После смерти: вместе

20 сентября 1999 г. Ночь стояла тихая — до звона в ушах. Будто сама магия мира затаила дыхание, предчувствуя, что должно случиться. Гермиона сидела на полу перед котлом, освещённая лишь дрожащим светом свечей и синеватым пламенем под медным днищем. Зелье, над которым она трудилась почти три месяца, тихо булькало — размеренно, убаюкивающе, как сердцебиение спящего. Сегодня был заключительный этап. Она добавила последнюю меру трав — те легли на поверхность и медленно, будто нехотя, ушли вглубь. Аккуратно перемешала по часовой стрелке и замерла, наблюдая, как густая серебристая жидкость меняет оттенок, светлеет, становится почти прозрачной, а потом вдруг вспыхивает изнутри мягким лунным светом. Словно живая. Запах стоял терпкий, обволакивающий — пахло ночными цветами, сырой землёй и чем-то острым, металлическим, как воздух перед грозой. Сердце Гермионы было спокойным. Таким спокойным, каким не было уже очень давно. Она была так близко. Пока зелье завершало последние циклы варки, мысли невольно скользнули назад — во вчерашний день. Воскресный ужин в Норе. 19 сентября 1999 г. Это был её день рождения. Ей исполнилось двадцать — столько же, сколько теперь навсегда осталось Фреду. Она смеялась. И что пугало сильнее всего — смеялась честно. Не через силу, не из вежливости, не пряча боль за губами. А по-настоящему, запрокидывая голову и чувствуя, как воздух Норы — тёплый, пахнущий пирогами и деревом — наполняет лёгкие. Рон толкал Гарри локтем, Гарри закатывал глаза, Молли ворчала, что они снова перебивают друг друга, — всё было как раньше. Почти как раньше. Только краски всё равно казались чуть приглушёнными, будто смотришь на мир сквозь тонкую занавеску. Гермиона помогала на кухне, обнимала Молли чуть дольше обычного — так, что та даже удивилась, но ничего не сказала, лишь погладила её по спине тёплой ладонью. Держала на руках маленькую Мари-Виктуар, слушала её заливистый смешок, чувствовала детское тепло, исходящее от пухлого тельца. Это тепло казалось почти невыносимым — потому что она знала: скоро его не станет. Она обнимала Гарри и Рона — крепко, по-настоящему, — смеялась над их шутками и впервые за долгое время выглядела… счастливой. Но это была другая, новая форма счастья. Не от того, что научилась жить. А от того, что наконец почувствовала свободу. Скоро она вернётся к Фреду. И каждое мгновение рядом с друзьями было теперь словно последняя вспышка света перед тем, как шагнуть в новую реальность. От этого всё становилось острее и ярче — как бывает, когда знаешь, что видишь что-то в последний раз. Особенно много времени она провела с Джорджем. Он был тихим, задумчивым — и это была его новая реальность. Он, конечно, шутил, отпускал колкости, даже устроил пару маленьких шалостей за столом (ожившие салфетки, танцующие вилки — ничего опасного, просто чтобы Молли поворчала), но всё это было не то. Не так, как раньше, и он сам это понимал лучше всех. А ей его было мало. Отчаянно мало. Гермиона знала: именно его она будет вспоминать чаще всего. По нему она будет скучать сильнее всех. Он был живым напоминанием о Фреде — и одновременно доказательством, что без Фреда мир необратимо, непоправимо сломан. Поэтому, когда поздно ночью она писала прощальные письма, только Джорджу — лишь ему одному — рассказала правду. Что Фред стал призраком Хогвартса. Что она хочет быть рядом с ним. Что, если всё получится, они ещё увидятся. И попросила его никому не говорить, чтобы остальные могли жить. Все письма она зачаровала — наложила чары невидимости, простые, но надёжные. Они проявятся лишь тогда, когда её сердце остановится. Кому-то она засунула письма в карманы мантий, кому-то просто оставила в комнатах. Она знала, что её магия не подведёт, и никто не найдёт ничего до нужного момента. В то же воскресенье, за несколько минут до прощания, она попросила у Гарри мантию-невидимку. Он одалживал ей её уже десятки раз и сделал это снова — без вопросов, просто протянул серебристую ткань и улыбнулся. Он переживал за подругу, но, увидев, как она сияла весь вечер — впервые за долгие месяцы, — успокоился. Какой же это был обман. 20 сентября 1999 г. Зелье тихо вспыхнуло серебром — готово. Гермиона осторожно, двумя руками, перелила его в тонкую стеклянную бутыль. Жидкость внутри мерцала, будто в ней растворили лунный свет. Она вложила бутыль в сумку, рядом с мантией-невидимкой, и поднялась с пола. Колени затекли, в висках чуть гудело от усталости, но сознание было кристально ясным. Пора. Она переоделась в подготовленную ритуальную одежду — чёрный хлопковый костюм: лёгкие брюки и свободная рубашка. Ткань была мягкой, почти невесомой. На первый взгляд — просто тёмная одежда, но под лунным светом на ней проступали руны, вышитые тонкой серебряной нитью. Те же руны были и на брюках — якорь и проводник, символы перехода, которые она старательно копировала из книги Блэков, боясь ошибиться хотя бы в одной чёрточке. На кровати лежал её похоронный наряд, аккуратно разложенный, с запиской сверху. Гермиона выбрала красивое белое платье — оно не было свадебным, слишком простое для этого, но точно подходило для подобного мероприятия. Тонкая ткань, минимум кружев, чистый, ясный силуэт. В одном из писем, кажется Джинни, она указала, что хочет быть похороненной именно в этом платье. В другом — что её нужно положить рядом с Фредом. Так удачно, что возле его могилы оставалось несколько свободных мест. Словно судьба оставила их специально для неё. В книге этого не было прописано, но Гермиона понимала: чем ближе тело будет к Хогвартсу, тем выше шанс, что ритуал сработает полностью. Привязка к месту, близость к магии замка, к его стенам, к нему. Что будет после — уже не её забота. Она только надеялась, что друзья выполнят её последние просьбы. Повесив сумку на плечо, она тихо закрыла за собой дверь и растворилась в тишине.

***

До Хогсмида Гермиона добралась ближе к часу ночи. Ночь стояла безлунная — луна как раз вошла в ту самую фазу, что требовалась для ритуала, — и темнота была густой, вязкой, как чернила. Она натянула мантию-невидимку — мир сразу стал чуть более приглушённым, будто отодвинулся на шаг. Каждый шаг теперь скрыт, каждый звук приглушён. По узким дорожкам она шла уверенно, выбрав самый быстрый путь — через Сладкое Королевство. Как иронично: именно Фред и Джордж когда-то провели их троицу по этим тайным ходам. Тогда она фыркала и ворчала, что это глупо и опасно, а они только смеялись и подмигивали друг другу. В Хогвартсе только начался учебный год. Все студенты — уставшие, сонные, отвыкшие за лето от дисциплины. Даже преподаватели старались ложиться пораньше. Шанс столкнуться с кем-то был минимальным. Но Гермиона всё равно не снимала мантию, пока шла секретными проходами. Войдя в замок, решила не рисковать и там — осталась под мантией, бесшумно двигаясь по знакомым до боли коридорам. Вышла недалеко от больничного крыла — там, где коридор делал поворот и где её вряд ли могли заметить. К ней внезапно пришла мысль: видят ли её призраки через мантию? Если легенда о трёх братьях хоть наполовину правдива — нет. Даже Смерть не могла найти обладателя мантии. Успокаивающее осознание, хотя и запоздалое. По крайней мере, Фред не заметит её раньше времени. Не попытается остановить. Хотя… она знала, что он всё равно попытается.

***

Она добралась до ванной старост — своего идеального места. Большая ванная, глубокая, скрытая от лишних глаз, больше напоминающая небольшой бассейн. Сюда могли зайти только старосты и преподаватели, и даже самые отчаянные нарушители правил не рисковали выбирать это место для своих ночных вылазок — слишком велик шанс нарваться на того, с кем не хотелось бы встречаться. А если кто-то всё же решит её потревожить — Гермиона специально нашла несколько продвинутых запирающих чар, которым не обучали в Хогвартсе. Они были старыми, сложными, но надёжными — способными задержать любого, кто попытается войти. Она закрыла дверь чарами, сбросила мантию на скамью и, для надёжности, нанесла ещё несколько — отводящих и заглушающих. Воздух вокруг двери чуть заметно задрожал и замер. Проверив помещение на наличие учеников — пусто, только пар от горячей воды клубится у потолка, — она начала приводить план в действие. Первым делом — подготовить пространство. Руны были до боли простыми: линии, круги, углы, — но требовали абсолютной точности и концентрации. Она выводила их в воздухе, и они вспыхивали на секунду серебром, а потом исчезали, будто впитываясь в камень. Методично располагала их вокруг ванной — одну за другой, без единой ошибки. Пальцы двигались сами, отточенные месяцами подготовки. Ритуал был продуман до совершенства — чтобы никто не смог ни повторить его, ни распознать, что здесь произошло. Пока она чертила руны в воздухе, оставляя тающие серебристые следы, вода в ванной поднималась, стекая с латунных труб широкими, гладкими потоками. Пена покрывала поверхность густым, мягким слоем — белая, как взбитые сливки. Пространство постепенно заполнялось нежным, пудровым ароматом — лаванда и что-то ещё, сладкое, едва уловимое, как духи, которыми пользуются только по особенным случаям. Этот ритуал невозможно было совершить на горячую голову. Невозможно было сделать случайно. Слишком долгая подготовка, слишком много шагов, слишком много знаний. И она очень надеялась, что всё делает правильно. Гермиона чувствовала: надвигается конец. Близкий. Тёплый. Желанный. Пока её магия работала, вплетаясь в стены замка, она думала о Фреде. О том, что хочет увидеть его. Поговорить. Попрощаться — если что-то пойдёт не так. Она хотела запомнить его лицо, улыбку, каждую чёрточку его призрачного облика, каждую тень эмоций, пробегающую по его чертам. Но в то же время она понимала, что не хочет, чтобы он видел её такой — в момент перехода. Гермиона помнила его смерть, помнила, как кричала, как рухнула стена, как всё внутри оборвалось. Это воспоминание преследовало её в кошмарах, и она не хотела, чтобы он испытал то же самое. Но также она знала: он попытается её остановить. Она бы попыталась, будь на его месте. И, будто прочитав её мысли — или, может, просто почувствовав присутствие, каким-то призрачным чутьём, — Фред проплыл сквозь дверь. Чары не были рассчитаны на привидений. И на секунду застыл на месте, увидев её. — Гермиона?.. — его голос дрогнул от недоумения и тревоги. — Что ты делаешь здесь в такой час? В ванной старост? Она повернулась к нему с мягкой улыбкой — той самой, которой не научилась за этот год, а будто вспомнила откуда-то из прошлой жизни. — Я соскучилась… — тихо ответила она, опуская взгляд. — Хотела увидеть тебя. Фред нахмурился, но подплыл ближе. Что-то было не так. Он чувствовал это — не разумом, а тем, что осталось от души. Чтобы хоть как-то отвлечь его, Гермиона начала говорить. Голос был лёгким, почти беспечным. — Вчера был мой день рождения, ты ведь знаешь? — не дожидаясь ответа, она продолжила. — Теперь мне тоже двадцать, как и тебе. Она повернулась к нему и поймала встревоженный взгляд. — И ты решила отпраздновать это событие, плавая в ванной старост? — его тон был мягче, чем он ожидал, но настороженность никуда не делась. — Мне очень не хватает тебя. Не хватает твоих шуток и проделок. Джордж пытается делать вид, что всё как раньше, — шутить, отвлекать, — но он не справляется один. По крайней мере, не для меня. — Она на секунду замолчала, подбирая слова, и её пальцы сами собой коснулись края ванны — холодного, мокрого. — Я чётко чувствую твоё отсутствие. И, возможно, я не одна такая. Но у меня нет сил думать о других. В моей голове только ты, Фред. Я действительно очень соскучилась и чувствую себя глупо. Его взгляд смягчился. Он подплыл ближе — настолько, насколько осмелился, — желая хоть как-то облегчить её боль. — Глупо? — он усмехнулся, пытаясь разрядить обстановку, но улыбка вышла натянутой, будто её края зацепились за что-то острое. — Гермиона Грейнджер и глупость — это два понятия, которые редко встречаются в одном предложении. Помолчал. Улыбка исчезла. — Гермиона, ты же понимаешь, что тебе не станет легче, если ты будешь приходить ко мне? Ты ведь умная девочка. Ты понимаешь, что застрянешь тут, со мной. — Да, я понимаю. На самом деле я бы очень этого хотела. — Его взгляд метнулся к её руке — она всё ещё выводила руны у края ванны, и они гасли одна за другой. — Застрять тут. С тобой. — Нет, — выдохнул он. — Нет-нет-нет. Что ты задумала? Гермиона, скажи мне! Она отвернулась, выводя последнюю линию — тонкую, светящуюся, тающую на глазах, — и не дала прямого ответа. Но он знал. Он чувствовал — каждой частицей того, что осталось от него. — Гермиона, пожалуйста… — в его голосе впервые зазвучала настоящая паника. — Остановись. Остановись и не делай того, что задумала! Она подошла к сумке — движения были спокойными, размеренными, как во сне. Достала бутыль с серебристой жидкостью. Палочку оставила рядом на скамье — теперь она не будет ей нужна. Фред рванулся к ней, забыв, что не может коснуться. Его рука прошла сквозь её запястье ледяным сквозняком, и он едва не закричал от бессилия. — Не делай этого! Я не хочу, чтобы ты… Гермиона, прошу! Ей было трудно его игнорировать — почти невозможно. Но другого выхода не было. Она не могла остановиться. Не сейчас. Не тогда, когда она так близко. Она вошла в воду. В одежде. Ткань сразу намокла, потяжелела, прилипла к телу, но она не замечала. Шагнула глубже — на первую ступень, вторую, третью, пятую. Вода поднималась, обнимала бёдра, талию, грудь. Дошла до плеч. Фред замер — и всё понял. — НЕТ! — сорвался крик, резкий, рваный, полный ужаса. — НЕТ, ТОЛЬКО НЕ ЭТО! Он метался вдоль ванны, отчаянно пытаясь хоть как-то остановить её — дотронуться, вытянуть, схватить, — бесполезно. Его руки проходили сквозь неё, как через дым, и каждый раз, когда это случалось, он чувствовал, как его самого будто разрывает изнутри. И с ужасом понял: он один. Он не может позвать на помощь. Но всё же попытался. Взлетел — и исчез, бросившись искать хоть кого-нибудь, хоть одного преподавателя, хоть портрет, который мог бы поднять тревогу. Гермиона посмотрела ему вслед и грустно улыбнулась. Он не успеет. По крайней мере, она молилась, чтобы он не успел. Она подняла бутыль, открыла — стекло было холодным и скользким в мокрых пальцах. Вдохнула — запах ночных цветов ударил в голову. Выпила всё до дна. Зелье потекло по горлу — не горькое, не жгучее, а странно тёплое, как нагретый мёд. Тело сразу стало лёгким, почти воздушным, будто сила тяжести перестала существовать. Она произнесла заклинание — слова были старыми, латинскими, незнакомыми её собственному языку, — и вытянула из себя всё, что могла. Всю беспалочковую магию, что держала её тело, заставляла сердце биться, лёгкие — дышать, кровь — бежать по венам. Она отдала всё до капли, до последней искры. Тишина. Грейнджер выдохнула и опустилась глубже. Вода сомкнулась над головой, и мир сразу стал другим — приглушённым, мягким, обволакивающим. Свет свечей расплывался на поверхности жёлтыми кляксами. Глубина была идеальной. Даже если бы она захотела — не дотянулась бы до воздуха. Но она не хотела. Ей нужно было только одно — пустить воду в лёгкие. Но тело сопротивлялось. Инстинкт, древний и безжалостный, кричал о спасении, заставлял мышцы дёргаться, пытаться всплыть, рваться к поверхности — туда, где воздух, такой близкий и такой запретный. Она держалась. Держалась изо всех сил, заставляя себя не двигаться, и это было мучительно — не давать себе спастись и в то же время не мочь сделать последний шаг. Паника уже подступала к горлу, когда Фред вернулся. Он влетел прямо в воду — белый, искажённый ужасом, почти прозрачный от страха, насколько это вообще было возможно для призрака. Он не нашёл никого. Коридоры были пусты, портреты спали, и ни одна живая душа не отозвалась на его беззвучные крики. А терять время на дальнейшие метания он не хотел — он хотел быть с ней. Парень видел: из её губ ещё поднимались пузырьки воздуха. Она была в сознании. Её всё ещё можно было спасти. — Поднимись! — кричал он сквозь толщу воды, и голос его звучал глухо, как сквозь вату. — Пожалуйста, поднимись! Прошу тебя! Он пытался тянуть её, толкать, но руки проходили насквозь. Он пытался докричаться до её разума — такого умного, такого сообразительного, — но это было бессмысленно. Его руки проходили сквозь неё, как через туман, и боль в его глазах была невыносимой. Гермиона смотрела на него сквозь воду. Всё расплывалось, но его лицо она видела чётко — искажённое мукой, беспомощное, полное такого отчаяния, какого она не видела никогда. Она видела ту боль, что причиняла ему сейчас, но продолжала — потому что верила: у неё всё получится. Она знала, что делает. Знала, ради чего. Ей захотелось коснуться его щеки — но, как всегда, она не почувствовала ничего, кроме холода воды. Тело больше не сопротивлялось. Оно вспомнило, ради чего это делает. И позволило себе расслабиться. От облегчения на лице расплылась улыбка — мягкая, почти счастливая. Последнее, что она сказала в воду, одними губами, было: — Я люблю тебя, Фредди… И вдохнула. Боль вспыхнула мгновенно — острая, раздирающая, огненная. Лёгкие вспыхнули, будто в них плеснули кипятком. Сознание начало ускользать, краски мира поблёкли, звуки стихли, и последнее, что она увидела, — лицо Фреда, искажённое беззвучным криком «НЕТ!». А потом — темнота.

***

Её тело нашли через два часа. Кто-то из старост поднял тревогу — дверь в ванную была заперта продвинутыми чарами, которых не должно было быть в школе. Профессор Макгонагалл дрожала, хоть и пыталась держаться. Пальцы, сжимавшие палочку, побелели. Она приказала себе быть директором, а не женщиной, потерявшей ещё одного ребёнка. Приказала — и почти справилась. Только глаза выдавали. Фред сидел у её бездыханного, уже всплывшего на поверхность тела. Призрак, ощущавший себя более мёртвым, чем когда-либо до этого. Он не двигался, не говорил, только смотрел на её лицо — спокойное, безмятежное, с застывшей на губах полуулыбкой. Он плакал. Без звука. Без слёз. Просто сотрясался от безмолвных рыданий, которых никто из живых не мог услышать. Пока Макгонагалл не подошла к нему. Тогда он сорвался: — Я не хотел этого! Я пытался! Я не смог… я не смог… Она опустилась на колени рядом — прямо на мокрый каменный пол, не замечая, как вода пропитывает мантию. — Это не твоя вина, Фред, — сказала она тихо, и голос её, всегда такой строгий, сейчас звучал надтреснуто, по-стариковски. — Она… всегда делала то, что хотела и считала нужным. На самом деле я боялась, что она может сотворить что-то подобное. После нашего разговора в годовщину победы я беспокоилась за неё, хотела поговорить с остальными, попросить последить. Но меня успокоило её бездействие. Она не приходила сюда почти четыре месяца. И я наивно полагала, что она успокоилась. Грусть и вина, звучавшие в словах директора, ранили и без того истерзанное призрачное сердце. Фред ничего не ответил. Просто сидел и смотрел на Гермиону — на воду, всё ещё хранившую тепло её тела, на мокрые волосы, разметавшиеся по поверхности, на улыбку, которую она унесла с собой. Через несколько часов в замке уже были Уизли и Гарри. Поттер рыдал над её телом — его плечи тряслись, а пальцы до побеления вцепились в край каменного постамента, на который её положили. Он шептал сквозь слёзы, срываясь то на крик, то на шёпот: — Как ты могла… как ты могла… эгоистка… ты гребаная эгоистка… Молли стояла рядом, словно сломанная. Глаза — пустые, будто из них выкачали весь свет. Она только начала приходить в себя после смерти сына — и вот снова. Она потеряла дочь. Именно так она всегда воспринимала Гермиону. И теперь её большие, тёплые руки безвольно висели вдоль тела, не зная, кого обнять, за что ухватиться. Только Джордж стоял в стороне, не решаясь подойти, — белый как мел. Он уже прочёл своё письмо. В два часа ночи оно проявилось у него на столе, нарушив тишину тихим шелестом проявившихся чернил. Он читал — и не верил. Потом пытался добраться до неё. Камин был заблокирован. Аппарировал. Шёл пешком до её дома — но было слишком поздно. Выбив дверь после настойчивых, отчаянных стуков, он не обнаружил в квартире никого. Только на кровати лежало платье с запиской: «Похороните меня в этом». Как в тумане, он добрался до Норы, сообщил, что что-то случилось с Гермионой. И лишь когда они оказались в Хогвартсе, вызванные патронусом Макгонагалл, смог выговорить: — Она… оставила мне письмо… и думаю, всем вам тоже. Он не стал говорить про призраков. Маме об этом знать не нужно. Её похороны были назначены на двадцать четвёртое сентября. Золотая девочка, принцесса Гриффиндора, умерла в двадцать лет, не справившись с болью потерь после войны.