Одержимость

Арсений с силой вдавил его лицо в подушку, грубо освобождая себя от мешающей одежды. Звук молнии прозвучал как выстрел. — Наконец-то перестал клоунадить, — хрипло, прямо в ухо, до мурашек. — Только так до тебя и доходит, да? Через силу. Через боль. Он не стал ждать ответа, не стал готовить. Резкое, грубое движение — и Антон вскрикнул, впиваясь пальцами в ткань дивана. Боль была острой, обжигающей, застилающей глаза слезами. Но он не просил остановиться. Арсений, двигаясь с жестокой, размеренной силой и выбивая из Антона весь дух: — Вот и всё. Вот твое настоящее амплуа. Не комик. А шлюха. Моя. Одной рукой он снова заломил Антону руки за спину, другой — грубо схватил за волосы, заставляя выгнуться. — Громче. Я хочу слышать, как ломается твоя тупая самоуверенность. Хочу слышать, как ты просишь. Его движения стали еще резче, еще глубже, выбивая из Антона сдавленные, постыдные звуки. Весь его мир сузился до этой боли, до этого унижения, до этого грубого голоса, который разрывал его на части. — Арсений... прошу... — шепчет Антон сквозь прерывистое дыхание, почти моля. — Прошу что? Скажи четко. Он наклонился, и его зубы впились в мочку уха Антона. — Скажи "Еще". — Еще... Прошу, еще... — Срывающимся голосом, теряя контроль, из последних сил лепечет Антон. Арсений издал короткий, удовлетворенный звук. Его властные, собственнические руки скользнули по бедрам Антона, сжимая их с такой силой, что наутро обязательно останутся синяки. Он метил его, оставляя следы своего доминирования на каждом сантиметре кожи. — Мое. Ты понял? Только мое, — ускоряя темп, низким и густым от нарастающего напряжения голосом лепечет Арсений. Антон уже не мог отвечать. Его тело напряглось в немой судороге, волна огненного унижения и животного наслаждения накрыла с головой, вырывая беззвучный крик. И в этот самый миг Арсений с силой вжал его в диван, его собственное низкое рычание прозвучало как финальный приговор. Он не отпускал его еще несколько мгновений, тяжело дыша ему в спину. Затем отстранился, оставив Антона лежать разбитым, дрожащим и униженным. Арсений поправил одежду. — Встал. Привел себя в порядок, — его голос вновь обретает холодную, актерскую сталь. Он бросил на него взгляд, полный презрительного удовлетворения. — В следующий раз, когда будешь строить из себя шута на моих глазах, помни, чем это заканчивается. Теперь иди в душ. От тебя пахнет твоей отчаянной покорностью. И, развернувшись, он вышел из комнаты, оставив Антона одного в оглушающей тишине, пропитанной пошлой правдой случившегося.