Без слов

Пробуждение с похмелья, наверное, одно из самых мерзких ощущений. Особенно когда оно смешивается с липкой потливостью, от которой холодит кожу. Выбора, впрочем, не было, если не считать того самого простого варианта, который вертится на языке «А не шмальнуть бы себе в голову?». Мужчина с трудом поднял тяжёлую руку и провёл ладонью по лицу, смахивая выступившие капли пота. В ушах стучало, а сквозь этот гул он через силу прислушивался к звукам обитателей стен. Их мерзкий, непрекращающийся шепот. Вот он уж никогда не думал, что до такой степени ценил одиночество и тишину, хотя в иные периоды жизни от этой самой тишины так и подмывало сунуть голову в петлю. Приподнявшись на локтях и кое-как спустив ноги с кровати он остановился около тумбочки на которой стоял потухший телевизор. Взгляд сам собой уперся в часы. Похоже, пропустил новости. Монотонное тиканье разъедало нервы уже который день. А слышал ли он этот звук раньше? Были ли эти часы здесь всегда, или они материализовались вместе со всем остальным кошмаром? Отбросив бессмысленные попытки что-либо вспомнить он потянулся к единственному, что имело сейчас смысл — к ружью. Оно лежало на голом полу, прислоненное к тумбочке, холодное и «кровавое», но от его вида становилось хоть немного спокойнее. Будь его воля, он бы не выпускал его из рук ни на секунду, спал бы, прижимая холодный приклад к груди, как единственного друга. Но здравый смысл, а может просто трусость, шептали о другом. Его пугала мысль выстрелить себе в голову во время очередного беспокойного сна. Или он наоборот... надеялся на это? Чтобы все закончилось само собой, без его сознательного выбора? Он точно не обманывал себя глупыми сказками о светлом будущем и счастливой жизни. Все это было ложью. Но и умирать было до чертиков страшно. От одной только мысли по спине бежали мурашки, а пальцы начинали предательски дрожать, выдавая весь его ужас, который он так тщательно пытался скрыть перед жителями его дома, хотя кто в это поверит, когда бешеный хозяин тычет дулом тебе в лицо?   Двери подавались нехотя, с протяжным скрипом, который в гробовой тишине раннего утра звучал оглушительно громко. Домовладелец замер на пороге, его силуэт черным пятном вписался в прямоугольник дверного проема. Воздух в коридоре был спертым и густым, дышать им было тяжело. Он был насыщен запахами, и не просто пыли и затхлости, а чего то большего. Здесь витал страх. Старый, выдохшийся, въевшийся в стены, и свежий, острый, пахнущий потом и бессонницей. Этот страх был почти осязаем, его можно было почувствовать кожей, он лип к ладоням и заставлял сжимать ружье чуть крепче. Его тяжелый взгляд медленно пополз вдоль вереницы одинаковых унылых дверей. Каждая из них была запечатанной историей отчаяния. Каждая была клеткой и он не знал, что творилось за ними сейчас. Может, кто то плакал, зарывшись лицом в подушку, чтобы не услышали соседи, а может, кто то неподвижно сидел на полу, вглядываясь в свою дверь и затаив дыхание, прислушиваясь к каждому шороху за ней. Не то чтобы дом был забит до отказа, но в каждой комнате был хотя бы один обитатель, который доживал здесь свои дни в изматывающем ожидании. Они просыпались с одной мыслью и засыпали с ней же, каждый день надеялись, что пронесет. Что резкий, короткий выстрел окажется не за их дверью, что сегодня не их очередь. Хозяин тяжело вздохнул, и его ноги на автомате понесли его к ближайшей двери. Рука сама потянулась к ручке, он толкнул дверь и замер на пороге, привычным взглядом оценивая обстановку. Это была комната того самого типа из паба, которого домовладелец уже почти перестал проверять, убедившись в его относительной безопасности. Шумно выдохнув, он уже было двинулся, чтобы захлопнуть дверь и пойти дальше, но из глубины комнаты донесся хриплый голос: — Бля, неужто проверить меня хочешь? — выпалил Есенин, сидя в развалку на потертом «бабушкином» диване и вертя в одной руке помятую пачку сигарет. Такое прозвище ему дал сам Домовладелец несколько дней назад, когда он, сидя где-то на кухне за банкой дешевого пива, слушал его бесконечные, унылые философские фразочки на тему любви, жизни и прочей подобной херни. Впрочем, после того раза они почти не разговаривали наедине — да и не было в этом нужды. — А ты прям этого хочешь? — спокойным, ровным тоном произнес хозяин, делая шаг внутрь комнаты. Дверь с тихим скрипом закрылась за его спиной. Он поставил свое ружье около румынской стенки, которую все никак несколько лет не решался вынести на свалку — не хотел возиться с ее габаритами. Сделав пару шагов, он тяжело плюхнулся на диван рядом с мужчиной, отчего старые пружины жалобно заскрипели. — Стрельнешь сигаретку? — произнес Домовладелец вроде бы незаинтересованно, но Есенин уже давно уловил его пристальный взгляд на его руку. Мужчина едва заметно ухмыльнулся. В голове тут же возник вопрос: «А у меня есть выбор?» Но озвучивать его он не стал — просто молча протянул открытую пачку. Хозяин неспеша достал двумя пальцами сигарету, привычным движением поднес ее к губам, и тут же около кончика вспыхнул огонек чужой зажигалки. Он просто кивнул в знак благодарности и сделал первую густую затяжку, наблюдая, как точно так же закуривает мужчина в мятой рубашке. Хозяин тянул время, в тишине размышляя, как бы завязать непринужденный диалог, хотя, глядя на расслабленную позу Есенина, тому, казалось, не было никакого дела до этого молчания. Однако через пару минут ему все же удалось выдавить из себя что-то, похожее на вопрос — что-то о старой гитаре, прислоненной в углу. Так они начали вести пародию на интересную беседу, которая, к его удивлению, постепенно начала находить точки соприкосновения. Сначала речь зашла о музыке, о тех группах, что играли в подпольных клубах до того, как мир перевернулся к ебеням, потом о книгах, которые теперь было не найти. Ненадолго, но стало почти тепло на душе, приятно было говорить о чем-то, что не имело ни малейшего отношения к окружающему откровенному пиздецу. Но, как воронка, любая тема затягивала обратно: забытые песни напоминали о тишине за стенами, а книги — о том, что новых уже не будет. И вот они уже, сами не заметив как, обсуждали не музыку, а то, как неделю назад кто-то пытался ей подражать, стуча костяшками пальцев по батарее, и что с ним стало потом. Есенин, не глядя, потушил ошметок сигареты о подошву своего ботинка. Хозяин, в свою очередь, еще в разгаре диалога, просто отправил свой бычок куда-то в темный угол комнаты. Повисло тяжелое, но не неловкое молчание. Они смотрели друг на друга через сигаретный дым, что еще висел в воздухе, и в этом взгляде не было ни страсти, ни нежности. Лишь усталое, обоюдное понимание, прочитанное в напряженных плечах и слишком долгом зрительном контакте. Это было не желание в привычном смысле, а скорее физическая потребность двух измотанных систем — отключиться, забыться, использовать друг друга как самый доступный и безмолвный способ справиться с грузом ужаса, давившего на плечи. И тут, почти рефлекторно, рука Домовладельца потянулась через разделявшую их дистанцию. Не для поцелуя, нет, она медленно двинулась, чтобы лечь ему на шею, большой палец провел по челюсти, ощущая щетину. Никто не произнес ни слова. Глаза Есенина сузились, но он не отклонился, лишь коротко, почти незаметно, выдохнул, и его собственная рука поднялась, чтобы намертво сжать запястье Домовладельца — не чтобы оттолкнуть, а чтобы прижать его ладонь крепче к себе. В этом жесте не было нежности, это было молчаливое согласие. Их губы встретились, и в этом прикосновении не было ни капли страсти. Это было холодное, почти безразличное соприкосновение, немое приглашение забыться, раствориться в другом человеке, лишь бы на время перестать быть собой. Высокий мужчина двинулся первым, его рука с неожиданной уверенностью обвила талию Домовладельца и без лишних церемоний посадила того себе на колени. Он не сопротивлялся, просто наклонил голову и уткнулся лбом в мягкую ткань плеча мужчины, как будто ища хоть какую-то опору, которой не было в этом мире. И все его тело, все мускулы разом сжались в мелкой, неконтролируемой дрожи, которую было уже не скрыть. Это была дрожь предельной усталости, сдавленного страха и странного, почти болезненного, облегчения. Пальцы Есенина скользнули вниз, нашли пряжку ремня, отстегнули ее с тихим щелчком, затем принялись за пуговицу и молнию на брюках. Каждое его движение было лишено какого бы то ни было намека на ласку, это была просто функциональная, безотлагательная подготовка. В комнате, поглощенной мраком, не было слышно ничего, кроме их прерывистого, сдавленного дыхания и старческого, жалобного скрипа диванных пружин, протестующих под их общим весом. Когда напряжение стало невыносимым, Домовладелец медленно сполз с него. Он встал на колени на протертой диванной обивке, а затем, подавшись корпусом вперед, уперся ладонями на мягкий подлокотник. Это был безмолвный жест, убирающий необходимость смотреть друг другу в глаза. Есенин на мгновение замер, его дыхание прервалось от неожиданности. Но жест был понятен без слов. Он медленно приблизился сзади, его тело приняло приглашение, которое не требовало объяснений. Его живот прижался к спине Домовладельца, и в этом соприкосновении не было страсти, лишь тяжелое, общее понимание двух людей, пытающихся забыться. Есенин тяжело дышал, его горячее дыхание обжигало кожу. Он медленно провел ладонью по ягодицам Домовладельца, затем скользнул вверх и аккуратно приподнял его старый синий свитер, обнажив бледную спину с выступающими позвонками. Одной рукой он крепко обхватил его за талию, другой направил свой член и медленно вошел. Домовладелец вздрогнул, его пальцы побелели, вцепившись в потертую ткань подлокотников. Сначала он почувствовал лишь глухую распирающую боль, знакомую и чужую одновременно. Затем по низу живота поползли густые волны тепла, становясь ярче с каждым новым размеренным движением Есенина. Тот переместил вторую руку на его талию, и от этого стало еще теснее, еще неотвратимее. Инстинктивно Домовладелец потянулся рукой к своему животу, желая усилить нарастающее напряжение, но его опередили. Рука «любовника» скользнула вперед, обхватила его член первой, и начался уверенный, резвый ритм, в такт их соединенным телам. От неожиданности и нахлынувшего удовольствия Домовладелец не выдержал. Его шея согнулась, и он уронил голову на поверхность подлокотника, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Губы сжались в попытке подавить стоны. Они двигались в полной тишине, только тяжелое, сдавленное дыхание. Казалось, они боялись даже просто выдохнуть, чтобы не нарушить это шаткое, молчаливое соглашение. Это не было похоже на любовь или страсть. Просто механическая работа двух тел, которые искали в этой боли и неудобстве хоть какую-то отдушину. Они пытались выжать из самого акта, из самой грязи этого момента каплю простого животного удовольствия, чтобы хоть на минуту забыть обо всем. О том, что за стенами, что ждет завтра. Они использовали друг друга как последнее средство от одиночества, и оба это понимали. И в этом понимании было что-то безнадежное и пустое. Есенин убрал руку, скользнувшую по животу Домовладельца, и вновь обхватил его за талию обеими руками, словно фиксируя для более глубоких и уверенных движений. Его бедра задвигались чаще, ритм ускорился, становясь почти неистовым, но при этом сохраняя ту же механическую точность. От этого нового напора хозяин тихо, почти неслышно хмыкнул в подлокотник, а его собственная рука наконец рванула вниз, к своему члену, начиная быстро надрачивать в такт этим резким толчкам. Он чувствовал, как тело Есенина напряглось за его спиной, слышал, как то коротко и прерывисто задышал, а затем — горячая сперма глубоко внутри, наполняющая его волнами чужого удовольствия. Есенин на мгновение замер, его движения стали медленнее, глубже, но не прекратились, будто тело по инерции не могло остановиться. И этого, последнего упора, оказалось достаточно. Хозяин кончил с протяжным, сдавленным вздохом, который в гробовой тишине комнаты прозвучал оглушительно громко. Его рука тут же разжалась, а плечи обмякли. Есенин медленно, почти осторожно, вышел из него и разомкнул руки, отпуская его талию. Без этой поддержки Домовладелец тяжело осел на обивку дивана, грудь вздымалась в попытке отдышаться, в ушах стоял звон. Есенин, отодвинувшись, натянул брючные шорты с бельем и снова развалился на диване, восстанавливая дыхание. Его взгляд, зоркий и усталый, не отрывался от согнутой спины хозяина, будто выжидая, что будет дальше. Через пару минут Домовладелец резко поднялся с дивана, повернувшись к Есенину спиной. Тот откинулся на обивку и молча скользнул по его фигуре оценивающим взглядом. Хозяин натянул штаны, торопливо застегивая ремень. В тишине щелкнула зажигалка. Есенин не спеша достал смятую пачку, закурил, сделал глубокую затяжку. Выдохнул дым ровной струей, а губы его дрогнули в кривой ухмылке. — Домовладелец, угостить сигареткой? — голос прозвучал хрипло, но с насмешкой. Тот замер на мгновение, плечи напряглись. Однако он смог выдохнуть лишь короткое: — Нет. И быстро направился к выходу. На полпути наклонился, на ходу подхватив ружье, прислоненное к шкафу. Рука привычно обхватила холодный металл. Открывая дверь, он мельком, почти незаметно, бросил взгляд через плечо на того, кто остался в комнате. Потом резко отвернулся, толкая дверь. Она уже захлопывалась, когда из щели донеслось тихое, но четкое: — Заходи еще. Дверь закрылась. В коридоре воцарилась тишина. Домовладелец замер, вглядываясь в деревянную поверхность, словно пытаясь разглядеть сквозь нее того, кто остался за ней. В горле стоял ком. Рука сжимала ружье так, что костяшки белели. Идти проверять дальше? Или назад, в свою комнату, под одеяло, где можно спрятаться от этого всего? — Тишина. Никто ничего не говорил. — едва слышно сказал он сам себе, будто успокаивая. Он резко дернул плечом, поворачиваясь в сторону следующей двери. Проверка. Надо продолжать.