all the worlds we were

Ночь больше не кончалась. Город погрузился в сплошные сумерки, и, по ощущениям, само солнце перестало существовать. Ничего больше не светит. Ким Докча перестал различать дни — всё слилось в непрерывную серую петлю. Но каждую ночь он видел одного и того же мужчину: чёрный плащ, меч в руке, взгляд, как лезвие. Чем они связаны? Докча видел его каждую божью ночь. А когда их пути пересеклись на улице, город будто задержал дыхание. Докча увидел, как мужчина стоит под старым деревом, разглядывая даль и не обращая внимания на дождь, капающий на его бледное лицо. На секунду Докча подумал, что ему почудилось. Но мужчина взглянул прямо ему в глаза — и этот взгляд был слишком реальным, не как во сне, но таким же острым. Докча застыл. Люди, бегущие от дождя, перебегали через дорогу, кто-то проходил мимо с зонтиками, заслоняя незнакомца, будто сам город отказывался успокоить душу Докчи и дать ему понять, кто он такой. Миг — и мужчина исчез. Прошла неделя. С тех пор как Докча встретил незнакомца, ветер перестал дуть, а солнце — светить. Люди привыкали к постоянным сумеркам: к неоновому свету вместо солнца, к часам, которые сбились навсегда. Один только Докча выглядел так, будто его это волновало. Он чувствовал себя так, будто не спал всё это время. Возможно, он и правда не сомкнул глаз? Он не понимал, где заканчивается реальность и начинается сон, — и теперь постоянно видел этого мужчину, которого раньше встречал только во снах. И вот ветер снова начал дрожать — не от холода, а от напряжения, будто этот город натягивается, как ткань. Докча проводил всё время на улице, будто надеясь встретить его. Чаще всего он сидел под тем самым деревом, на коре которого был выбит странный символ в виде часов и маленькие четырёхзначные цифры вместо циферблата. Раньше это не казалось странным, но теперь выглядело как послание. Как что-то, что Докча уже видел. Что-то, чего он касался много раз. Внезапно луна потускнела, и по спине Докчи пробежала дрожь. Огни улицы начали мерцать с перебоями, будто кто-то выключал их и включал заново. Он почувствовал тяжесть и обернулся, чтобы проверить, кто стоит позади. Подсознательно он уже знал ответ. Это он. Мужчина стоял, скрестив руки на груди. Он выглядел таким же спокойным и чужим, как во сне. Но блеск его глаз будто говорил с Докчей. Звал его. — Это место трещит. Чувствуешь? Его голос был холодным, безэмоциональным, совершенно отрешённым. Он говорил так, будто обсуждал погоду, а не про развал пространства. Докча кивнул, оглядывая мужчину с ног до головы: чёрный плащ и еле заметные часы, висящие у него на поясе рядом с мечом. — Что происходит? Мужчина не ответил. Стоял так же твёрдо, как и прежде. На секунду, когда Докча поднял взгляд, за его спиной мелькнул глич. На мгновение — но Докча успел увидеть другого мужчину, только в белом плаще. — Разлом. Между тем, что ты помнишь, и тем, что есть. Разлом? Докча повторил слово про себя, оглядываясь. Кусочки мира будто лагали. Он заметил это только сейчас — как вокруг происходят сбои, люди двоятся, а очертания луны исчезли. Пустая, плохо работающая программа вместо города. — Мы не знакомы. Но я был с тобой там, Ким Докча. И я пришёл вернуть тебя. Докча почувствовал укол в груди — чувство знакомого. В голову приходили лишь обрывки, едва видимые образы людей и мира, что был ему чужд. Но мужчина напротив выглядел так, будто знал Докчу от и до. Докча сжал пальцы — и почувствовал на ладони след от рукояти меча, которого у него никогда не было. — И что делать с этим разломом? Докча спрашивал. не будучи уверенным, что способен на это повлиять. Или даже поверить, что всё происходящее — больше, чем сон. Мужчина — Ю Джунхёк — шагнул ближе. Воздух вокруг него искривился, ветер перестал дуть, словно не мог решить, из какой реальности он пришёл. — Если разлом открылся, — сказал он, — значит, кто-то из нас забыл своё место. Джунхёк протянул руку. На ладони лежали те самые часы — такие же, как висели у него на поясе, и которые выгравированы на дереве. Докча взял их. Город за их спинами осыпался светом — как фотография, выцветающая на солнце. Только солнца больше не существовало. Металлические часы упали не на руку, а будто на плечи — тяжестью воспоминаний, весомее самого мира. В голову ударили образы — чёткие, яркие, родные. Будто главным героем этих воспоминаний был сам Докча. — Что…? Спокойное напряжение сменилось звуком. Не грома, не сирены — просто глубоким треском, будто кто-то надломил кость мира. И Докча почувствовал это каждой фиброй души. Он поднял голову — и увидел, как небо раскололось. Не на облака и свет, а на слои — тонкие, как стекло, прозрачные, за которыми мерцали другие города. Одни были залиты солнцем, другие тонули в пепле, третьи — наполнены лицами тысяч людей, незнакомых, но до боли близких. И с каждой из этих душ его связывала тонкая нить воспоминаний. Он понял: миры всегда были связаны невидимой сетью, переплетающейся в сердцах людей, которых он знал, но чьих лиц не помнил. Ветер поднялся, перерастая в бурю. — Нужно найти путь обратно. Голос Джунхёка утонул в грохоте — они оба знали, что сейчас не время для разговоров. Трещина в небе прорвалась, и тысячи неописуемых объектов начали падать вниз. Все люди исчезли. Остались лишь их голограммы. Яркий свет, пробивающийся из трещины, переливался с тьмой — как смола, сияющая бездной. Он не ослеплял, он резал глаза. Потом пошёл дождь — из искр. Горячие, как пепел, капли прожигали тонкие отверстия не только в земле, но и в душе Докчи. Сквозь них было видно что-то другое — другой город, чужие силуэты, двигавшиеся не в такт. Докча инстинктивно схватился за ближайшую поверхность — и увидел, что его рука проходит сквозь дерево. Там, где должна быть твердь, пульсировала пустота, в которой отражались все города сразу. В одном Докча стоял с телефоном, читая что-то. В другом — с мечом, за спиной у него силуэты людей, готовых к бою. А рядом Джунхёк. В третьем пространстве Докча лежал на земле, его лицо было размытым, пиксельным. В груди — меч, а над ним стоял Джунхёк. Воспоминание за воспоминанием, сценарий за сценарием — всё летело стремительно, огибая их силуэты. Свет осколков, бесцветных прежде, теперь наполнялся красками боли, битв, жертв и встреч. Из незнакомых, разных вселенных. Всё рушилось, и Докча не был уверен, не разрушается ли вместе с этим его душа. Вдалеке — дверь. Холодная, незнакомая. Нужно было идти. Но он стоял, не в силах пошевелиться. Джунхёк схватил его и потащил к двери, пока всё вокруг рушилось. И в этом хаосе Докча вдруг понял: всё это — не разрушение, а переписывание. Мир ищет, какая версия их истории должна остаться. Но что, если я хочу — свою историю? Докча остановил Джунхёка твёрдой рукой. Тот взглянул с недоумением и раздражением. Дальше проявилась ещё одна дверь — дверь метро, тёмная, как ночь, но тёплая, как солнце. Докча видел, что за ней — страдания и трудности, но пройденные вместе с близкими. Он понял: это его дом. Там, где он должен быть, вопреки всему. Дверь казалась недосягаемой. Но Докча не колебался — побежал, зная, что Джунхёк ринется за ним. — Докча, мы не успеем! Голос надломленный, громкий, отчаянный — тот самый голос, который он слышал лишь тогда, когда готовился отдать себя ради других. Голос человека, который лучше умрёт, чем потеряет его. — Я вернусь только в наш мир, Джунхёк. Джунхёк знал: спорить бессмысленно. Он упрям. Они бежали что есть сил к двери, которая медленно открывалась. Докча видел знакомое, бездонное пространство метро — там, где всё началось и где всё закончилось. Воспоминания пронзали сознание, подталкивая его вперёд. Он не хотел больше никого оставлять. Не хотел снова оставить Ю Джунхёка одного, чтобы тот шёл на очередную регрессию. Докча сжал часы — единственный предмет, не разрушившийся в хаосе, единственный предмет, реальный и будто дыщащий. На циферблате виднелись те самые цифры. Теперь он понимал их значение. И внезапно осознал, почему на дереве были выгравированы именно часы. Сколько бы времени ни прошло, сколько бы вселенных ни разрушилось — я вернусь к тебе. Они почти рухнули в дверь — прежде чем мир под ногами расплавился и утянул всё в бездну. Докча с трудом открыл глаза — и увидел их лица. Часы размеренно тикали в его руке. Друзья обнимали его со слезами, дети незлостно били его по рукам, говоря, чтобы он больше не жертвовал собой. Докча улыбался, но не отвечал. Его взгляд не мог оторваться от Джунхёка — спокойного, и, возможно, лишь возможно, счастливого. Докча не сказал бы это вслух. Но сейчас ему правда хотелось обнять Ю Джунхёка.