Оборот веретена

      Обветренные холодом губы, страшная пустота внутри, резкие порывы ветра, распахнутая рубашка — всё в совокупности строило меня целого, чувствующего, живого человека.       Шагая по тропе меж заброшенными зданиями бок о бок со мной, ветер трепал мои отросшие волосы; забавлялся, играя, обвивая меня всего, локтем пихая в оба бока, а потом со свистом мчался вперёд, поднимая отжившие своё лето кленовые листья, точно хотел вернуть их обратно на дерево. Жалкий и наивный гулящий воздух в моих глазах был чем-то непомерно забавным; долго я над ним не размышлял — не дурак ведь. Случайные встречи секундной длительности с людьми, которых я никогда не знал, их лица мелькали; я в них всматривался, а затем моментально забывал, проходя мимо нового человека. Взгляды каждого были холодны; за своими наблюдениями я упустил совершенную важную деталь, которая сродняет меня со всяким другим, — в моих глазах та же стужа; только от ссоры и своего упрямства.       Тучи на небе сгущались; своим хмурым настроением не говорили ничего хорошего. С моей стороны разумно было бы уйти домой, последовав примеру случайных прихожих, но шагать я не переставал, предсказывая самому себе лучший вечер своей сегодняшней жизни. За течением мыслей терялось и время; всякое в голову лезло — совершенно не важное и совершенно не нужное.       Заброшенные дома, словно высохшие деревья, тянули к небу свои изуродованные ветви, когтями царапая окровавленное убитым закатом небо; мерзкими кляксами нарастали чернеющие издали облака. По пустой полости труб бил, будто барабанными палочками, ветер; кричал в отсутствие всего, раскидывая по округе свои скрежетания и стонущие песни. Окна, затмленные глазницы, смотрели на меня безжизненно; битые стекла отражали свет только что включившихся фонарных столбов, сразу ударяя бликами прямиком в линзы моих очков. Внутри я чувствовал единственное теплое, что не красило кожу обветренных худых рук — что-то тлеющее, мрачным предвкушением и, вероятно, счастьем каким-то неведомым. Помимо этого так же таилось то отсутствие мыслей, что и во мне самом — холодная, влажная, пропитанная гнилью, отсырелым камнем, мховым поростом скрежещущих взглядов, – осознание собственной неправоты, и ругань себе: «Ты не прав».       Мой невидимый компаньон гонял ввыси тучные облака из стороны в сторону, каждый раз меняя своё направление; ударяясь о холодные бетонные стены, просачиваясь сквозь облезлые костлявые кусты — свободно блуждая, подгоняя меня в самую спину, хватая за край штанины; всё тянет вперёд, торопит.       Эхом отражались недавние договоренности с таким же недавним товарищем; в дребезги разругавшись со своей совестью тогда, сейчас уже стыдно не было, — было больно. Тут же разрослось чувство по телу: грудь опалило огнём так, что сжалось сердце. Так бы сразу и схватился, чтобы ненароком не выпало, пробив грудную клетку; всё, что я испытывал, было мне страшным и чуждым — совсем неестественным. Однако противоречивость хватала за горло, перекрыв все возможные варианты «сбежать» от встречи.

ㅤ– Пусть тошнотворная моя дурная голова

ㅤНе остановит новый оборот веретена –

             Сгорбив спину и натянув капюшон, я зашагал быстрее — в том же темпе, что и гонимый ранее ветром лист; практически бежал. Куда бежал — знал; от того и чувство холода пропало сразу после короткого сигнала телефона. Наручные часы показывали восемь вечера, а значит я опять опаздывал. Совершать свою извечную ошибку стало бы кармой за все мои возможные проступки, за мою трусость сейчас; но обманывать себя и тем более того, кто меня преданно ждал больше получаса, я не мог; а звук вибрации телефона в кармане от сообщений в мессенджере подгонял меня ещё сильнее, давая понять, что шанс на примирение, вручённый лично мне в трясущиеся тремором руки, был последним, а я неуверенно и упрямо топчусь на месте.       Тучи сгустились окончательно, грозя ливнем. Дождь, думал я, смоет этот праздный образ хмурых зданий, скрасит непроглядной мутностью мои блуждания, очистит меня от навязчивых мыслей. И только тогда, в этом мгновении безнадежности, я понял, насколько одиноким я был на самом деле. Отчаяние, которое разрасталось в груди, обратилось в ненависть к себе; словно ножом по стеклу водя я шёпотом тихонечко выругивал бесконтрольные маты, царапая ногтем истерзанный палец. На том бесследном, беспечном фоне вырисовалась мутная картина автобусной остановки.       Где-то вдалеке только выглядывал из-за угла небольшой краешек того, к чему он сейчас мчался сломя голову. На холсте того безумия моё одиночество меркло; стоило лишь узнать в той миниатюрной фигуре всю стать до сердечных спазмов знакомого силуэта. До этого бившееся размеренное чувство, словно отсчитывая секунды до встречи, вдруг заколотилось чаще, отдаваясь глухим гулом в ушах; колотило в барабанных перепонках, притупляя все защитные рефлексы, игнорируя светофор, который только-только загорелся красным.       Издали я увидел его — Чэн Сяоши — фигура в темной куртке, почти скрывшаяся в автобусных дверях, уже ступившая на первую ступень. Воздух сжался в груди, лишив возможности думать.       Первые капли дождя упали на землю, холодные и резкие; толстой стеной они разрослись в одно мгновение. Мертвым грузом, разом наполнившиеся водой дорожные ямы были взбаламучены. Короткая тропинка в пару метров, разделявшая меня от изначальной цели, уже была скользкой. Но я не обратил внимания: я не мог упустить его. С лоскутным, вырвавшимся гортанным криком, перебивая тяжелые вздохи: «Сяоши!» — прорезало воздух кинутое мной имя, отчаянное и лишенное всякой искусственности, сырое от первого дождя и хриплое от долгого бега.       Вопреки моим самым страшным опасениям он обернулся, услышал меня. Я остановился, к ногам словно гири привесили; грудь вздымалась беспорядочно, воздух хватал с жадностью голодного зверя, а глупая улыбка расползлась моментально, стоило мне снять с себя капюшон. Его лицо, освещенное желтым светом автобусной наддверной лампы, было неожиданно мягким, озадаченным, сомневающимся. Он колебался; в немоте своей шевеля губами, явно подбирал слова; а старый водитель, бурча, поторапливал его к решению; женщина с ребенком с пассажирских мест стала возмущаться. Дождь усилился, превращаясь в настоящий ливень. Вода била по лицу, ветер только и делал, что менял направление падающих капель, омывая мои обрызганные грязью ботинки.       Он неуверенно шагнул со ступеньки, отпустил перекладину, и автобусная дверь в ту же секунду закрылась; Сяоши обернулся в след уезжающему транспорту, а затем посмотрел на меня. Его черты в миг размыл в моих глазах мятежный дождь; однако глаза я видел отчётливо. Они говорили о прощении. Он стоял лишний час, ожидая меня на краю своего мира — этой обклеенной рекламными постерами остановки; на краю моего мира — в этом проливном холодном ливне. В его глазах я увидел не холод, а что-то теплое, домашнее и живое.       — Ты... Ты весь мокрый, — пробормотал Сяоши, наконец нарушая молчание сквозь яркую дробь отбитую дождем о крышу железной остановки. Он протянул руку, касаясь моей щеки и аккуратно смахивая с неё капли воды — возможно, даже соленых слёз; я не помню, плакал ли в тот момент, но точно знаю, что я был счастлив; я был прощён за беспечность одной его единственной фразой, которая прозвучала как простая пометка. Я взял его руку, сжимая крепче, чем было нужно; своими остывшими пальцами перебирая чужие сухие и теплые; в судорожности дрожали и губы, и запястье; резкость движений: сказать хотелось, а что сказать — совсем не думалось.       — Зато я добежал! — прошептал я мягко, до сладости свободно. Улыбка была нелепой, глупой, но искренней — отрадностью греющей сердце.       Сяоши немного повернул голову; его взгляд был направлен куда-то вдаль. Вероятно, он думал, что если бы я не пришёл , то действительно уехал бы. А я думал, что опустил бы руки, если бы мне случилось не догнать его и не успеть. Он тихо вздохнул, а потом его губы растянулись задорной улыбке.       — Но это не значит, что я тебя полностью простил! — прошептал он, прижимая мою руку к своей. — Ты...       — Сяоши. — В своей привычной строгости я перебил его, поборов секундную растерянность, которая в моменте натянула на него странность непонимания сути слов собеседника.       — Вообще-то Сяоши — это я. А ты идиот! — Чэн ехидно прыснул в свободную ладонь, включив обыденную озорливость. — Всегда мечтал это сказать! Ха-ха-ха! Идиот! Идиот! Идиот...       — Эй, хорош! — протестовал я, легко шлепая его по плечу. Хмурость моих бровей была обусловлена ни капли не обидным проявлением. Сяоши рассмеялся, звонко, от всей души; утянул меня под крышу остановки. Он отпустил руку, чтобы вытереть лицо, а затем снова взялся, переплетая пальцы, на этот раз крепче.       Ветер гнал дождевые облака где-то вверху, далеко-далеко; он то рассеивал их, давая бледной луне небольшое окошко, чтобы выглянуть, то опять беспросветно их соединял. Моя вечная упёртость стала единственной деталью, которая разрушала всё; мой красноречивый стыд воспылал на щеках в надежде, что больше я его не прогоню.

И гордости покорно голову склоня,

ㅤВновь шепчет на ухо багрова стыдоба!