Моё полуденное счастье

Уикенд в загородном доме, на природе, на берегу озера. Что может быть лучше для перезагрузки? Идеальная картинка, если не считать, что Джун чувствовал себя не участником, а зрителем собственного отдыха. Он стоял у багажника, сгружая на землю контейнеры с едой. Столько, будто они собирались не на два дня, а на месяц осады. — Забери сумки! Твою ж мать, Джун, ты опять всё уронил! Арбуз не разбей, криворукий! — Джин привычно бросил ему, поправляя очки. Его голос звучал, как скрип несмазанной двери: раздражающе и привычно. — Куда ты столько всего набрал? — проворчал в ответ Джун, но покладисто взвалил на себя тяжёлые сумки. Вены на его солидных, некогда спортивных руках вздулись от напряжения. Он сделал вид, что не заметил. Они оба делали вид, что не замечали многого. Джун и Джин. Женаты уже десять лет, с самого университета. Обоим за тридцать, и их брак был, как это озеро в безветренный день: спокойный, предсказуемый, с неподвижной, почти зеркальной поверхностью. Только вот альфа Намджун готов был уже состряпать этому миру наследника, пока не поздно. А его омега Джин предпочитал стряпать исключительно горы еды. В остальном они давно притёрлись друг к другу, как два камня в ручье, обточив все острые углы. На пороге дома их радостно встретил Юнги, лучший друг, брат по духу. Он обнял каждого так крепко, что у Джина на мгновение сжалось что-то внутри от стыдной зависти. У Юнги всегда получалось как-то иначе: громче, искренне, ярче. — Несите всё на кухню! Ну зачем, Джин, я шашлыков намариновал! — хлопнул он друга по плечу. — А где Чимин? — осведомился Джин, оглядываясь по сторонам с деланным безразличием. — К нему друзья из универа приехали, на заднем дворе на батуте прыгают. — У меня чувство, словно ты не женился, а усыновил его, — подколол Джин, ловя на лице Джуна усталую гримасу. «Опять ты за своё», — словно говорила она. Джун, кряхтя, потащил сумки на кухню. Но уголки его губ дрогнули в почти незаметной улыбке, когда Джин, сердясь, поправил воротник его рубашки. Старая, привычная игра. Последний штрих к портрету их брака.

***

Чимин, омега Юнги, был на 15 лет младше его. Весной закончил университет и на работу пока не спешил, посвятив это лето поискам себя. А поиски эти, судя по всему, были очень весёлыми. На заднем дворе била жизнь. Чимин и его лучший друг Тэхён, два омеги, будто заряженные одной батарейкой, носились по лужайке. Их смех, звонкий и беззаботный, резал слух. Прыжки на батуте превращались в акробатическое шоу: Тэхён делал сальто, а Чимин пытался повторить, срываясь в кучу-малу и заливаясь хохотом. В них моментально врезался Чонгук. Молодой альфа, от которого пахло диким мёдом, расплавленным зноем солнца. Он влился в игру, добавив ей одновременно агрессии и тактильности. Он легко взмывал в воздух, делая сальто на батуте, и его мускулы играли под майкой. Он то поддразнивал Тэхёна, щекоча его, то неожиданно подхватывал Чимина на руки, кружа его и вызывая визг. Они были живым воплощением молодости: потные, растрёпанные, безумно счастливые. Джин, наблюдая за этим с веранды, чувствовал себя музейным смотрителем у полотна, на котором изображена чужая, недоступная ему радость.

***

На просторной веранде с видом на озеро царила совсем иная атмосфера. Воздух был густым и тяжёлым от запаха маринованного мяса и углей. Джун, развалившись в плетёном кресле, с глухим хлопком открывал одну банку пива за другой. Он смотрел на резвящуюся троицу пустым взглядом, изредка переводя взгляд на озеро. Сидел, пил и смотрел в одну точку. Рядом, у мангала, трудились Джин и Юнги. Джин, с невозмутимым видом профессионала, переворачивал на решётке сочные куски мяса, изредка бросая колкие замечания. — Юнги, соль не забыл? А перец? Ох, дай я сам, а то ты сейчас либо недосолишь, либо пересолишь, как в прошлый раз. Влюблённым альфам нельзя давать соль в руки. Тот лишь покорно кивал, нарезая овощи. Он бросал взгляды на Чимина, и на его лице появлялась усталая, но тёплая улыбка. Идиллию нарушил звонкий голос Чимина: — Мин Юнги! Я хочу пить! Джин замер с тарелкой в руках. Он медленно, выразительно закатил глаза, встретившись взглядом с Джуном. Тот лишь тяжело вздохнул, демонстративно отхлебнув из банки. Юнги, не сказав ни слова, взял лимонад и пошёл к батуту. — Возьми, солнышко. — Мин Юнги, а сок? Ты же обещал купить тот, с манго! — Сейчас, — он развернулся, уходя обратно в дом. Джин с силой поставил тарелку на стол. — Ты видишь это? — сквозь зубы прошипел он Намджуну. — Он делает из него прислугу. При всех. И Юнги даже не морщится. Намджун нахмурился и с силой сдавил банку с пивом, так, что та смялась. — Успокойся, Сок, — тихо сказал он, но в его голосе не было убеждённости. Ему было стыдно за друга, но ещё больше — тягостно от назревающего скандала. В это время Чонгук, соскочив с батута, подошёл к группе. Он прошёл так близко от Тэхёна, что их плечи едва не соприкоснулись, и тот застенчиво отвёл взгляд. Затем альфа остановился позади Чимина, и его тень накрыла омегу. — Ну что, малыши, поиграем в волейбол? — его низкий голос прозвучал вызывающе. — Или вам дедушки не разрешают? — он бросил насмешливый взгляд в сторону веранды. Джин сдержанно фыркнул. «Дедушки». Ему было всего тридцать пять, чёрт побери. Он почувствовал, как что-то едкое и колкое поднимается у него в горле. Не только злость. Что-то вроде паники. Они уже «дедушки»? Они — это он и Джун? Юнги вернулся с соком. — Отличная идея! — обрадовался он, всегда готовый поддержать любую затею Чимина. — Я с вами. Чимин надул губки. — Мин Юнги, ну куда ты в волейбол? Ты же в жизни ни одного мяча нормально не подал. Иди лучше шашлыки смотри, а то Джун-хён всё сожжёт, пока на облака пялится. Джин снова закатил глаза, на этот раз так, что казалось, они уйдут внутрь черепа. Он демонстративно взял свой стакан и сделал большой глоток, глядя куда-то в сторону озера. Его пальцы постукивали по стеклу. Он не сказал ни слова. Но вся его поза, каждый мускул кричали о том, что он всё видит и слышит. И ему это противно. Юнги, словно не замечая ни закатывания глаз, ни язвительности тона, лишь улыбнулся. — Ладно, ладно, не буду вам мешать. Пойду пожарю мясо. Он вернулся на веранду, а Джин так и не удостоил его взглядом, продолжая смотреть на озеро. Выходные только начинались, а напряжение уже сгущалось в воздухе, густое и липкое, как паутина. — Мин Юнги! Почисти мне яблоко! — раздалось уже через десять минут, когда Чимин, запыхавшись, плюхнулся в кресло на веранде. Джин не выдержал. Он резко встал, и его стул с громким скрежетом отъехал назад. — Чимин-и, — его голос прозвучал, как удар хлыста, холодно и отточенно. — У твоего мужа, между прочим, руки заняты шампурами. Или твои ноги отсохли, и ты сам взять яблоко не можешь? Нет, вон как бегал, не отсохли! Или голос пропал, чтобы сказать «спасибо» за сок? Наступила мёртвая тишина. С батута стихли все звуки. Тэхён замер с широко раскрытыми глазами. Чимин, бледный от неожиданности, уставился на Джина. А Юнги застыл между ними с яблоком в руке, и его лицо выражало растерянность и мгновенную готовность встать на защиту. Джин стоял, чувствуя, как дрожь бежала по его спине. Но он не отвёл взгляда. Хватит. С него хватило этой дурацкой игры. Атмосферу разрядил Юнги. Он подхватил две удочки и потянул Джина к озеру. Сам он рыбачить не любил, но всегда составлял компанию другу. — Пошли рыбачить, — он указал удочкой в сторону озера. Они устроились на старом деревянном причале. Вода была неподвижна и прозрачна, в ней отражалось безупречное утреннее небо. Джин разложил снасти, насадил на крючок червя и закинул удочку с видом знатока. Юнги сделал то же самое, но его взгляд постоянно блуждал в сторону дома. — Слушай, Юнги-я… — начал Джин, глядя на поплавок. — Я, как старый друг, не могу молчать. Этот твой Чимин… — Мин Юнги! — из дома донёсся звонкий голос. — Где мои солнцезащитные очки? Те дизайнерские, я не могу найти! Юнги тут же отложил удочку. — Одну секунду, — бросил он Джину и быстрым шагом направился к дому. Джин сцепил зубы и ждал. Через пять минут тот вернулся с лёгкой улыбкой на лице. — Так о чём это ты? — спросил он, снова забрасывая удочку. — Я говорю, что нельзя так потакать… — омега снова попытался начать свою речь. — Мин Юнги-и! — снова раздался крик. — А сок там остался? Тот, с манго! — Извини, — Юнги поднялся и снова ушёл. На этот раз его не было дольше обычного. Джин сидел, сжимая удилище так, что пальцы побелели. Его удочка дёрнулась, клюнула рыба, но он даже не заметил. Он видел только, как его лучший друг, солидный и уважаемый мужчина, бегал по первому зову, как мальчик на побегушках. Когда Юнги вернулся, на его губах играла та самая улыбка, которая бесила омегу больше всего, — счастливая и немного отрешённая. — Ну, так что ты хотел сказать? — переспросил он, усаживаясь. Джин посмотрел на него, на его глаза, сияющие от этих дурацких пробежек туда-сюда, на его расслабленную позу. И всё понял. Все слова, все предостережения, которые он готовил, застряли у него в горле комом. Он выдохнул и с силой дёрнул удочку, хотя уже ничего не клевало. — Да так, ничего, — пробормотал он, сматывая снасти. — Всё равно уже не клюёт. Пойду, может, Джун с шашлыком поможет. Если, конечно, твой омега его к мангалу не приковал. Он ушёл с причала, оставив Юнги одного. Тот даже не заметил его ухода. Он уже снова смотрел в сторону дома, откуда доносился смех его омеги, и его лицо светилось таким глупым и абсолютным счастьем, что с ним и правда не было никакого смысла разговаривать. — Хочу винограда! Без косточек, — звонкий голос Чимина звенел в ушах старшего омеги. «Боже», — пронеслось в голове у Джина. — «Да ударься же о косяк. Хватит одной вежливой фразы: «Сам возьми, ты не ребёнок». Но нет. Этот идол и ухом не поведёт. И после этого он хочет, чтобы мы относились к его «супругу» как к равному?» Джин, с силой размешивая сахар в своём чае, так что ложка звенела о края кружки, бросил на Намджуна убийственный взгляд. Он демонстративно не пил алкоголь, считая, что омегам не подобало. — Посмотри, что происходит! — еле слышно прошипел он. — Это невыносимо терпеть. Я не могу смотреть, как какой-то сопляк так относится к нашему другу! — Успокойся, Сок, — уже с нажимом ответил Джун. Он наблюдал, как Юнги, без единого слова, откладывал удочку и направлялся на кухню за виноградом для Чимина. Джин, фыркнув, отправился на кухню мыть посуду, громко гремя кастрюлями, чтобы подчеркнуть своё недовольство. На веранде остались двое альф. Джун залпом допил очередную банку пива, затем раздавил её в руке с тихим скрежетом алюминия. — Выдохни уже, — тихо сказал Юнги, наблюдая за другом. — Да я выдохнул, — буркнул Джун. — Просто… Он же из тебя верёвки вьёт. Не надоело прыгать вокруг этого капризного ребёнка? Каждый день одно и то же: «Яблоко! Сок! Виноград!». Надоело же, я вижу. Юнги улыбнулся, но в его улыбке не было ни усталости, ни раздражения. Только странное, глубокое спокойствие. — Джун, дружище, кто бы говорил, — мягко парировал он. — Джин, конечно, не капризный, он у тебя золотой. Но под каблук тебя подмял давно, и ты даже не пикнул. — Это другое! — альфа отмахнулся, но без прежней злости. — С ним… спокойно. Понимаешь? Никаких сюрпризов. Никаких истерик. Я знаю, что будет завтра, через неделю, через год. Предсказуемо. Надёжно. — Понимаю, — кивнул. Его взгляд уплыл куда-то в сторону лужайки, где до недавнего времени резвился его омега. — Понимаю твоё «спокойно». А я… Я не хочу спокойно. Он повернулся к Намджуну, и в его глазах вспыхнул такой яркий, почти безумный огонь, что тот невольно замер. — Я влюбился, — голос Юнги дрогнул, став тише и проникновеннее. — Я так сильно его люблю, что иногда дышать не могу. Скажи мне год назад, что можно ТАК любить, я бы в глаза рассмеялся. Я смотрю на него, на эту улыбку, на эти дурацкие веснушки… и у меня всё внутри в один огромный, тугой узел скручивается. От счастья. От страха его потерять. От осознания, что вот он, мой. Я готов просто сидеть и смотреть, как он спит. Его улыбка… За неё я убью любого. Да хоть луну с неба достану, только пусть он будет счастлив. Понимаешь, Джун? — Юнги умолк, переводя дух. Он выдохнул и закончил с лёгкой, горьковатой усмешкой, глядя на ошеломлённого друга. — Да ни черта ты не понимаешь. Джун не нашёлся, что ответить. Он просто сидел, сжимая в руке помятый алюминий, и впервые за долгие годы его размеренное, «спокойное» существование показалось ему убогим и пресным. В эту секунду он видел не забитого мужа — он видел одержимого, почти фанатичного в своей любви человека. И в глубине души ему стало чертовски завидно. Но признаться даже себе, что завидовал, Намджун не мог. Он несколько долгих минут молча смотрел на друга, на это новое, одержимое сияние в его глазах, словно принимая решение. Затем он медленно, почти с сожалением, покачал головой и беззлобно усмехнулся. — Это, дружище, не любовь. Это помешательство, — он с лёгким хрустом размял пальцы. — Тебе к врачу, к психиатру бы. Серьёзно. Он похлопал Юнги по плечу тяжёлой, грубоватой ладонью. В этом жесте не было злобы, лишь странная смесь недоумения, заботы и лёгкой брезгливости, с какой смотрят на человека, добровольно подсевшего на опасный наркотик. Тот только фыркнул в ответ, но не стал спорить. Зачем? Джун никогда не поймёт, что быть помешанным на Чимине — это единственное, что имеет для него смысл. И в этом безумии ему было спокойно, как никогда прежде в своей размеренной и правильной жизни.

***

Внезапно на дороге показалась знакомая машина. Из неё с энергичностью, которой, казалось, хватило бы на всех, выпрыгнул Хосок. Ещё один альфа, их коллега. Его появление внесло оживление в спокойную атмосферу веранды. — Йо-хо! А я к вам! — он широко улыбался, здороваясь с Джуном похлопыванием по плечу, а с Юнги — крепким рукопожатием. Но когда он подошёл к Джину, тот, не выдержав, наконец сорвался. Отведя Хосока в сторону, к краю веранды, он начал, понизив голос, но с нескрываемым раздражением: — Хоба, ты только посмотри на это! — он кивнул в сторону Юнги, который по зову Чимина уже бежал к дому за новым напитком. — Он помыкает им, он для него мальчик на побегушках и кошелёк ходячий в одном флаконе! Это же унизительно! И всё ему сходит с рук. Юнги просто не повезло с ним, я тебе как старый друг говорю. Хосок, всегда жизнерадостный, смущённо почесал затылок. — Ну, Джин… Может, они так… любятся? — Любятся? — омега фыркнул, закатив глаза. — Это не любовь, а использование в чистом виде! Он обернулся к Джуну, ища поддержки. — Джун, ну скажи ему ты. Ты же тоже видишь! Намджун, не отрывая взгляда от озера, сделал ещё один глоток пива и тяжело вздохнул. — Джин, отстань. Надоело уже. Сам как-нибудь разберётся. Джин замер с разинутым ртом, чувствуя себя преданным. Он посмотрел на безмятежно пьющего пиво мужа, на уставшего, но улыбающегося Юнги, на резвящихся молодых… и раздражённо сгрёб щипцы для мяса. Понимание дружбы и брака дало глубокую трещину. — Ну раз собрались все, будем есть! — громко объявил Юнги, снимая с мангала первую партию шашлыка. Стол накрыли прямо на веранде. Воздух наполнился аппетитным ароматом жареного мяса, свежих овощей и зелени. Расселись все за большим круглым столом. Юнги, не забывая о гостях, ненавязчиво ухаживал за Чимином. Он усадил омегу рядом с собой и следил, чтобы тарелка не была пустой. — Вот этот кусочек самый сочный, — Юнги переложил на тарелку Чимина идеально прожаренный кусок говядины. — Слишком жирно, — поморщился Чимин, но вилка уже потянулась к мясу. — Тогда вот этот, с корочкой, как ты любишь. Чимин ел с аппетитом, и альфа, не дожидаясь, пока тарелка опустеет, подкладывал ему новые кусочки, предварительно сняв их с шампура. Он незаметно отогнал муху, севшую на руку омеги, и тут же протянул ему салфетку, когда с подбородка того скатилась капля соуса. Тот не взял её, только вздёрнул подбородок, и Юнги нежно вытер его сам. Джин, сидевший напротив, наблюдал за этим спектаклем, и куски мяса вставали у него в горле комом. Он ел молча, отворачиваясь, но его взгляд, полный немого вопроса «Ну как ты можешь?», был обращён то к Юнги, то к Джуну. Джун же методично опустошал свою тарелку, запивая всё пивом и стараясь не встречаться ни с чьими глазами. Он был похож на человека, который хочет поскорее дойти до дна бутылки, чтобы найти там хоть какое-то оправдание происходящему. Хосок, пытаясь разрядить обстановку, болтал без умолку о работе, но его весёлые истории повисали в воздухе, не находя отклика. Когда голод был утолён, Чонгук, сидевший рядом с Тэхёном, неожиданно встал и направился к дому. — Сейчас вернусь с сюрпризом, — бросил он с заговорщицкой ухмылкой. Через минуту он вернулся с акустической гитарой. Ловко перекинул ремень через плечо и, пройдясь по струнам, заиграл какую-то модную, ритмичную песню. — О! — оживился Тэхён, тут же начав подпевать. Чимин, отложив вилку, повернулся к Чонгуку, и его нога непроизвольно начала отбивать такт. На его лице появилась очарованная улыбка, которую Юнги так обожал, но на сей раз она была обращена не к нему. Чонгук играл уверенно, даже с некоторой бравадой. Он смотрел то на Тэхёна, то задерживал взгляд на Чимине, и в его глазах читался немой вызов: «Смотри, что я умею. А твой старик?». Он пел негромким, но приятным голосом, и в лучах полуденного солнца, с гитарой в руках, он выглядел как воплощение той самой молодой, беззаботной и притягательной силы, которой так не хватало на этой веранде. Джин с наслаждением наблюдал, как улыбка застывала на лице Юнги. Тот перестал подкладывать еду и просто сидел, сжав в кулаке салфетку, его взгляд метался между улыбающимся Чимином и самодовольным Чонгуком. — Талантливый парень, — ехидно бросил Джин, обращаясь в пространство. — И молодой. Энергии — хоть отбавляй. Юнги ничего не ответил. Он молча налил себе стакан воды и выпил его залпом, пытаясь смыть горький привкус, появившийся во рту. Сцена с гитарой стала последней каплей. Он больше не улыбался. Он наблюдал. И в его спокойном, почти отстранённом наблюдении было что-то новое и пугающее. В груди у Юнги ёкнуло знакомо и противно. Ревность. Глупая, беспощадная и такая человеческая. Он отхлебнул пива, но горьковатый вкус не смог перебить другой привкус — страх. «А достаточно ли я для него?» Мысль, от которой он всегда яростно отмахивался, сейчас, в ночной тиши, обрела вес и плотность. «Мне — сорок. Ему — двадцать пять. Полжизни позади. Я уже не могу носиться с ним по лужайке до полуночи. Мои сальто на батуте остались в прошлом. Я не спою ему серенаду под гитару, я не…» Где-то глубоко внутри, в самом укромном уголке его души, шевельнулся холодный, знакомый червь: «Вот оно. То, чего я дать не могу. Беззаботную молодость с гитарой у костра». Но он тут же задавил эту мысль, как удушающий сорняк. Нет. Он даст ему нечто большее. Надёжность. Крепость. Пусть весь мир считает его сумасшедшим, но он построит для Чимина такую любовь, от которой тому никогда не захочется сбежать. Джин, наконец-то добившись желаемой реакции, пусть и не вербальной, с мрачным удовлетворением принялся доедать свой шашлык. Обед подходил к концу, и буря, которую он предсказывал, медленно, но верно приближалась. Разговоры за столом перешли на весёлые истории, но Юнги оставался отстранённым. Он смотрел на догорающие угли в мангале, и в его глазах плескалась тихая, неуверенная тень. Эта тень не ускользнула от Чимина. Джин стал собирать посуду, молодёжь просилась помочь. Тэхён споткнулся и выронил тарелки, одна разбилась. Джин велел ничего не трогать и ушёл за веником, а Чонгук оттащил Тэхёна подальше от веранды, успокаивать распереживавшегося омегу. Чимин подошёл к столу, где сидел его муж. Не с требованием или с капризной просьбой, а просто подошёл. Юнги не сразу его заметил, погружённый в свои мысли. И тогда Чимин мягко коснулся его руки — не тем резким, повелительным касанием, к которому все привыкли, а лёгким, почти невесомым. Юнги вздрогнул и поднял на него глаза. Чимин не улыбался. Его лицо было серьёзным, а взгляд — тёплым и понимающим. Он присел на корточки рядом с его креслом, чтобы оказаться с ним на одном уровне, и обвил пальцами его запястье, чувствуя под кожей учащённый пульс. — Мин Юнги, — тихо произнёс он, и его голос звучал совсем иначе — без привычной капризной нотки, а мягко, почти интимно. Все остальные звуки: смех с площадки, разговоры за столом — будто отступили, создавая вокруг них маленький, невидимый кокон. Юнги смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова. — Но ты играешь на пианино лучше, — продолжил Чимин, его пальцы слегка сжали запястье мужа. — И для меня это в тысячу раз красивее. Он сказал это так просто и так искренне, что у Юнги перехватило дыхание. Всё напряжение, вся горечь от сцены с гитарой разом ушли, растворились в этом одном взгляде, в этом прикосновении. Это была не лесть, не утешение. Это была правда, которую знали только они двое. Правда о том, что настоящая красота — не в громких аккордах на берегу озера, а в тихих, выученных для него одного мелодиях, что звучат дома, при свете ночника. Уголки губ Юнги дрогнули, и он накрыл своей большой, тёплой ладонью руку Чимина. Он не сказал ничего. Ему и не нужно было. Всё было понятно. «Пусть командует. Пусть требует. Пусть все думают, что он избалованный ребёнок, а я — подкаблучник. Лишь бы в его голосе, когда он зовёт меня по имени, всегда звучала эта нота — не терпения, а… принадлежности. Лишь бы он, как сейчас у озера, смотрел на меня так, словно я — его единственная гавань в этом мире». Чимин задержался ещё на секунду, его большой палец провёл по костяшкам пальцев мужа, а потом он так же легко поднялся и, не оглядываясь, побежал догонять друзей, снова превратившись в того беззаботного юнца, каким его все знали. Но для Юнги мир уже перевернулся. Он снова посмотрел на озеро, и оно вдруг показалось ему не символом скуки и застоя, а огромным, спокойным зеркалом, отражающим его тихое, абсолютное счастье. Он больше не видел насмешливого взгляда Чонгука. Он видел только отблеск того, единственного взгляда, который для него значил всё. А через десять минут, как ни в чём не бывало, с баскетбольной площадки донёсся его звонкий голос: — Мин Юнги! Принеси мне воды, горло пересохло! И Юнги, с той самой новой, спокойной улыбкой на лице, легко поднялся и пошёл выполнять просьбу. Потому что он знал: за этими капризами скрывался свой, особый язык, на котором его омега говорил ему «я тебя люблю». И он был единственным в мире, кто понимал этот язык. После обеда энергия молодёжи не утихла — они обнаружили на заднем дворе баскетбольное кольцо и с азартом принялись за новую игру. Чимин, Тэхён и Чонгук носились по площадке, их крики и смех эхом разносились по участку. Юнги сидел на перилах веранды, спиной к озеру, наблюдая за игрой. К нему подошёл Хосок с двумя бутылками ледяного пива и протянул одну. — На, пропустим по одной. Жара же, — он присел рядом и кивнул в сторону площадки. — Смотри, как этот Гук пялится на зад твоего мужа. Прямо слюни пускает. Альфа не спеша принял бутылку, открутил крышку и сделал долгий глоток. Его взгляд задержался на фигуре Чимина в коротких шортах, который пытался обыграть Чонгука. — Пусть пялится, — с деланным равнодушием произнёс он.— Есть на что посмотреть. — Ну-ну, — фыркнул Хосок. — Уведёт же, молодой, горячий, накачанный… Чимин на такого клюнет, ещё как. Не боишься? — Чимин не такой, — Юнги покачал головой, и его голос был спокоен. — Ха, все они не такие, пока молодой альфа не проявит настойчивость! — Хосок не унимался. — А вон, смотри, как он к нему уже лапы тянет! В этот момент Чонгук действительно подскочил, чтобы отобрать у Чимина мяч. Он врезался в него чуть сильнее необходимого, и его сильные руки, скользнув по талии омеги, на мгновение обхватили её, прежде чем он отскочил назад с мячом и победной ухмылкой. Чимин фальшиво возмутился, но в его смехе не было неприятия. Юнги медленно поставил почти полную бутылку на перила. Он повернул голову к Хосоку, и его лицо было безмятежным. Но в глазах стояла такая тихая, абсолютная уверенность, что у Хосока по спине невольно побежали мурашки. — Я своего мужа никому не отдам, — произнёс альфа тихо и чётко, без единой ноты агрессии. — Он мой. Только мой. Загрызу, но не отдам. Он не повысил голос, но давление альфы было колоссальным. Хосок почувствовал, как по его спине пробежал ледяной холодок, и инстинктивно отодвинулся. Взгляд Юнги был не шуткой. Это было обещание. Предупреждение, обращённое ко всему миру. — Ладно, ладно, не кипятись, — поспешно пробормотал Хосок, отводя глаза. Ему вдруг очень захотелось оказаться подальше от этого спокойного безумия. — Ты вчерашний матч смотрел? «Манчестер» опять в последние минуты… — и он быстро, почти бессвязно перевёл разговор на футбол, на безопасную, мужскую тему. Юнги взял бутылку и сделал глоток, его взгляд снова стал отстранённым и мягким, будто той страшной тишины в его глазах и не было вовсе.