Кровавое

— Здорова! — внутри Дианы всё замерло, когда Света медленно распрямилась, и оборвалось, когда та наконец посмотрела ей в глаза. — Уже уходишь? — Ну ты же занята, — улыбнулась бравурно и широко. Потому что ей совсем не больно её видеть. Ни капельки! Так Сурганова и должна думать. А затем — бегом по лестнице, мимо ошарашенных друзей. Они пытаются задержать, ободрить, помочь. Цепляются за куртку. Но она бледная, усталая и одинокая, и всё бесполезно. «Не приходи сегодня» — брошенное очередной любовнице. Плевать, куда она пойдёт. И дальше, дальше, дальше. Чтобы быстрее открыть тёмную квартиру. В душ, и царапать ногтями кожу, чтобы смыть с себя этот взгляд. Она ненавидит её. Как хорошо было не видеть её. Не встречать. Заталкивать мысли о ней в самый дальний уголок головы и сверху заливать алкоголем. Не спрашивать, как она. И думать, что без неё легче. Вены на запястье маняще синели, но она не станет. Не сегодня, не опять. Нет. Она ненавидит её. Как ужасно видеть её в кругу друзей, глушащей эту чёртову «Балтику». Чувствовать, как сердце сжимается в напряжённый комок. Смотреть, как она оживлённо что-то рассказывает, не замечая ничего вокруг. Не замечая её. Идти к ней в каком-то странном порыве и трусливо сбежать. И думать, что без неё легче. Она ненавидит её каждым литром выпитого, каждым шагом пройденного, каждым гитарным перебором и каждым написанным и перечёркнутым словом. Ненавидит каждой рвущейся к ней клеточкой тела. Она не хочет, чтобы у Сургановой всё было хорошо. Потому что у неё, Дианы, нехорошо. Потому что они обещали не жить друг без друга, не дышать. А она живет, дышит, радуется, поёт и пьёт, пока Диана умирает. Умирает, когда видит её и когда не видит. Умирает, ударяя по струнам, и хрипя их песни. Растекаясь по сцене. Не может слышать её имя, не может не слышать его. Она повсюду: в глазах общих знакомых, в криках фанатов, в серых питерских домах и московских лужах, в снегах Магадана и кубинском роме. Она под кожей. Яд, который заставляет Диану медленно умирать. Говорят, организм полностью обновляется каждые семь лет. Может, тогда ей станет легче? Тогда она перестанет вздрагивать при упоминании имени? При просьбе выключить Свет? Она ищет её везде. Она ненавидит её. Ненавидит себя. За то, что решила всё оборвать, надеясь, что станет легче — с Сургановой так тяжело. И легче стало. Но не ей. Она поёт, она гастролирует и улыбается. Купается во внимании фанаток и объятиях другой Д.А. Рассказывает свои глупые истории и даже не смотрит на неё после этого глупого «здорова!», продолжая свой рассказ с прерванного места. Как продолжила свою жизнь без неё. Она живёт, пока Диана умирает. Диана ненавидит их. Больно впивается ногтями в ладони, пока горячая вода льёт и льётся. В прикроватной тумбочке рядом с обрывком салфетки и книгой лежит лезвие. Хочется, но она не будет. Сдержится. Где-то доносился странный стук. Как она ненавидит её! Ненавидит её жизнь, которую они по лоскуточку собрали вместе. А потом разорвали, и Света так хорошо справлялась с тем, чтобы сшить свою половину. Конечно! Это ведь она всегда штопала порванные штаны и майки. Диана не умеет шить. Потому её половина так и лежала разодранными помятыми кусками, и она совсем не знала, что с ней делать. С прошлым, с будущим, с настоящим. Одно знала точно: она больше не приедет в этот проклятый город, насквозь пропитанный Сургановой. Ей нельзя её видеть, так остро, так больно. В этом городе так сложно думать, что без неё легче. Диана кусала губы. Вода лилась и лилась. Горячая смывала солёную, и так по кругу. Лучше бы она умерла, как и обещала. Тогда бы она так её не ненавидела. Стук стал сильнее и глуше. Зачем судьба столкнула их. Тогда, сейчас. Стук. Дверь. Диана нагишом выбежала из ванной и, не раздумывая, открыла. Как она любит её. Каждой клеточкой своего тела. Как с ней легко.