая головой: – Просто старый друг. Он громкий и много ест. Тебе точно понравится. Она подносит руку к лицу. – Ах, но я даже не причесалась сегодня, Куроо-сан! Ты должен предупреждать меня, прежде чем приводить сюда своих друзей-спортсменов. – Ты сногсшибательна как никогда, баачан, – усмехается Куроо, вспоминая, как они с Кенмой впервые пригласили Хинату сюда. Загорелый, прямиком с бразильских пляжей, больше-не-коротышка-Шое покорил весь ресторан: как персонал, так и посетителей, – ослепительными улыбками, непринужденным общением и редкими португальскими восклицаниями, заставляющими его светиться экзотически-золотым. В тот вечер было много бесплатной выпивки. Куроо с благодарностью принимает саке от Мики-баачан, продолжая непринужденно шутить с ней и другими сотрудниками ресторана в ожидании. Он изо всех сил старается не дергаться, но чувствует, что его нога беспрестанно дрожит, а маленькие керамические тарелки на столе вибрируют вместе с ним. Его кожа кажется слишком теплой, вены слегка вздуваются, и от прилива крови кончики пальцев покалывает. Это просто Бокуто, заставляет он себя думать. Громкий, счастливый Бокуто. Единственный и неповторимый. Бокуто Котаро, который способен затмить само солнце и сам пылает как сверхновая. Да, именно этот Бокуто. И словно мысли Куроо – это какое-то заклинание, дверь в идзакаю предупреждающе звякает и являет миру его, заслоняющего вход, – эти сто девяносто сантиметров жизни, такой яркой, что способна ослепить. Недавнее воспоминание о хаосе после Хинаты теперь кажется таким незначительным. – Хей-хей-хей! Конечно, Бокуто сразу же замечает Куроо, и его громкий голос легко заполняет небольшое пространство. А само присутствие практически его уничтожает. Бокуто, объективно говоря, очень крупная личность, а с его полным арсеналом звучности, энергии и абсолютной бокутовости величина его существа просто астрономическая. Куроо вскакивает на ноги, улыбаясь, скорее всего, так же глупо, как он себя чувствует, и попадает в непреодолимое гравитационное поле Бокуто. И когда Бокуто сокращает между ними оставшиеся расстояния и заключает в крепкие объятия, Куроо на мгновение задумывается, насколько нелепо они выглядят со стороны. Они оба – гиганты в уютном помещении с низким потолком, их объятия – это чуть ли не столкновение титанов. Куроо одет в черную рубашку и темные джинсы, Бокуто – в белую футболку и джоггеры песочного цвета, и Куроо забавляет мысль о том, что они, наверное, выглядят как чертов инь-ян. – Боже, Тецу, я так рад тебя видеть! – Бокуто сжимает его, заставляя проститься с внутренностями, и смех Куроо вырывается из горла сухими уродливыми вздохами. – Ха-а, Ко, ты убьешь меня скоро, – хрипит он, бесполезно толкая широкие плечи. Он такой крепкий, теплый и большой, что заслоняет все поле зрения Куроо. Поле его всего, если быть честным. Бокуто запрокидывает голову и смеется, и свет ламп отражается от его зубов. Он отпускает одну руку, а другу кладет на плечи Куроо. – Сдуваешься, Тецу. – Ну, не всем нам быть гребаными олимпийцами, бро. Да ты же практически бог. Бокуто смотрит на него сияющими глазами. – Так и есть! – И такой же скромняшка, – шутливо пихает его Куроо, но лишь сам отталкивается, потому что кажется, что он натыкается на стену. Они оба улыбаются слишком широко, а крепкая рука Бокуто тяжело лежит на плече Куроо, прочно удерживая в настоящем. И это хорошо, потому что Куроо внезапно чувствует такое головокружение, что боится: скоро весь поплывет. Вернувшись в реальность, Куроо замечает, что владельцы оживленно перешептываются за стойкой, не слишком сдержанно жестикулируя, пока официантка интенсивно листает что-то в телефоне. Ох. Они, наверное, вспомнили откуда-то Бокуто и пытаются понять, насколько он знаменит. Обычное дело. Какое-то время висели рекламные щиты от «Bouncing Ball» с голливудской улыбкой (и очень выразительными руками) Бокуто, где демонстрировалась их новая линия одежды для разминки, ну, и да – чертовы Олимпийские игры, так что случайное опознавание неизбежно. Бокуто, конечно, понимает, что происходит, но остается невозмутимым, непоколебимым как никогда, пусть и в центре внимания. Он всегда остается Бокуто, несмотря на славу, достижения мирового уровня, корпоративное спонсорство и то, что он в буквальном смысле сверхчеловек. Его абсолютная невосприимчивость к подобным вещам позволяет ему не обращать внимания на похвалу, поэтому – в конечном счете – он относится ко всем просто как к обычным людям. Куроо всегда восхищался этим в нем – его светлой, естественной человечностью. Есть люди, которым суждено стать звездами в космосе социума, и Бокуто, несомненно, всегда был одной из них – и вполне заслуженно. Время от времени, когда Куроо думает об этом, у него возникает странное чувство в груди. Еще будучи подростком, он думал, что это зависть ворочается в нем, и, возможно, отчасти так оно и было тогда, но теперь, спустя годы, он понимает, что в нем так горит яростная и болезненная гордость за все, кем Бокуто является и кем когда-либо был. Помимо всего прочего. Но об этом позже. – В таком случае, Бокуто-сама, – Куроо выскальзывает из-под чужой руки и изображает почтительный поклон, сложив ладони вместе. Бокуто ухает. – Ты типа верховная жрица или?.. – Всего лишь простой смертный, бро. Бокуто словно оскорбляется за него: – Ты? Чувак, да никогда. Ты тоже офигеть какой чудесный! Куроо заливается лающим смехом, проскальзывая в их кабинку. – Говоришь так, будто я волшебник какой-то. – Ну да, как… волшебный кот. Как Нян-кэт! Куроо фыркает, а Бокуто машет руками, отодвигая его: – Подвинься, Тецу. Он садится на ту же сторону столика, так что они оказываются плечом к плечу. Это настолько естественно, что Куроо почти не задумывается об этом. Но он думает об этом, потому что прошло так много времени, и в последний раз они сидели вот так за одним столиком в ресторане, наверное, когда он еще учился в колледже больше семи… восьми лет назад? Этот обычай начался после того, как они познакомились, будучи неуклюжими пятнадцатилетками, когда их ноги были слишком длинными для их растущего тела, а сидеть друг напротив друга означало ударяться коленями и голенями, что приводило к неизбежной войне пинками. В один из мрачных подростковых дней Куроо, сытый по горло и особенно раздраженный, быстро встал со своей стороны и бесцеремонно отодвинул Бокуто, который громко протестующе завопил, пока тот не вытянул ноги перед собой и не бросил на своего друга многозначительный взгляд, мол, а не лучше ли так? Глаза Бокуто округлились, улыбка стала еще шире. «Бро... Ты гений! А еще… – он стащил у Куроо горсть картошки фри, – мне больше не нужно тянуться за твоей едой!» Так и повелось. Скорее всего, в этом уже нет особого смысла. Они оба выросли, так что сидеть вот так – это явно не об удобстве. К тому же, в целом это немного странно. Но что-то мягкое, томное и знакомое оседает у Куроо под ребрами, и он знает, что ни один из них не пошевелится. – Окей, волшебный кот, есть тут что вкусненькое? – Бокуто, не теряя времени, хватает меню и одной рукой просматривает фирменные блюда, а другой берет пригоршню рисовых крекеров. Куроо вырывается из задумчивости, ошеломленный видом, открывающимся перед ним: выдающийся, восхитительный Бокуто, крадущий закуски прямо у него на глазах. Это похоже на сюрреалистическую перезагрузку сериала, который вышел в эфир полжизни назад, где взрослые актеры заменили детей – преемственности ради. – Если ты все еще ешь так, как я помню, нам придется взять всего по одному. – Ха! Скорее всего, я ем в два раза больше, чем ты помнишь. Так что, может... по три порции всего! – Что ж, понятно, что после школы учебу ты не продолжал... – Куроо бездумно шутит, лениво листая меню. В любом случае, это решенный вопрос: он знает, что еда может появиться на их столе в любой момент – благодаря очень отзывчивым хозяевам – и в конце концов они оба едва ли выберутся отсюда живыми. – По-моему, в этом заведении готовят лучшие якитори в городе. Ты все еще любишь куриные сердечки, да? Мне нужно попросить Мики-баачан... Почему ты на меня так смотришь? Оказывается, Бокуто прекратил расправу над закусками, а его огромная рука зависла над блюдом с арахисом. Теперь он смотрит на Куроо с глупой-глупой нежностью, слегка наклонив голову, и золотистые глаза практически светятся. – Ко, ты меня пуга… – Я просто так рад тебя видеть, Тецу! – Бокуто выпаливает это слишком громко. Но затем тише добавляет, – я правда скучал по тебе. И это звучит так искренне. Куроо со свистом выпускает весь воздух из легких. Еще слишком рано для этого. – Ч-чувак, ты не можешь просто брать и сваливать на меня такую сентиментальную херню. Я не был готов! – Очень жаль. Я сильный мужчина с сильными мужскими эмоциями. Я должен дать им выход, – пожимает плечами Бокуто и продолжает запихивать арахис в рот. Куроо чувствует себя хлопающей ртом глупой рыбешкой. К счастью, Мики – слава всем богам – тут же появляется у стола с охлажденной бутылкой саке и дымящимися цзяоцзы в тарелке с золотистой каймой. Бокуто одобрительно восклицает – и тут-то оно и начинается. Не проходит много времени, как все сотрудники ресторана оказываются совершенно очарованы «сильным-знаменитым-другом» Куроо, и, как и ожидалось, поток блюд, поступающих к их столу, не прекращается. Бокуто хвалит все: от еды до декора, прически Мики и обуви, – и та одобрительно подмигивает Куроо, пододвигая к ним еще одну тарелку с куриными сердечками. Ужин превращается в бурную череду еды, напитков и скорых разговоров, прерываемых раскатистым заразительным смехом Бокуто, а громкость неуклонно возрастает вместе с количеством саке, подшучиваниями и всем остальным, что остается в промежутках. После чудовищного количества мяса на гриле Куроо по-идиотски смеется над тем, как Бокуто изображает крайнее презрение Сакусы к общим душам, изо всех сил стараясь оставаться в образе, несмотря на то, что использует лист салата в качестве маски для лица. Уже поздно, а они так шумят; большинство других посетителей либо перешли в бар в дальнем конце ресторана, либо вообще ушли. Куроо весь красный: кровь горячо разливается по телу от саке и ощущения того, как плечи Бокуто, прижатые к его собственным, вздрагивают от смеха. Он, честно говоря, понятия не имеет, что пьянит его больше. Это так просто, это всегда было так просто, думает Куроо, – попасть на орбиту Бокуто и радостно дрейфовать в его гравитационном плену. Бокуто до невозможности увлеченный, настоящий и живой, что с ним Куроо чувствует себя опьяненным самими возможностями жизни. Он словно может сойтись лицом к лицу с гигантами, горами, да даже с богами – и каким-то образом победить их всех. Не везет лишь листику салата, потому что он падает на стол с последним жалобным шлепком. Наступает короткая пауза, прежде чем они оба окончательно теряют самообладание и разражаются беспомощным безумным смехом. Куроо цепляется за рубашку Бокуто, утыкаясь лицом в ткань и пытаясь сдержать слезы в уголках глаз. Звуки, вырывающиеся из собственного горла, он не узнает. Бокуто откидывается на заднюю стенку кабинки, скалит горло и зубы, и от громкого, задыхающегося смеха сотрясается весь их столик. – Т-тецу! У тебя такой тупой смех! – выдыхает он. – Ты очень крутой парень, не пойми меня неправильно, но твой смех просто ужасен. Куроо клянется, что вот-вот потеряет сознание. Ему вдруг становится интересно, умирал ли кто-нибудь когда-нибудь от смеха, потому что уже готов глубоко сопереживать. Он задыхается и чувствует, что у него вот-вот отвалятся щеки. – Как грубо! Боже мой, ха-ха-ха, уф-уф, – Куроо хрипит и вытирает глаза салфеткой, – чш-ш, ни слова, просто ничего не говори, ха-ха, боже! Проходит еще одна мучительно долгая минута, прежде чем Куроо, наконец, перестает непроизвольно хихикать. Он разваливается на спинке сиденья, делая большие глотки воздуха. Между ними повисает радостное молчание, уютное и теплое. Спустя еще одну короткую вечность Куроо осмеливается оглянуться и видит, что Бокуто слегка откинулся назад и, округлив глаза, снова смотрит на него тем взглядом. Блять. – Нам пора, – наконец выдавливает Куроо, – они, наверное, скоро закрываются. Бокуто хмыкает и любезно соглашается. – Думаю, мы достаточно натворили, – говорит он и начинает рыться в заднем кармане в поисках бумажника, но Куроо останавливает его. – Не, бро, это за счет компании, – он подзывает официантку и протягивает ей свою корпоративную карточку. – Кенму можешь поблагодарить позже. – Не знал, что это деловая встреча, – ухмыляется Бокуто. – Эй, если тебе нравится, чем ты занимаешься, какая разница, бизнес это или удовольствие, ага? – Бро... выпьем за это. Затем следует продолжительный раунд сердечных прощаний с персоналом ресторана, во время которого Бокуто обещает вернуться со всей командой, и официантка, наконец, набирается смелости и, краснея до ушей, просит сделать селфи. Бокуто с удовольствием соглашается, а затем делает еще несколько снимков буквально со всеми, кто находится поблизости, и в итоге завершает все яркой групповой фотографией, на которой сам стоит в центре и держит на руках не менее трех человек. Когда они, спотыкаясь, выходят из идзакаи на темный переулок, они снова смеются, звонко и отчетливо на фоне ночи. У Куроо на самом деле нет четкого плана относительно того, что делать дальше. В былые времена они бы гуляли до самого утра, терроризируя круглосуточные магазины и шатаясь по городским паркам, катаясь в метро, пока те не закроются. В школьный вечер они бы, в конце концов, оказались каждый у себя дома, но в выходные... Куроо не дает этой мысли развиться. Сейчас территория между ними неизведанная. Он не уверен, что подразумевает социальный этикет между друзьями, которым уже за тридцать. Надо ли им сейчас расстаться? Вернуться к своим жизням, работам и тому, что мешает им видеться регулярно? Куроо представляет себе их эпизодические встречи как цепочку островов, расстояние между которыми увеличивается, в то время как сами острова становятся все меньше и меньше, пока на виду не остается лишь пустой океан. В нем кричит отчаянное желание построить между ними мосты, большие и прочные, желание снова объединить все эти крошечные разрозненные острова – и сформировать континент, которым – он клянется – они когда-то были. – Хей-хей-хей! Те! Цу! Ро! – Куроо отвлекается от сентиментальных мыслей, слыша над ухом голос Бокуто, низкий и настойчивый. – Что такое, Ко? – Он поворачивается и встречается с глазами Бокуто, светящимися в свете уличных фонарей. – Тебе нужно куда-нибудь идти? Куроо резко выдыхает и замирает. – Нет, я не... Улыбка Бокуто затмевает лунный свет. Он наклоняется, едва касаясь носом виска Куроо, и заговорщицки шепчет: – Эй, хочешь натворить всякой хуйни? Вдох. Ответная улыбка сверкает в темноте, как лезвие ножа. – Бро... Я уж думал, не предложишь.  --- Куроо тринадцать, когда он впервые замечает Бокуто Котаро. По сути они еще года два не будут знакомы, но Куроо видит того в другой части спортзала на своем первом официальном региональном турнире по волейболу и – не может отвести взгляд. Их команды в итоге не играют друг с другом (средняя школа Куроо вылетает в первом раунде), но яркая и очевидная самоуверенность Бокуто не остается без внимания – так она очаровывает и в то же время бесит. Куроо так и не узнает, как зовут мальчика и в какой команде он играет, но слишком хорошо запомнит звонкий смех, сосредоточенный взгляд, нелепую прическу и изгиб спины в прыжке для броска. Запомнит, как покалывало кончики пальцев, когда он впервые увидел атаку Бокуто. Однажды я встану на твоем пути, – думает Куроо, сам удивляясь своей настойчивости. И только после того, как Кенма слегка дергает его за футболку, аккуратно и каким-то образом уже понимающе, Куроо отрывает взгляд и следует за командой на улицу. Два года спустя, когда Куроо, спотыкаясь, выходит из автобуса в свой первый тренировочный лагерь с Некомой, Бокуто оказывается тем, кто встает на его пути. Куроо остается последним в салоне только потому, что кто-то (Яку) завязал его шнурки вместе, пока он спал. И пока он распутывается и собирает вещи и рюкзак, команда уже начинает разбредаться в сторону жилых зданий. В свои пятнадцать Куроо не отличается ни крутостью, ни уверенностью в себе; эти черты начнут постепенно укореняться в нем в течение следующих двух лет и расцветут, когда он станет капитаном команды. В пятнадцать же у него слишком длинные ноги – точно у жирафа новорожденного, – а еще он намеренно зачесывает волосы пониже, чтобы скрыть высыпания на лбу. Он неловок, мучительно застенчив, и больше всего на свете хочет найти в себе хоть каплю природной грации. Однако в тот день этого не случается, потому что Куроо цепляется ремнем за поручень, и, спотыкаясь на последних двух ступеньках, вываливается из автобуса – чтобы влететь в тело под дверями. – Ох! Хей-хей! Встреча получается не самой приятной. Куроо ужасается, стискивает зубы, пытаясь выдавить из себя извинения и при этом в панике оглядывая удаляющиеся спины товарищей по команде. Он настолько утопает в смущении, что не сразу замечает, как мальчик напротив по-совиному смотрит на него. А потом, когда Куроо видит золотистые глаза – похожие на его собственные, – внезапно очень знакомую копну черно-белых волос и широкую улыбку, он поражается настолько, что почти готовится свалиться в обморок. – Прошу прощения! Я думал, это автобус Фукуродани, я там наколенники свои оставил на заднем сиденье и... Эй, чувак, ты в норме? Куроо приходится прикусить язык, чтобы не ляпнуть что-нибудь абсолютно тупое типа я заблокирую твою дурацкую атаку или я помню твой дурацкий смех. – Да, – говорит он вместо этого и поспешно добавляет, – чувак. – О, супер! А то ты был почти в отключке будто. – Мальчик-сова оглядывает его с головы до ног. – Некома, да? Слышал, вы, ребята, очень хороши! Это мой первый год, но думаю, что у нас тоже отличная команда. Как тебя зовут? Куроо моргает, не чувствуя земли под ногами. – Я Куроо Тецуро. У меня тоже первый год обучения. – Куроо! Вау, классное имя! Я Бокуто Котаро. – Улыбка Бокуто – во все зубы и солнечным отражением. – Мне нужно найти свои вещи, но увидимся на площадке, да? Развлечемся! Бокуто Котаро. Куроо улыбается в ответ – кратко и искренне, – и шнурки и неловкость на секунду забываются под трепещущим чувством чего-то многообещающего в груди. – Хорошо. Увидимся позже, Бокуто. Смех Бокуто в точности такой, каким он его помнит. Их первый совместный тренировочный лагерь проходит как в тумане. Непривычность всего и волнение от общения с новыми командами в новом пространстве и с новым расписанием – все это истощает Куроо и заставляет уставать к концу каждого вечера. С тем, как он втягивается в ритм тренировок и матчей, он постоянно где-то на периферии держит мысль о Бокуто, находящемся тут же. Это и не сложно: Бокуто, в конце концов, слишком громкий и драматичный, а его репутация подающего надежды аса Фукуродани бежит впереди него самого. Бокуто в свои пятнадцать энергичен и беззаботен. Он обладает легким магнетизмом: люди тянутся к нему независимо от года обучения или даже школы. Его настроение дико скачет: от цветущей уверенности до вялого самоуничижения, но, как ни странно, это вызывает у других еще большую симпатию к нему. Хотя, возможно, это не так уж и странно. Возможно, именно обезоруживающая искренность Бокуто невольно выявляет самые настоящие черты людей, которые его окружают. Непринужденный смех Бокуто вызывает то же самое у Куроо, и их вместе всегда слышно во всем кампусе. Куроо подсаживается на это. Когда они рядом, он чувствует себя острым и решительным – точно лезвие ножа, – воплощением язвительности и сарказма. А Бокуто, похоже, считает, что это невероятно круто. Во время тренировок выясняется, что атаки Бокуто такие же безжалостные, что на памяти Куроо, и он изо всех сил старается задеть мяч хотя бы кончиками пальцев. Когда ему, наконец, удается остановить особенно решительный диагональный удар (после которого на предплечьях позже появятся синяки), огонь в глазах Бокуто вспыхивает так ярко, что Куроо сам не может отвести взгляд. Я стою у тебя на пути, видишь? Они улыбаются друг другу во все зубы через натянутую сетку, и что-то затаенное и невысказанное притягивает их орбиты к друг другу еще ближе. В конце недели они обмениваются контактами, и до Куроо долетает первое сообщение от Бокуто по дороге обратно в Некому. [бокуто: ХЕЙ хей хей куроооо!! ты оч классный!!! давай еще потреним вместе не парься я дам тебе коснуться мяча АХАХ] В груди Куроо разворачивается что-то – что-то светлое и покалывающее. Ему все так же неизменно пятнадцать, он устал и весь в синяках после тяжелой недели – но он стал чуть выше ростом и впервые в жизни немного доволен тем, что он Куроо Тецуро. [куроо: >:p] [куроо: че делаешь на следующих выходных?] Он нажимает кнопку отправки, пока сомнения не успели накрыть его, и старается не ерзать в ожидании ответа. Но долго ждать ему не приходится. [бокуто: че делаЕМ на след выходных бро?] Куроо делает глубокий вдох и набирает первое, что приходит на ум. Это из какого-то фильма, думает он, что-то с детьми в толстовках в скейт-парке. Вообще, вслух он такого бы не сказал, но он ощущает себя храбрым, пока ладони потеют, и, возможно, он хотел бы стать таким человеком, который мог бы говорить подобные вещи открыто. Таким человеком, которым Бокуто его, похоже, уже считает. [куроо: хочешь натворить всякой хуйни?] Он даже не осознает, что задерживает дыхание, пока ответ Бокуто не заставляет его выпустить все из легких, опустошая и голову тоже. Он практически видит, как ярко горят глаза Бокуто в его фантазиях. [бокуто: чувааааааак Х О Ч У]  --- Когда они покидают идзакаю и оказываются в ночном Токио, Куроо не может не вспомнить их первые гулянки: каким другим он был тогда, неуверенным и неуклюжим, – но уже тогда ведомый теми же силами, какие движут им сейчас. Собственно, об этом: Бокуто, мягко схватив Куроо за запястье, взволнованно тащит его за угол, затем через улицу и – за другой угол, явно дурачась от души. – Я знаю, что мы будем делать. Это будет просто нечто, я увидел их по пути сюда и подумал, что бро, мы обязаны просто! Куроо знает, что, какое бы приключение Бокуто ни задумал, оно будет глупым, веселым и, скорее всего, до смешного здравым, потому что, несмотря на грубые слова, с которых началась их дружба, никакой «хуйни» они никогда не творили. Самое преступное, что они когда-либо делали, – это, наверное, малюсенькие рисунки кота и совы, которые они оставили перманентным маркером на пластиковых сиденьях в вагоне метро. Куроо интересно, сохранились ли они. – Тадам! – Бокуто со всем присущим ему драматизмом указывает вперед. Прямо перед ними, у обочины, стоят две дюжины электрических самокатов, весело переливающихся светом на зарядных станциях. – Тецу, тебе не грустно, что этого не было в наши школьные годы? Везет же подросткам сейчас. Я постоянно на них езжу на тренировки, они офигенные. – Бокуто уже достает телефон, чтобы отсканировать штрих-код на выбранном скакуне. – Давай-давай, покатаемся вдоль реки. – Бо, ты уверен, что тебе одной штуковины хватит? Походу, тебе придется связать две вместе. – Куроо пытается отстегнуть свой самокат. – Не раздавишь его своими богическими бедрами? Бокуто кидает на него странный взгляд, сверкая глазами и изгибая губы в дуге. В голосе затем слышится поддразнивание: – А ты у нас много знаешь о моих бедрах, да, Куроо Тецуро? Прежде чем Куроо успевает вложить вразумительный ответ в свой разинутый рот, Бокуто уже удаляется, раскатисто смеясь. Ночь окутана тонкой фиолетовой дымкой, через которую они несутся ровно по артериям токийского сердца, избегая главных магистралей и выбирая извилистые переулки и приглушенные жилые дворы. Мягкий воздух овевает щеки, и Куроо кажется, что он попал в кино – в какой-то зернистый и цветной иностранный фильм. Уличные фонари и неоновая реклама проносятся мимо него полосами розовых и голубых оттенков. Он знает этот город как свои пять пальцев, знает все его потайные лестницы, водоемы и обходные пути. Он бывал здесь, на этой улице, на этом бордюре, под этим светофором, бесчисленное количество раз до этого. Но что-то в этом моменте: в мчащим по глухим переулкам Бокуто, в его широкой спине, полярной звездой зовущей за собой, – попросту не поддается описанию. Они делали все это раньше, но это было так давно, и мозг пытается связать воедино настоящее и прошлое. Все это ощущается любимым фильмом, который показывают на другом языке и субтитры к которому не удается разобрать. Куроо не совсем уверен, что все закончится так, как раньше. Мир расплывается, как во сне, и Куроо ощущает во рту вкус ночного воздуха, когда смеется навстречу ветру. Где-то на окраине кампуса университета Васэда Бокуто резко тормозит под светящейся зеленой вывеской «FamilyMart». – Присмотри за самокатом! Я захвачу немного пудинга. – Ко, мы съели по меньшей мере двух коров и целую стаю цыплят. Почему ты все еще хочешь есть? – Потому что стаканчики пудинга типа... наша фишка! – Бокуто покачивается на пятках – весь такой взрослый мужик, возбужденно ерзающий от мыслей о десерте. – Ну мы должны! Я знаю, что тебе эта фигня нравится. И это правда, Куроо реально любит эту фигню. Сколько бесчисленных таких тусовок завершались на донышке липкого стакана и общей ложкой? Куроо никогда не говорил Бокуто об этом прямо, но пудинг напоминает ему о детстве, когда его мама все еще жила с ними и каждые выходные брала его за руку и вела в кондитерскую, где покупала ему десерт. Это утешение, глубоко укоренившееся в его душе. И то, что Бокуто помнит… это заставляет Куроо растаять. Совсем чуть-чуть. – Ну что сказать, я не привередливый, – отмахивается он. Бокуто, подмигнув, исчезает за раздвинувшимися стеклянными дверями, но перед этим говорит: – Я даже куплю тебе модную фирму настоящего карамельного сиропа. Пятнадцать минут спустя они сидят на травянистом склоне с видом на Канду. Они достаточно далеко от дороги, поэтому стрекотание летних цикад мягко разносится во влажном ночном воздухе. Река представляет собой темную полосу, поглощающую скудный свет тусклых уличных фонарей, под которыми кишат светящимися облаками крошечные мотыльки. Они сидят плечом к плечу – слишком близко. Куроо чувствует, как они прижимаются влажной кожей в местах, где соприкасаются. Он сгибает пальцы, и костяшки их пальцев сталкиваются. Знакомо. Привычно. – Эй, Тецу, помнишь, как я как-то приехал к тебе в колледж? – Бокуто приваливается к нему, теплый и твердый. – Да-а, это же второй курс был? – Где-то да, наверное. Когда ты еще был обычным качком, а не человеком-загадкой международного масштаба. Куроо прыскает со смеха. – Я учился заграницей, Бо. Это не что-то загадочное. Учился, просто… где-то там. – Бро, каждый раз, когда мы общались, ты был в новой какой-то стране. – И, прошу прощения, качком? Я никогда таким не был. – Когда ты еще играл в волейбол, Тецу, – говорит Бокуто внезапно мягким голосом. Он колеблется, но не останаливается, – иногда я жалею, что ты не продолжил играть. Ты был так хорош. Куроо фыркает. Они уже обсуждали это раньше: в разных вариантах, на разных континентах. Из всех разговоров этот был ближе всего к понятию «разногласия». Хотя это и не назовешь каким-то спором, скорее… раскол, пропасть, разверзшаяся там, где когда-то стояли их устои. Волейбол свел их вместе и их же вместе держал. Когда Куроо принял решение окончить учебу на другом конце света и уйти из студенческой команды, он предполагал, что жертвовал не только спортом. Эта рана старая, уже даже не струп, а просто едва заметный шрам, который лишь иногда зудит. Как сейчас. – Да не был я, – пожимает плечами Куроо, чувствуя, как его кожа соприкасается с рукой Бокуто. – А вот ты – да. А теперь ты лучший во всем ебаном мире. – Ты был, Куроо. – Неумолимо повторяет Бокуто. Его яркие глаза ощутимо сверлят висок взглядом. Куроо не может заставить себя посмотреть в ответ, поэтому он вырывает стакан с пудингом из рук Бокуто. Это правда, Куроо был хорош. Но он хотел быть великим – и не в волейболе. В глубине души он знает, что Бокуто понимает это желание признания, даже если не может разделить решение Куроо. В конце концов, они все еще друзья. Или что-то в этом роде. Сорвав пластиковую крышку, Куроо зажимает маленький пакетик с сиропом между клыками и разрывает его – несколько капель темной липкой жидкости попадают ему на губу и грозят скатиться по подбородку. Прежде чем он успевает слизнуть или вытереть их сам, быстрым и теплым касанием уголок рта обжигает большой палец Бокуто. И пока Куроо только осознает на языке привкус карамели, Бокуто уже заканчивает обсасывать липкую каплю с руки, а потом смотрит на Куроо смущенно, но радостно. – Порядок, бро. – С-спасибо, – губы Куроо покалывает, и он заставляет себя отвести взгляд от улыбающегося Бокуто, чтобы полить сиропом пудинг. Он моргает в стакан, полностью оглушенный. – Ну-ка дай это сюда, – Бокуто жестом просит передать ему десерт, и Куроо протягивает его вместе с пластиковой ложкой. Летний ночной воздух ложится на них густым и тяжелым покрывалом. Куроо не совсем догоняет, что происходит, когда Бокуто осторожно откладывает стакан и ложку на траву: подальше, чтобы не мешало. Он все еще ничего не понимает, когда Бокуто поворачивается к нему лицом и слегка наклоняет голову, смотря мягким и загадочным взглядом. Куроо все еще пытается вынырнуть из бурного потока мыслей о событиях ночи, когда Бокуто, с глазами, полными глупой-глупой нежности, валит его на траву, зажимает между двумя сильными руками и очень-очень близко наклоняется. Ох. – Так, что я там говорил про колледж и второй курс… – бормочет Бокуто, губами почти стирая последние миллиметры между. Его глаза сверкают под опущенными ресницами. – Помнишь, как мы поднялись на крышу общежития? Куроо открывает глаза. Он не уверен, когда вообще успел закрыть их. И конечно – он помнит. – Через окно. Мы пытались найти место, где можно было бы целоваться. Бокуто мягко и низко посмеивается, и губ Куроо касаются маленькие облачка воздуха. – Ага, – голос Бокуто падает до низкого рокота. – А это место тебе как? Куроо ухмыляется. – Целуй уже, – шепчет он, и Бокуто слушается. Куроо чувствует сладковатый привкус карамели на их губах. Он тянется навстречу: гонится, ищет, запоминает. Накрывает ладонями бархатистую кожу за ушами Бокуто и влечет его к себе, прижимаясь носами, целуя в ответ с такой искренностью, что внезапно осознает себя самым честным человеком на свете. Я тоже скучал по тебе. Это одновременно и волнующе чуждо, и очень знакомо: тепло, влажность кожи, само непоколебимое присутствие рядом. Бокуто пахнет древесным дымом и пряностью, травой и одеколоном. Куроо не помнит, чтобы от него когда-либо так пахло, но за всем этим скрывается то, что он осознает с поразительной ясностью. Пот и аромат солнечного света на коже, свежих простыней, весенней поросли. Если бы голубое небо можно было вдохнуть, Куроо дышал бы Бокуто, неповторимым и неотразимым Бокуто, сводящим с ума и успокаивающим одновременно. Это он и делает, желая впитать его аромат поглубже в свои легкие. Это ощущается так же легко, как их первый поцелуй в тот туманный день в конце второго года: тогда Бокуто ворвался в комнату Куроо с новостями о скором назначении капитаном (Куроо своими поделился всего неделю назад). – Мы сделали это, Тецу! Капитаны! Мы оба! Ты хоть веришь в это? – он торжествующе хохотал, описывая круги, слишком запыхавшийся и бурный для маленькой комнаты. – Я так рад, что мог бы... да буквально расцеловал бы тебя прямо сейчас! Безрассудный в своей безграничной радости и еще более храбрый в присутствии друга, Куроо позволил вызову сорваться с его губ: – Ну так поцелуй. Бокуто посмотрел на него тогда с чем-то, похожим на удивление, но глазами, все еще пылающими в огне. А когда они впервые коснулись губами, Куроо почувствовал вкус смеха и восторга. Это также напоминает обо всех поцелуях, которыми они обменивались с новообретенным отчаянием летом, приправленным жгучей страстью, уже после выпуска. Случайные поцелуи, которыми был наполнен их третий год, постепенно становились все более частыми по мере того, как становилось теплее. То, что начиналось как утешительный жест: наполовину шутка, наполовину что-то еще, – стало ощущаться как нечто тяжелое, натянутое. Куроо вспоминает, как в последнем семестре их объятия затягивались, пальцы цеплялись за лямку рюкзака или молнию, не желая отпускать. Он помнит медленное касание сухих губ: их быстрые чмоки («Дать пять губами! – заявил как-то Бокуто, когда у Акааши глаза на лоб полезли от увиденного, – как дать пять, но губами!») стали менее беглыми и более томительными. Когда Бокуто прижимает его к влажной траве, Куроо вспоминает такой же август, но больше десяти лет назад. Это была ночь, очень похожая на сегодняшнюю: роскошная и бесконечная, – они тогда стояли перед домом Куроо, а еще – на пороге новой жизни. Через две недели Бокуто переезжал в Осаку, чтобы поучаствовать в предсезонной тренировке новобранцев. К тому времени, когда он вернется в Токио, чтобы забрать остальные вещи, Куроо уже уедет и начнет свою студенческую жизнь на Хоккайдо, выбранный в основном из-за больших возможностей для обучения за границей. Куроо знал, что, скорее всего, в конце концов приедет обратно в Токио, в любимый родной город, но сначала хотел уехать как можно дальше. А вот Бокуто, как Куроо казалось, возможно, никогда не вернется. Все-таки его сестры жили в совершенно разных странах, и их младший брат тоже готовился проложить свой собственный путь по вселенной. Куроо понимал тогда, что их время сыпется сквозь пальцы. Поэтому, когда Бокуто начал отстраняться от их обычного прощального поцелуя, Куроо запустил пальцы в его темные волосы на затылке и притянул обратно к себе. Замешательство было секундным – едва заметным напряжением в плечах, – но и оно испарилось, как только Куроо храбро прижал кончик языка к нижней губе Бокуто. Его руки тут же в ответ нащупали воротник куртки Куроо, а затем мягкие губы раскрылись, позволяя приникнуть к влажному теплу рта. Первое соприкосновение их языков прошибло электрическим разрядом, жар мгновенно растекся по венам, и оба выдохнули в унисон, прерывисто и шатко. Куроо тогда, испуганный и окрыленный, так нежно держал Бокуто. А сердце его никогда еще не билось так быстро. – Останешься? – прошептал он в пустоту между ними, пальцы его были запутаны в волосах, ткани, завязках. Он не увидел – почувствовал, как Бокуто кивнул, все еще прижимая губы к его, и им пришлось оторваться друг от друга на какое-то время: ввалиться в дом, перебежать гэнкан и подняться по лестнице в спальню Куроо. В темно-синем бархате той давней летней ночи Куроо изучил Бокуто с ног до головы и запечатлел в памяти каждую деталь: от тонкой пульсирующей кожи на шее и маленьких лужиц пота, собравшихся у ключиц, до чувствительных впадин между ребрами (которые заставляли по-мальчишески хихикать Бокуто), до гладких линий живота, острых выступов тазовых костей ниже и жаждущего жара – еще ниже. – Тецу. Тецу, – Бокуто повторял его имя как мантру, кусая костяшки пальцев и глуша стоны. Куроо навсегда запомнил эти золотистые глаза, остекленевшие от блаженства со зрачками до краев. Они терлись и прижимались друг к другу без особого изящества, их тела были скользкими от пота, желаний и подростковой спешности. В те бесконечные часы, когда губы, руки и ноги Бокуто обхватывали Куроо, он страстно желал, чтобы рассвет никогда не наступал. Единственное солнце, которое ему когда-либо было нужно, было прямо здесь, в его постели, и когда Бокуто во второй раз за ночь, раскаленный добела, кончил ему в ладонь, Куроо выдохнул: – Я буду скучать по тебе, Ко. Сейчас, пока Куроо тонет в ярких воспоминаниях об их первом разе, ладонь Бокуто скользит под его рубашку и горячие пальцы касаются бедра. Куроо чувствует себя невесомым, неустойчивым, с единственной потребностью быть ближе, еще ближе. Ночь и так слишком теплая, но Куроо все равно беспомощно тянется к огню Бокуто, как мотылек к свету фонаря. – Все еще нормально? – бормочет Бокуто, целуя подбородок Куроо, погружая большой палец в пространство между кожей и тканью. Куроо на самом деле не знает, как долго они уже лежат в траве. Физическая близость с Бокуто всегда заставляла забыть о времени. В парке тихо и пустынно, и только редкие вспышки фар мелькают на дороге позади них. – Довольно неплохо, – Куроо прижимает их губы друг к другу для еще одного обжигающего поцелуя, но перехватывает запястье Бокуто прежде, чем его рука успевает залезть ему в джинсы. Бокуто издает тихий недовольный звук, но высвобождает пальцы и подносит их к лицу Куроо. – Извини, я немного… увлекся. – Что является невероятным преуменьшением. Они оба тяжело дышат, а их лица и руки несдержанно горят. Собрав последние капли силы воли – по ощущениям, со дна своей души, – Куроо в конце концов увеличивает расстояние между их губами на несколько сантиметров и мягко толкает Бокуто в грудь раскрытыми ладонями. – Эй. Давай продолжим у меня дома. Бокуто откидывается назад, зрачки скрывают радужку, создавая золотой ободок. – Ну, к моим родителям мы точно не пойдем. – Раньше это нас не останавливало. – Куроо пытается сесть, морщась от сырости на спине и тесноты в джинсах. Бокуто возвращает стакан с пудингом из изгнания и задумчиво сосет ложку. В свете уличных фонарей его щеки заметно отдают розовым, и сердце Куроо замирает. – Согласен, – задумчиво произносит Бокуто, вынимая ложку изо рта в непристойном движении. – Но я хочу быть громким, – говорит он и делает паузу, смотрит на Куроо сквозь подсвечиваемые ресницы. – Хочу, чтобы ты был громким. В сотый раз за эту ночь Куроо чувствует, как весь воздух покидает его тело, а кровь устремляется на юг. – Да? Они неизбежно тянутся к друг другу снова. – Да. Я заставлю тебя кричать, Тецу, – обещает Бокуто и прикусывает нижнюю губу Куроо. – Я заставлю тебя кричать громче, – Куроо щелкает зубами, почти задевая язык Бокуто. – Ну-у, окей, бро... Но это потому, что я в целом обычно громче тебя. А потом они снова целуются, нежно и медленно. Куроо проводит языком по линии подбородка Бокуто, и мгновение спустя тот (вопреки всему) просовывает руку в узкие джинсы Куроо, чтобы сжать его задницу. Куроо то ли ахает, то ли смеется, требуя, чтобы Бокуто остановился. Волнительно и абсурдно – то, как они из добропорядочных членов общества, ужинающих вместе, превратились в накачанных гормонами подростков, лапающих друг друга в парке. – Ладно-ладно, нам нужно убираться отсюда, пока нас не арестовали за непристойное поведение. Я не могу долго сдерживать Ваши ухаживания, Олимпиец-сан. – Тецу... – скулит Бокуто, и его привычный баритон срывается от желания. – Вставай. Сейчас же. Последующая поездка на такси до квартиры Куроо кажется слишком долгой и до безобразного напряженной. Удивительно, что они умудряются держаться на приличном расстоянии друг от друга на задних сиденьях, а точка соприкосновения их мизинцев посередине искрит оголенным проводом. Когда им остается квартала три, Куроо нетерпеливо ерзает и вдавливает ноготь указательного пальца в ладонь Бокуто, оставляя идеально ровный полумесяц. Бокуто дергается под ремнем безопасности и бросает взгляд, с одной стороны, кричащий Тецу, да как ты смеешь, а с другой – абсолютно дикий, в сочетании с широко раскрытыми глазами и оскаленными зубами. От этого игривая дрожь пробегает по спине Куроо. Он косится в ответ, изгибая губы и обнажая клык ровно настолько, чтобы провести по нему кончиком языка. – Бро... когда мы выйдем из машины, я до тебя доебусь, – шепчет Бокуто себе под нос. – Думаю, мы оба знаем, что это грязная ложь, – Куроо проводит ногтем по линии жизни, вызывая у того еще одно содрогание и резкий вздох. Пытаясь защититься, Бокуто хватает чужие пальцы и садится на них. И совершает ужасную ошибку, потому что Куроо вытягивает длинный указательный палец, чтобы ткнуть прямо туда. Раздается приглушенный стук, когда голова Бокуто ударяется о крышу кабины. Именно в этот момент – спасибо всем звездам Вселенной – такси останавливается под многоквартирным домом. Куроо даже думать не хочет о том, какой непристойный ужас они могли бы натворить еще. Точнее, он вообще-то хотел бы об этом хорошенько подумать, но все-таки в обществе свой имидж поддерживать надо. Поэтому он оставляет водителю неприлично большие чаевые в извинение за кошмарное сексуальное напряжение и чуть ли не вываливается из машины. Бокуто уже подпрыгивает на тротуаре и крадется к Куроо, как огромный голодный кот. Когда они на негнущихся ногах доходят по коридору до лифта, Бокуто тянет Куроо за рубашку и засовывает руку в задний карман, крепко хватая. Металлические двери едва успевают закрыться, а Куроо – нажать кнопку 38-го этажа, как накаченное тело Бокуто прижимает Куроо к безупречно зеркальной стене. Большие золотистые глаза лукаво смотрят на него. – Ну привет, – Бокуто прижимается носом к щеке Куроо и оставляет на ней поцелуй, – вот ты и попался, мой друг. – Укуси меня. Бокуто подчиняется – с рыком вонзает зубы прямо в мясистую часть щеки Куроо. Проказливый блеск во взгляде – единственное предупреждение от Бокуто, прежде чем он начинает мокро вылизывать все лицо Куроо. – Нет, братан, фу! – Куроо хохочет, тщетно пытаясь увеличить дистанцию между ними. – Это был мой глаз! А потом Бокуто крепко прижимает его к себе и страстно целует, заглушая этот – уже неважный – смех. Они липнут друг к другу всю дорогу по коридору до угловой комнаты Куроо, засовывая пальцы в петли для ремней и сдерживая смех. Еще одно чудо этой ночи: Куроо не возится с ключами, несмотря на настойчивые поцелуи в шею сзади, и спокойно впускает их в укрытие дома. Вопреки всем хулиганствам при входе, оба они замолкают, стоит приглушенной темноте накрыть их. Куроо включает свет и наблюдает, как Бокуто начинает осматриваться вокруг, с приоткрытым ртом и с мягким благоговением в глазах. Куроо прослеживает взгляд Бокуто: тот видит минималистичную, но классическую хромированную мебель из темного дерева. Единственную полку с комнатными растениями и три полки с приспособлениями для приготовления кофе. Стопку деловых журналов на столе и ежеквартальный отчет JVA с пачкой писем. Атрибутику от Bouncing Ball, разбросанную по разным поверхностям, а в углу – забытый рекламный волейбольный мяч. В глубине гостиной, что в конце коридора, виден широкий кожаный диван, заваленный немыслимым количеством пледов, и красный проигрыватель с компрометирующе розовой пластинкой k-pop, все еще стоящей на полке. За окном тихо мерцает токийский горизонт. Куроо чувствует себя... не то чтобы неловко, но как-то странно и непривычно. Бокуто никогда не видел его квартиру, квартиру Куроо Тецуро расширенной версии – такого, каким он стал сейчас. Это не детская комната, увешанная поп-звездами и волейбольными плакатами, и не общежитие в колледже, которое пустовало, потому что Куроо там никогда не был. Это пространство, в которое он врос за последние пять лет, первое место, которое он по-настоящему называет своим. И кончик языка жжет вопрос: эй, тебе нравится? – Добро пожаловать в мою скромную обитель, – бормочет Куроо, скидывая обувь и направляясь на кухню. – Хочешь чего-нибудь выпить? Бокуто проводит кончиками пальцев по столешнице, цепкий взгляд пробегает по каждой детали, по каждому магнитику и наклейке на холодильнике, пока не останавливается на одной из них: старой фотографии, на которой они были запечатлены до Олимпиады. На снимке, сделанном, вероятно, в качестве пробного кадра для одной из рекламных акций BB, они вдвоем стоят на площадке, соприкасаясь плечами и склонив головы друг к другу. Оба смеются. Бокуто тычет пальцем в фотографию и ухмыляется. Куроо слышит, как он шаркает в гостиную, издает негромкие звуки при виде различных предметов, которые ему попадаются, похлопывает по дивану и присвистывает, восхищаясь видом. Почти наполнившего водой два стакана Куроо отвлекает Бокуто: обхватывает его сзади сильными руками. – Мне нравится твой дом, Тецу. Он пахнет как ты. Ощущается как ты. Его губы ловят мочку уха Куроо, а затем ложатся поцелуем на выступ пятого позвонка. Куроо поворачивается, чтобы встретить блуждающий рот Бокуто своим, и они томно целуются, прислонившись к кухонной раковине. Это приятно – новизна, которая пронизывает каждое их общение, несмотря на давнее знакомство. Куроо поражается осознанием того, что прямо сейчас им ничего не мешает: ни время, ни пространство, ни соседи по комнате, ни комендантский час, ни необходимость закрывать друг другу рты ладонями, чтобы их не услышали родители. Ему даже на работу не нужно следующим днем (ранее Кенма ясно дал понять сообщением: “Завтра у тебя выходной”). Здесь и сейчас есть только он и Бокуто, реальные и никому не обязанные. Я дома, думает Куроо. Поэтому он позволяет себе неспешное удовольствие заново открыть для себя Бокуто Котаро, выросшего в звезду и засиявшего на вершине мира. Куроо хочет снова узнать его досконально и абсолютно. Хочет, чтобы ошеломительный масштаб всего существа Бокуто полностью поглотил его, как это было когда-то. Поэтому… – Да, кухня у меня неплохая, но спальня еще лучше, – говорит он, поглаживая пальцами живот Бокуто и толкая его назад. – Охо? – Бокуто обхватывает подбородок Куроо огромной ладонью и притягивает его к себе в легком поцелуе, а потом позволяет направить себя по коридору. Они неторопливо целуются на каждой свободной поверхности стен, и Куроо вскользь радуется, что у него так и не нашлось времени на их декор. А еще он радуется, что сохранил небольшое преимущество в росте: он склоняется над Бокуто, словно запятая, пока руки гладят скульптурные плечи, а язык скользит по знакомым теням под ровными ключицами. Пальцы Бокуто зарываются в его волосы, ногти восхитительно впиваются в кожу головы – и Куроо ее откидывает, не сдерживая низкий стон. – Вот так, – одобряет Бокуто, облизывая уголок рта Куроо и всасывая нижнюю губу. – Люблю, когда ты громкий. Куроо балует еще одним хриплым выдохом, и Бокуто толкает его назад, на его собственную кровать. Они замирают на мгновение, глядя друг на друга сквозь разделяющее их расстояние. Куроо отмечает, как синхронно вздымаются и опускаются их груди, проводит пальцем по едва заметным розовым следам на шее Бокуто и по блестящим от слюны влажным губам. И наконец смотрит на эти невероятно золотистые глаза. Даже в тусклом свете в них мерцает неугасимый огонь, неутолимый голод, который разжигает в крови Куроо желание. Это все равно, что заглянуть в ядро только что родившейся планеты. – Ко… иди ко мне. Бокуто обрушивается на него волной гладких мышц и горячей кожи. – Снимай, – он дергает Куроо за рубашку, одним привычным движением сбрасывая свою футболку. Джинсы и джоггеры вскоре тоже оказываются на полу. Пылающий, как печь, Бокуто прижимается к Куроо, и оба они резко выдыхают от новой вспышки жара между ними. Куроо толкается бедрами, и Бокуто низко стонет горлом. – Тецу… Куроо ухмыляется и перемещается, чтобы заскользить вниз по торсу Бокуто, поцелуй за поцелуем спускаясь по широкой груди, а ногтями дразня твердые контуры пресса. Он тормозит и обводит кончиком языка один из темных сосков, а потом довольно улыбается звучной реакции. Куроо наслаждается, массируя бугорок губами и зубами, пока тот не распухает и не краснеет, и Бокуто практически скулит, прося остановиться и – умоляя не останавливаться. – Хочу отсосать тебе, – Куроо прижимается ртом к животу Бокуто и тут же чувствует дрожь. – Хочу, чтобы ты отсосал мне, – тот воодушевленно подхватывает. – Отлично, – Куроо кладет руки Бокуто на бедра и опрокидывает его на кровать. Снова оказавшись на уровне глаз, он лениво касается губами улыбки Бокуто. – Стой. Куроо чувствует пальцы на затылке, когда снова опускается и падает в новый поцелуй, глубокий и мокрый. Другая рука Бокуто несдержанно мнет Куроо за задницу, пока оба они беспорядочно трутся друг о друга, переливая возбуждение за края. Кровь бурлит от ощущения твердости – и желания – Бокуто. Вместо нее по венам разливается горячая жажда, и прежний расслабленный темп сменяется чем-то отчаянным и резким. Куроо грубо прикусывает твердую челюсть под собой и чувствует ответные толчки бедрами. Куроо возобновляет свой путь: аккуратно прочерчивает поцелуями линию по центру шеи, дразня клыками выступающее адамово яблоко, прежде чем снова опуститься и провести горячим языком по всем соблазнительным впадинам хорошо отточенных мышц. Он не останавливается, пока его рот не оказывается над выпуклостью, плотно прижатой к тонкой ткани трусов. Куроо с немалым удовольствием замечает потемневшее влажное пятно и проводит губами по нему. Бокуто нетерпеливо дергается, похныкивая, но Куроо придавливает его к матрасу, бесстыдно облизывая эрекцию под одеждой. Он скользит зубами по ткани, глубоко вдыхая пьянящий теплый мускусный аромат. – А-ах, Тецу. – Нижняя часть тела Бокуто содрогается и напрягается, когда он пытается потянуться вверх. Куроо решает, что хватит с него поддразниваний... пока что. Убедившись, что сначала ему удается поймать чужой взгляд из-под тяжелых век, он хватает пояс трусов зубами и с размаху стягивает их вниз. Бокуто тихо стонет, когда его тяжелый член, обнаженный, падает ему на живот. – Ты все еще делаешь это, – ласково бормочет Бокуто сквозь смех. – Поверить не могу, что ты все еще делаешь эту штуку с зубами. Поверить не могу, что мне это нравится. Стащив трусы до середины бедер – этого вполне достаточно, – Куроо обхватывает основание члена пальцами. Поглаживает раз, другой, а затем заглатывает с первой решительной попытки. – Блять! – Отрывистый вскрик Бокуто ошпаривает Куроо до самых костей. Сам он одобрительно мычит, растягивая губы и медленно водя языком вверх-вниз. Он слегка качает головой, давая своему горлу привыкнуть, прежде чем начать плавно двигаться вперед и назад. Сильные руки запутываются в его волосах, крепко сжимают у корней, и Куроо тихо стонет, уткнувшись в лобок Бокуто. Влажные звуки, наполняющие комнату вперемешку с прерывистыми всхлипами Бокуто, мучительно возбуждают. Куроо вдавливает свой пах в матрас, сопротивляясь желанию прикоснуться к себе. Он обхватывает рукой яйца Бокуто, слегка оттягивает их и слышит стон сверху. По дрожанию бедер Куроо понимает, что тот все еще сдерживает себя, позволяя выбирать темп и глубину. Это мило, вот только Куроо хочет, чтобы Бокуто сдался, хочет почувствовать скрытую силу в этих крепких мускулах. Он еще раз глубоко всасывает в себя член, а потом звучно отпускает его, чтобы вдохнуть кислород. Глаза Бокуто плотно закрыты, светлые ресницы трепещут, пятки впиваются в простыни, бедра напряжены. Одной рукой он все еще сжимает в кулаке волосы Куроо, а другой держится за спинку кровати позади. Огни города внизу и теплое сияние из коридора мягко проникают в спальню, окутывая все переливающимися голубыми и золотыми тонами. У Куроо дыхание перехватывает, и он не может отвести взгляд. Он снова наклоняется, чтобы запечатлеть поцелуй прямо на головке члена Бокуто, размазывая губами собравшуюся жидкость. Бокуто приоткрывает глаза и прерывисто выдыхает. – Ну даешь… – Ну даю, – Куроо демонстративно зажимает член Бокуто зубами и проводит языком по щели. Бокуто выгибает спину на кровати, издавая долгий и громкий стон. Обхватив одной рукой подрагивающее бедро, Куроо опускает ладонь другой Бокуто между ног и мягко прижимает костяшки пальцев к твердому месту за яйцами. Он чувствует, как все тело под ним напрягается от этого. Продолжая нежно посасывать головку члена, Куроо еще несколько раз поглаживает промежность, прежде чем провести указательным пальцем по линии, идущей вниз к сморщенному входу. Он обводит его кончиком пальца, и Бокуто, задыхаясь, дергается под ним. – Эй, Тецу, – выдыхает Бокуто. – М-м? – Куроо приподнимает бровь, не прекращая ласк ни губами, ни пальцами. – Где смазка? Куроо ухмыляется с полным ртом и указывает на тумбочку у изголовья кровати. После недолгих поисков слышится отчетливый щелчок открываемой крышки, и Куроо протягивает руку. Скользкая жидкость покрывает пальцы, стоит Бокуто щедро налить смазку в подставленную ладонь. Немного стекает на живот Бокуто, и Куроо любуется тем, как напрягаются мышцы от внезапной прохлады. Довольный, Куроо закидывает тяжелую ногу Бокуто себе на плечо, полностью отрывая его бедра от матраса. Тот вскрикивает от внезапной бесцеремонности и хрипло смеется. – Готов? – Куроо облизывает онемевшие губы. Он смотрит на Бокуто, лежащего под ним, раскрасневшегося и тяжело дышащего, на истекающий член, потемневший от возбуждения и скользкий от слюны. Непотребство в самом хорошем смысле. – Покажи, на что способен, – Бокуто нетвердо улыбается, но дерзкое выражение лица тут же трескается в беспомощном стоне – губы приоткрываются, когда Куроо просовывает в него один влажный палец и сгибает на костяшке. Бокуто начинает расслабляться, медленно растягиваясь стараниями Куроо. Его стоны пьянят, становясь хриплыми, а жар, исходящий от него, подобен самому солнцу. Когда Куроо добавляет второй палец, чувствуя, как восхитительно они сжимаются в тесноте, он снова наклоняется, чтобы взять в рот член Бокуто. – Тецу! – Бокуто дергается, и Куроо, борясь с рвотным позывом, с трудом сглатывает и двигает пальцами быстрее, сжимая их и проникая глубже. Обхватив ягодицы Бокуто другой рукой, он подтягивает бедра ближе к своему лицу и наклоняет голову в предложении трахнуть его в рот. Бокуто с удовольствием подчиняется и использует всю свою силу, чтобы решительно толкнуться в горло Куроо. – А-ах, Тецу, Тец, если мы продолжим, то я… Я скоро… Кровь в теле Куроо кипит от желания увидеть – почувствовать – Бокуто, полностью распадающегося на части. Он крепче стискивает бедро Бокуто, впиваясь ногтями в кожу, и погружает третий палец в скользкое тепло. Сгибает их все, вытягивает вперед и… – Блять! Изголовье кровати стукается о стену, когда Бокуто кончает с матом и криком, выгибая спину над кроватью дугой, подобающей асу. Горячая сперма брызгает в горло Куроо, и он жадно сглатывает, облизывая нижнюю часть пульсирующего члена, в то время как его пальцы сжимаются в дрожании стенок, все еще глубоко погруженные внутрь. – Ха-а. Те. Цу. Ро. – Бокуто подвывает, прерывисто дыша и трясясь в остаточной дрожи. Куроо наслаждается весом тяжелой руки, перебирающей его волосы, и ощущением учащенного пульса под тонкой кожей бедер. Он продолжает лениво ласкать возбужденный член, пока не чувствует настойчивое прикосновение к коже головы. – Иди сюда, – прерывисто шепчет Бокуто, корчась от чрезмерной чувствительности. Куроо осторожно разжимает пальцы и опускает бедро обратно на матрас. Чувствуя себя котом, поймавшим канарейку, он заползает сверху, размазывая пот между ними, и крепко целует. Все вокруг пахнет сексом и Бокуто. Который, не теряя времени, обхватывает мозолистой ладонью член Куроо, глубоко красный и сочащийся на их животы. – Так ты собираешься трахнуть меня или как? – бормочет Бокуто ему в рот, быстро подрачивая. Куроо стонет, когда Бокуто проводит пальцем по гладкой головке члена. – Бро, мы можем немного подождать, ты буквально только что... – Не хочу, – Бокуто воодушевленно покачивает членом Куроо, подчеркивая. – Трахни меня. Куроо резко втягивает воздух сквозь зубы, издавая еще один неприличный звук, когда Бокуто щиплет его за сосок. Он хватает руку Бокуто, стирая поцелуем ухмылку с глупого лица. – Тогда переворачивайся. Бокуто делает последний щипок, прежде чем выполнить указание. Но и тут разыгрывает целое представление: приподнимается на локтях и коленях, покачивает бедрами, оглядывается через плечо и даже имеет наглость подмигнуть Куроо. Куроо громко стонет, потому что Бокуто выглядит совершенно нелепо, но в основном – потому что Бокуто выглядит еще и пиздец как хорошо, и они оба это знают. Годы тренировок мирового класса превратили плечи и спину Бокуто в образец великолепного рельефного телосложения: они стали больше и шире, чем когда-либо. Куроо наклоняется и проводит языком по линии позвоночника, восхищаясь напряженными мышцами. Обхватывает пальцами бедра Бокуто и притягивает вплотную к себе – и прерывисто выдыхает, когда член уютно ложится между ягодицами. – Я в ахуе, – слышит Куроо свой голос сквозь туман возбуждения. Бокуто одаривает его еще одной улыбкой, выразительно скользя вверх-вниз своей задницей. – Это потому что я охуенный? Куроо хрипит, беспомощно покачивая бедрами и доставая из тумбочки презерватив. – Что ж, я хотя бы не вру, – он разрывает упаковку зубами и натягивает резинку на свой пульсирующий член, – в отличие от тебя. – Что?! Когда это я врал? Куроо скалится, прижимаясь к дырочке Бокуто и размазывая смазку по себе. – Тогда, в машине. Ну и кто до кого доебался? – Так подожди! Ночь только начинается. – М-м, хорошо, – Куроо пытается звучать равнодушно, но во рту все равно сохнет. Он утыкается головой члена к тугому входу, добиваясь синхронных стонов. Стиснув ягодицы Бокуто ладонями, он медленно проталкивается внутрь. Бокуто охает срывающимся голосом: – Боже, я так скучал по этому. Куроо тратит все силы на то, чтобы не кончить прямо сейчас вот так. Скользкая теснота, головокружительное давление на член, вид напряженных мышц спины Бокуто – все это просто невыносимо и даже убийственно. Бокуто бормочет какой-то бред: больше скулеж, чем слова, – а его спина склоняется к кровати. Скольжение мучительно медленное. Но Куроо наслаждается каждой секундой, дрожа, как тетива лука – вот-вот лопнет, – и кусая губы до боли. Когда он, наконец, входит до конца и прижимается бедрами к упругой заднице, то издает такой разбитый стон, что Бокуто оборачивается на него и присвистывает. – Настолько хорошо, а? – Заткнись, – Куроо выдыхает сквозь стиснутые зубы, уронив голову на широкую спину. Он находит большими пальцами ямочки по обе стороны от крестца, покрытого испариной. – Х-хорошо, ты готов? – Выеби меня, Куроо Тецуро. Распаленный, Куроо впивается зубами в лопатку Бокуто и начинает на пробу медленно и мучительно крутить бедрами. Он знает, что тот наблюдает за ним, прикрыв веки и тихо дыша. Куроо наполовину выскальзывает и погружается обратно, искусно регулируя угол наклона с каждым толчком и отслеживая, как на лице Бокуто мелькает неприкрытое удовольствие. Куроо не торопится: отчасти потому, что не хочет кончать слишком рано, а отчасти – потому что пытается найти место, которое... вот и оно. Куроо резко подается бедрами вперед, и Бокуто вскрикивает, запрокидывая голову и крепко сжимая кулаками простыни. – А-ах! Прямо там! Куроо облизывает губы и неглубоко толкается, стараясь каждый раз задевать точку, вызывающую целую гамму восхитительных звуков из приоткрытого рта Бокуто. Он чувствует, как растопленное наслаждение растекается по его внутренностям. Пульс учащается, кожа гудит, кончики пальцев лихорадочно впиваются в бедра до побелевших костяшек. Внезапно жара становится недостаточно, всего начинает не хватать. Подняв одну ногу на матрас, Куроо вдавливает ладони в поясницу Бокуто и ускоряет темп, почти полностью выходя из него, чтобы с размаху вернуться обратно. Спина Бокуто великолепно выгибается под весом Куроо, трахающего его лицом в кровать, а матрас почти не заглушает ругательств, вырывающихся из него хриплыми криками. Куроо ритмично двигает бедрами, и беспощадные шлепки кожи о кожу мешаются с нарастающим звуком их протяжных стонов. Боже, с тех пор прошло так много времени, и Куроо даже вспомнить не может, когда в последний раз он был таким возбужденным и опьяненным, таким разгоряченным, и восторженным, и живым. Бокуто просовывает руку между ног, чтобы погладить себя, снова наполовину твердый, и Куроо просто не выдерживает. – Ко-о, – он слышит свой стон и срывающийся голос, – Ко, так хорошо, я не могу, я… – Давай, Тецу, – слова Бокуто теряются в складках прокушенной подушки, – давай, давай. Бедра Куроо дрожат, руки скользят по мокрой от пота коже. – Ко, хочу… хочу видеть тебя. – Да, да, да. Куроо выходит из Бокуто и цепляется за его бедра, чтобы перевернуть. Тот ложится на спину, и их глаза встречаются: янтарно-золотые, пылающие общим огнем. Бокуто горит. Лицо его красное в местах, где он прижимался к простыням. Мышцы дрожат. Весь он – разбит. Куроо кажется, что у него земля крошится под ногами. Исступленный, он снова вбивается в Бокуто, безжалостно, с прерывистым вздохом. – Я... Ко, я… – он обхватывает член Бокуто одной рукой, а другой притягивает за затылок, сближая их лбы. – Я сейчас… – Давай. – Блять… Ко! Куроо глубоко толкается и кончает так сильно, что его накрывает белым шумом и отключает все чувства. Он слепо переживает оргазм, содрогаясь и жмуря глаза. Секундой позже на его пальцы брызгает горячая струя из Бокуто, а вокруг сжимаются тесные стенки. Лицо его искажается в беззвучном стоне, а локти цепляются за спину Куроо. Он выдыхает имя Куроо так, что это невозможно пережить. Очарованно, восторженно и абсолютно вытраханно. Все еще тяжело дыша, Куроо наклоняется на последние несколько сантиметров и прижимает их губы друг к другу – целует Бокуто со всей нежностью, на которую способно его дрожащее тело. Бокуто удовлетворенно ластится в ответ, издавая тихие вялые звуки. Они продолжают целоваться – рассеянно, и бездумно, и взволнованно, смакуя этот момент возвращения в реальность. Воздух ощущается влажным одеялом, а простыни – мокрыми и потемневшими, наполовину сбитыми на пол. Так оно и есть. Со стоном, Куроо неохотно стаскивает презерватив и, завязав, бросает к краю кровати, надеясь, что мусорное ведро все так же на своем месте. Он делает бессмысленную попытку промокнуть торс Бокуто простыней, хотя понимает (надеется), что это, скорее всего, еще не конец, так что ничего страшного. Ночь только начинается. Он поворачивается и видит, что Бокуто все еще лежит на спине, закинув руки за голову, и смотрит на него мягким мутным взглядом. – Ну даешь, – Куроо бочком подбирается к нему и закидывает ногу ему на талию, не обращая внимания на липкие следы. – Ну даю, – ухмыляется Бокуто и придвигается ближе. – А меня трахать собираешься или как? Бокуто стонет и разражается веселым смехом. – Боже, Тецу. Я же умру. – Ты обещал, Ко, – Куроо крепче прижимает его к себе ногой, когда Бокуто пытается вывернуться, и игриво поглаживает его. – Да ладно, ты же бог, помнишь? – Хорошо, – Бокуто делает глубокий вдох. – Ладно. Хорошо. Дай мне минут пятнадцать. Максимум двадцать. Куроо заливается смехом: Бокуто Котаро – единственный и неповторимый на все времена. Приподнявшись, чтобы заглянуть в эти золотистые глаза, Куроо обнимает щеку Бокуто ладонью и начинает осыпать нежными поцелуями его лицо: лоб, бровь, нос, изогнутый уголок рта. Куроо замирает, его губы зависают в миллиметре от губ Бокуто, и он улыбается. – Без проблем, у нас есть время. Мне некуда спешить. --- Небо окрашивается в лавандовые и золотые тона, когда они, окончательно насытившись, расслабленно прижимаются друг к другу на матрасе. Их окутывает тишина предрассветной дымки, мечтательно баюкает где-то вне настоящего времени. Никто из них еще не спит, оба дремлют в размытом и истощенном состоянии между сном и явью. Простыни теперь полностью валяются на полу, и Куроо почти уверен, что изголовье кровати треснуто. Попытавшись слегка приподняться, Куроо тщетно пробует отбросить непослушные волосы с глаз. Это и в обычные-то дни безнадежно, а после занятий сексом шансы практически равны нулю. Внезапно ему хочется так много сказать, спросить, узнать, и он раздраженно выдыхает вверх в последний раз, как будто способность ясно видеть обоими глазами каким-то образом поможет ему подобрать нужные слова. Он все еще косится не туда, когда чувствует теплые пальцы на лбу, а сияющий взгляд Бокуто встречается с его собственным – слишком ласковый, слишком мягкий, просто слишком. – Эй, Ко, – шепчет Куроо. – Эй, Тецу, – Бокуто кривит рот в усмешке, показывая маленькую ямочку на левой щеке. – Можно спросить кое о чем? – Конечно, о чем угодно. Куроо делает паузу, чтобы глубоко и ровно вдохнуть сквозь зубы. И пока не атаковали сомнения и лишние мысли, он резко решает выпалить: – Ты когда-нибудь думал о… типа… о том, что мы делаем? Что все это значит? Можешь ты мне объяснить все это? Потому что я все еще не понимаю. Бокуто коротко смеется, позволяя своей руке соскользнуть с места, где она расчесывала волосы Куроо, и мягко провести ладонью по щеке. – Неужто это происходит? Мы собираемся поговорить? – спрашивает он и дергает пару раз бровями. Куроо фыркает: – Ага, похоже на то. Мне кажется, мы немного запоздали с этим. – Хм-м, – Бокуто слегка наклоняет голову и касается большим пальцем уголка глаза Куроо, – это тебя беспокоит? – Нет, точнее… не прям сильно. Я не думал об этом, пока не узнал, что мы собираемся встретиться. – Куроо вытаскивает локти из-под себя и опускается на матрас. Рука Бокуто все так же не отрывается от его лица. – Я дорожу тем, что у нас есть. Что бы это ни было. Я просто не знаю, как обозначать это для других, понимаешь? – Ты хочешь сказать, что не рассказываешь всем подряд, что мы «любовники», Тецу? – Боже, Ко, ты же знаешь, как я ненавижу это слово. – А что не так, любовничек? – Бо, я тебя ударю сейчас, – Куроо протягивает руку и накрывает ладонью смеющееся лицо Бокуто. Тот лишь слегка целует его раскрытую ладонь и мягко гудит, отчего кончики пальцев Куроо слегка вибрируют. – Я много думаю о тебе, – тихо говорит Бокуто в кожу Куроо. Сердце Куроо сжимается от простоты этого заявления, совершенно искреннего, совершенно бокутовского. Он опускает руку обратно на матрас, и что-то в выражении лица, видимо, выдает его, потому что Бокуто внезапно улыбается ему. – Ну что с лицом, Тецу? Вообще-то, в последнее время я много думаю! Хината научил меня медитировать, бро, это так помогает мне с моими настроениями! Но в любом случае... – его улыбка смягчается, на щеках снова появляются ямочки. Он мелодраматично откашливается и продолжает. – Да. Я думал об этом. Больше, чем ты, возможно, ожидал! – Рука Бокуто твердо лежит на щеке Куроо, а выражение лица с пристальным взглядом внезапно становится очень серьезным. – И в первую очередь, ты... лучший секс, который у меня когда-либо был в жизни. Куроо смотрит на него секунду, прежде чем через серьезное выражение лица Бокуто пробивается хихиканье. Куроо и сам мерзко смеется в тишину комнаты мгновение спустя. Все накопившееся напряжение в теле спадает, а само тело с каждым выдохом все тяжелее и тяжелее утопает в постели. – Вау, бро. Просто вау. – Прости-прости! Я должен был. – Бокуто переворачивается на спину и опирается затылком о руку. Взгляд его все еще сверкает веселыми искорками. Он вновь смотрит на Куроо. – Но вообще я серьезно. Мы всегда хорошо сочетались. Даже слишком хорошо. То, как Бокуто пронзает его своим золотистым взглядом, а веселье оттуда превращается во что-то горячее, наколенное, – заставляет пальцы ног Куроо поджаться, а пульс участиться. Он чувствует, как по спине пробегает волна тепла, и если бы они не были вместе уже и так последние четыре часа, то... Что ж, именно об этом и говорит Бокуто, и Куроо знает, что тот не преувеличивает. Тлеющее напряжение между ними – уголек, готовый разгореться добела от малейшего дуновения, –было всегда. И всегда как в первый раз, как в последний и – единственный. Для Куроо чувствовать Бокуто кожа к коже, обнаженно и желанно, – это то же, что жертвоприношение, стихийное бедствие. Перерождение. Он никогда больше не испытывал ничего подобного. – Да, Ко, я знаю. Я знаю, – выдыхает он и смеется, проводя рукой по лицу. – У меня начинает вставать даже от того, что мы просто говорим об этом. – Скажи! – прыскает Бокуто. – Эй, если ты хочешь еще заход… я за… – Ха! Нет, все нормально. Думаю, я все-таки продолжу говорить… пока что, – Куроо снова рассеянно проводит рукой по челке. – Так, а кроме того, что я лучший секс в твоей жизни… – Кроме этого… – Бокуто задумчиво поднимает пальцы к потолку. – Ты мой Тецу! Мой человек. Mой… мой бро! Ты единственный, кто занимает такое место, потому что это место твоего размера. Именно размера Куроо Тецуро. И это – неотделимое от меня место. Оно всегда будет твоим. Он останавливается, а затем просто произносит: – Я люблю тебя. – Я тоже тебя люблю, Ко, – машинально отвечает Куроо. Он сам удивляется тому, как легко слова слетают с губ, как невероятно просто и непререкаемо честно они звучат. Для них это всегда было таким естественным. И Куроо всегда знал, что это – любовь, вот только он не знал, что им с ней делать. – Но что это нам дает? Что нам делать дальше? Лоб Бокуто морщится. Куроо внутренне содрогается, потому что – конечно. Бокуто живет настоящим, окружает себя им так, словно каждое мгновение – его обязанность. Куроо всегда это знал, и смешно ожидать, что ему вдруг начнут излагать планы на ближайшие пять или десять лет, касающиеся того, «что им делать дальше». И, разумеется, сам Куроо тоже никогда не уделял времени тому, чтобы как сделает задуматься об этом. – Я не пытаюсь типа… выйти замуж за тебя или еще что, – добавляет Куроо быстро. Потому что он определенно не собирается. Ни за кого. Не в ближайшее время. Бокуто тихо смеется. – Я знаю. Не совсем разумная мысль для нас обоих на данный момент, ага? Но кто знает, что может случиться в будущем, да? Эй! Чью фамилию оставим? Бокуто Тецуро звучит чертовски мило. Куроо Котаро немного тупо, без обид. Может, мы можем просто перемешать наши кандзи, тогда получится… Видя, как Бокуто сонно рассуждает об их гипотетическом браке, Куроо неожиданно чувствует облегчение. Каким-то образом осознание, что им необязательно идти вместе по какому-то определенному пути, открывает бесконечное поле возможностей. Они необязательно должны быть такими или эдакими. Они могут быть такими, какими сами хотят, и даже больше. Любыми. Всем! Они могут даже придумать себе фамилию, если захотят. Внезапная легкость наполняет грудь Куроо, и он радостно смеется. Это всегда было таким простым, да ведь? В конце концов, Бокуто все еще улыбается своими по-дурацки влюбленными глазами. – Я бы пошел за тобой на край Вселенной, Тецуро. Тебе нужно только попросить. И Куроо думает, что, возможно, когда-нибудь он попросит. Но сейчас у них есть свои собственные галактики, которые нужно покорять, и свои собственные пылающие кометы, которые нужно гонять по ночному небу. Куроо смотрит на Бокуто, дремлющего рядом с ним в тусклом утреннем свете. Он думает, что всегда считал Бокуто пылающим Солнцем высоко в небе, а себя – чем-то более приземленным, лишь плененным этим светом. Бокуто приоткрывает один глаз, и в рассвете он кажется золотым, отчего сердце Куроо полыхает. Оказалось, мы оба могли бы быть звездами, думает он, сгорая весь и закрывая глаза. Он представляет, как они уютно устраиваются в своих планетных системах и подмигивают друг другу через пустоту космоса. Может быть, их разделяют световые годы, может быть, даже больше, но они никогда не теряют друг друга из виду. Милые планеты, чувак, пророкотал бы Бокуто со своего уголка галактики. Куроо тихо вздыхает сквозь улыбку, поддаваясь мощному притяжению сна. Последнее, что он шепчет, прежде чем задремать, мягко уткнувшись Бокуто в плечо: – Порядок, бро.