Наша маленькая страшная история

      Часы на телефоне показали семь пятнадцать. Школа. Уроки.       Она села рывком, и голова отозвалась тупой, пульсирующей болью. К горлу подкатила тошнота, но Диана сглотнула, переждала. В ванной порылась в маминой косметичке, нашла тональный крем, который за последние три дня стал её неизменным товарищем, и принялась замазывать. Слой за слоем, и хоть синяк уже сам по себе был слабо заметным желтым пятнышком, Диана ощущала будто все на него смотрят.       В прихожей задержалась, глядя на сумку. В кармашке всё ещё лежала визитка Влада. Нащупала шершавый край, вытащила, посмотрела на тисненые цифры. «Если что случится – звони». Хмыкнула и засунула обратно. Ничего не случится. Она просто переживет этот день.       Школа встретила запахом хлорки и вчерашней котлеты. Диана шла по коридору, глядя прямо перед собой, стараясь не встречаться ни с кем взглядом. Но взгляды сами находили её.       Шёпот.       Он был везде. Шуршал за спиной, как мыши в стенах, обтекал её со всех сторон, просачивался сквозь щели в дверях классов.       – …слышала, их в полицию забрали…       – …наркотики подбросили, а она выкрутилась…       – …у неё папаша какой–то крутой, всё замёл…       – …а Глеб теперь вообще молчит, боится…       – …с такими лучше не связываться…       Никто не подходил открыто. Никто не тыкал пальцем. Только шелестели, как осенние листья под ногами. От этого было ещё гаже. Словно она стала прокажённой, которую боятся трогать, но обсуждают с жадным любопытством. Диана сжала пальцы. Внутри поднялась знакомая волна – гнев, обида, желание заорать: «Да вы ничего не знаете!» Но вместо этого она медленно выдохнула и уставилась в окно. Влад бы не стал орать. Влад бы просто посмотрел так, что у них языки присохли. Но у неё так не получалось.       На первом же уроке Диана вышла в туалет. Там было пусто, и она позволила себе прислониться к стене, закрыть глаза. Голова гудела. В груди поселился тяжёлый ком.       – Диан? – тихий голос заставил её вздрогнуть.       Она открыла глаза. В дверях стояла Алина.       Подруга выглядела… никак. Без макияжа, с тёмными кругами под глазами, волосы собраны в небрежный хвост, из которого выбивались пряди. На ней была бесформенная серая кофта, и вся она казалась выцветшей, стёртой, будто из неё вынули стержень.       – Алина… – Диана шагнула к ней, но остановилась.       Алина вошла, оглянулась на дверь и закрыла её. Прислонилась спиной к кафельной стене и сползла вниз, села на корточки. Закрыла лицо руками.       – Я не могу больше, – прошептала она. Голос дрожал. – Мама смотрит на меня и плачет. Думает, у меня проблемы. Я ей сказала, что это ошибка, но она… она не верит. Она винит себя, думает что уделяла мне мало внимания… И этот… Морозов… – Алина всхлипнула. – Я каждую ночь просыпаюсь и чувствую его руку на плече. И его голос. Он говорит, что я слабая, что меня сломают, что…       Диана опустилась рядом с ней на корточки. Своя боль отступила, уступив место чему–то другому – острому, жалящему, но не для себя.       – Алина, послушай меня, – сказала она твёрдо. – Это не твоя вина. Ты слышишь? Ни капли не твоя.       Алина подняла заплаканные глаза.       – Но я же… я просто стояла и плакала. Я ничего не сделала. Я даже не закричала как следует.       – Ты сделала всё, что могла. Ты выжила. Ты здесь. И этот козёл… – Диана сжала зубы, подбирая слова. – Он просто мразь, которой власть в голову ударила. Он охотится на слабых, потому что сам трус. Но ты не слабая, Алина. Ты сильная. Ты выжила тогда, когда другие… – Она запнулась, вспомнив «Аркадию». – Ты выжила. Как и твоя кошка. Вы обе умеете падать и вставать.       Алина замерла. В её глазах мелькнуло удивление, смешанное с чем–то тёплым, почти забытым.       – Откуда ты… – начала она. – Я никогда не рассказывала про Мурку. Это было… мне было двенадцать. Она упала с балкона, и я так плакала, когда увидела её внизу. Откуда ты знаешь?       Диана поняла, что ляпнула лишнее. Но отступать было поздно.       – Я просто… – она отвела взгляд. – Я чувствую такие вещи. Иногда. Не спрашивай как. Просто знаю.       Алина смотрела на неё долго. Потом вдруг улыбнулась – слабо, робко, но это была улыбка.       – Ты странная, Вишневская.       – А ты яркая. Иди умойся. – Диана встала, протянула руку. – Вставай. Будем приводить тебя в порядок.       Алина взяла её руку, поднялась. Диана подвела её к раковине, сама открыла холодную воду, сама намочила ладони и осторожно провела по лицу Алины, стирая дорожки от слёз. Алина замерла под этим прикосновением, потом закрыла глаза и чуть заметно подалась навстречу, словно озябший птенец к теплу. Диана задержала ладони на её щеках на секунду дольше, чем требовалось. Вода стекала по её пальцам, смешиваясь с Алиниными слезами.       – Вот так, – тихо сказала Диана, убирая руки. – Лучше?       Алина открыла глаза. В них уже не было той мёртвой пустоты. Только усталость и глубокая, тёплая благодарность. Она кивнула.       Они стояли в тесном туалете, и Диана вдруг поймала себя на мысли, что держит Алину за руку. И что в этом прикосновении есть что–то… успокаивающее. Для них обеих. Что–то, чему она не могла подобрать названия, но что отзывалось в груди сладкой, щемящей нотой.       Алина первой отпустила руку, отвела взгляд.       – Спасибо, – сказала она просто.       Глеба она нашла на второй перемене в конце коридора, у окна. Он снова стоял, прислонившись лбом к холодному стеклу, и смотрел на улицу. Рядом с ним никого не было – его новые приятели из параллели куда–то испарились.       – Глеб, – позвала Диана.       Он вздрогнул, резко обернулся. В его глазах мелькнул страх – самый настоящий, животный страх. Перед ней.       – Диан, я… – начал он, но осекся.       – Не бойся. Я не кусаюсь. – Она подошла ближе, встала рядом, тоже глядя в окно. На улице моросил дождь, и всё было серым.       – Ты на меня злишься? – спросил Глеб тихо.       – Злюсь, – честно ответила Диана. – Но не на тебя. На ситуацию.       Он молчал долго. Потом заговорил, сбивчиво, глотая слова:       – Мои родители… они теперь меня боятся. Представляешь? Боятся собственного сына. Отец вчера подошёл и сказал: «Ты только не жалуйся той своей… подруге. Мы всё решим». И ушёл. А мама смотрит на меня и молчит. Как будто я монстр какой–то. И они мне теперь всё разрешают. Всё! Я могу не мыть посуду, могу гулять до утра. Потому что боятся, что я тебе настучу, а ты своему «папаше»… – Он сжал кулаки. – Раньше мне такое мечтой казалось, но теперь… Это хуже, чем если бы они орали и запрещали как обычно. Понимаешь?       Диана понимала.       – Глеб, послушай. Я не знаю, как это исправить. Но я не чудовище. И твой отец… он просто испугался. Не за себя – за вас. За семью. Это пройдёт. Дай им время.       – А мне что делать? – в его голосе звучало отчаяние. – Я теперь один. Те ребята, с которыми я сидел… они думают, что я под колпаком у «авторитетов». Они тоже боятся. Все боятся. И я боюсь.       – Чего ты боишься?       Он повернулся к ней, и в его глазах стояли слёзы.       – Что это никогда не кончится. Что я навсегда останусь один. Что ты меня тоже бросишь. Ты – единственная, кто знает, как всё было на самом деле. И если ты уйдёшь… – он сглотнул, – то этот кошмар станет моей единственной реальностью. Понимаешь? Я буду тем парнем, который струсил и предал. Навсегда.       Диана смотрела на него и чувствовала, как внутри неё что–то надламывается. Глеб, вечно наглый, самодовольный, сын начальника ЖЭКа, стоял сейчас перед ней, подавленный, и просил не защиты – просил веры. Веры в то, что он не только трус, но и кто–то ещё.       – Я тебя не брошу, – сказала она твёрдо. – Но и нянчиться не буду. Ты сам должен с этим справляться. Ты не маленький.       – А если я не справлюсь?       Диана помолчала, глядя, как дождевые капли стекают по стеклу.       – Справишься. Ты не один, Глеб. Есть я, есть Алина, есть Сашка. Мы все через одно прошли. И знаешь что? – она повернулась к нему. – Да, сейчас страшно. Да, все шарахаются. Но это пройдёт. Люди – они такие: сначала боятся, а потом привыкают. И когда шум утихнет, те, кто реально стоят того, останутся. Остальные… ну и пёс с ними.       Глеб шмыгнул носом, вытер глаза рукавом.       – Думаешь?       – Знаю. Ты не будешь тем парнем, который струсил. Ты будешь тем, кто выстоял. А это, знаешь ли, покруче будет.       Они постояли ещё минуту, глядя на дождь. Серое небо потихоньку светлело – где–то там, за тучами, всё ещё было солнце.       Потом Глеб кивнул, развернулся и пошёл по коридору. Уже не так ссутулившись. Уже чуть твёрже.       А Диана осталась у окна и впервые за долгое время поймала себя на мысли, что Влад, конечно, во многом прав, но кое в чём ошибается. Мир вокруг неё сжимается – да. Но те, кто остаются рядом, – это не просто те, кому некуда идти. Это те, кто выбрали идти вместе. А это, наверное, покрепче всяких «авторитетов» будет.       Вика подошла к ней сама. Ближе к концу дня, когда коридоры опустели и только редкие ученики спешили на последний урок.       – Диан, подожди, – окликнула она.       Диана обернулась. Вика стояла в двух шагах, нервно теребя лямку рюкзака. На её лице боролись любопытство и смущение.       – Слушай, я… это… – она запнулась. – Насчёт того, что я утром говорила… ну, при подругах… ты не думай, я не со зла. Просто они… ну, ты понимаешь. Надо как–то соответствовать.       – Понимаю, – сказала Диана. И действительно понимала.       – А на самом деле я… – Вика вздохнула. – Короче, что там случилось на самом деле? Правду говорят, что вас менты замели с наркотой?       Диана посмотрела на неё и вдруг поняла, что может ответить. Не всю правду. Но достаточно, чтобы Вика перестала бояться.       – Слушай, – сказала она, понижая голос и глядя Вике прямо в глаза. Тем самым взглядом. Холодным. Уверенным. – Я скажу тебе один раз. И ты решишь сама, верить или нет. Нам подбросили наркотики. Это была подстава. Мы оказались не в то время не в том месте. И если бы не один человек… скажем так, имеющий влияние, нас бы просто сгноили. Потому что система, Вика, не любит тех, кто не вписывается.       Вика слушала, раскрыв рот. В её глазах мелькало недоверие, смешанное с восхищением.       – А тот человек… он кто?       – Неважно. Важно то, что мы чисты. И что если ты решишь, что я тебе больше не подруга из–за того, что обо мне говорят за спиной… – Диана сделала паузу, – то это твой выбор. Я не буду осуждать. Но знай: я никогда не делала ничего такого, за что мне должно быть стыдно.       Вика лишь посмотрела на неё с беспокойством.       – Ты чего такая бледная? Тебя тошнит?       – А, это… – Диана махнула рукой. – Сотрясение, наверное. После того раза.       – Сотрясение? – Вика округлила глаза. – Так тебя правда тот мент ударил? Я слышала, но думала, врут…       – Не врут, – коротко ответила Диана. – Но это уже неважно.       – Ни хрена себе неважно! – возмутилась Вика. – Да если бы кто–то из наших…       – Вик, – перебила Диана. – Забудь. Это мои проблемы. Не лезь.       Вика смотрела на неё долго. Очень долго. А потом вдруг шагнула ближе и обняла – порывисто, неловко, как обнимаются подростки, когда не знают, что сказать.       – Ты дура, Вишневская, – сказала она в плечо. – Извини, что я утром… ну, это. Я не хотела.       – Знаю, – ответила Диана, чувствуя, как от этого простого, тёплого объятия внутри что–то оттаивает.       Вика осеклась. Посмотрела на неё с новым выражением – не страха, а странного, недетского уважения.       – Ладно, – сказала она тихо. – Как скажешь. Но если что – я рядом. Правда.       Диана кивнула. Тошнота отступила, оставив после себя только лёгкую слабость.       Последний звонок прозвенел неожиданно быстро.       Диана вышла из школы и остановилась на крыльце. Дождь кончился. Сквозь серые тучи пробивался слабый, робкий свет, и ложился на мокрый асфальт золотистыми пятнами.       – Диан! – знакомый оклик.       Она обернулась.       Алина выходила из школы. Волосы её были распущены и уложены мягкими волнами, обрамляющими лицо. На губах – ярко–красная помада, вишнёвая, сочная. Та самая, что лежала с утра в её сумке, оставленной в классе, куда она вернулась после разговора. Макияжа почти не было, только губы – и это делало её поразительно живой, настоящей. Словно художник одним мазком вернул портрету душу.       – Ну как? – спросила Алина, чуть смущаясь. – Не слишком? Только губы… больше ничего не было под рукой.       – В самый раз, – ответила Диана и улыбнулась. Впервые за весь день – искренне, тепло.       Они пошли вместе по мокрому тротуару, и солнечные пятна ложились им под ноги, как ступеньки. Мимо проходили ученики – кто–то оглядывался, кто–то отводил взгляд. Но Диане вдруг стало всё равно. Потому что рядом шла Алина. Настоящая. И улыбалась.       – Знаешь, – сказала Алина, когда они завернули за угол. – Я не знаю, откуда ты узнала про кошку. И про тот день. Но… спасибо. Правда.       – Не за что, – ответила Диана. – Просто помни: ты сильная. Сильнее, чем думаешь.       Они остановились на перекрёстке. Алина посмотрела на неё долгим взглядом. В нём было что–то новое, что–то, от чего у Диены чуть ёкнуло сердце. Благодарность? Нежность?       – Ты тоже, Вишневская, – сказала Алина тихо. – Ты тоже.       Диана смотрела ей вслед, и внутри, там, где утром зияла пустота, затеплился крошечный огонёк. Хрупкий. Тонкий. Но живой.       Она достала телефон. Сообщение от Вики: «Ты как вообще? Дошла нормально? Если чё, пиши». И смайлик. Самый обычный, жёлтый.       Диана усмехнулась, убрала телефон, и пошла домой, позволяя холодному воздуху выстудить мысли.       Всё налаживалось. Кажется.       Дома её ждал Руслан с половником наперевес.       – Я суп сварил, – сообщил он с гордостью человека, совершившего кулинарный подвиг. – Есть будешь?       – Потом, – отмахнулась Диана, снимая куртку. – В комнате поем.       – Ну смотри. Только тарелки потом помой.       Она прошла в свою комнату, села на кровать и посмотрела в окно. За стеклом догорал закат – бледный, северный. Серая муть за окном в его свете казалась почти красивой.       Она легла на подушку и закрыла глаза.       Завтра будет новый день. А пока – просто тишина. И этот странный, почти забытый покой внутри.       Телефон завибрировал.       Она не хотела на него смотреть. Честно, изо всех сил не хотела. Потому что знала: хорошие новости не вибрируют в половине десятого вечера. Хорошие новости приходят днём, в солнечную погоду.       Но рука потянулась сама.       Экран засветился. Сообщение с незаписанного номера. Того самого, который она уже выучила наизусть.       «Завтра. В любое время до 18:00. Приезжай. Жду».       Диана смотрела на эти слова, и внутри медленно, как ртуть в разбитом градуснике, поднималось что–то тёмное и липкое.       Не злость. Не страх. Какая–то вселенская, абсолютная усталость. От того, что её жизнь превратилась в дешёвый сериал. От того, что покой оказался миражом.       Первая мысль была – сослаться на болезнь. Сказать, что у неё температура, сотрясение, что она в больнице. Но тут же пришло понимание: с Владом это не сработает. Для него не существует «не могу». Взрослые, которые играют в такие игры, как Влад, приходят сами, если ты не приходишь к ним.       Она швырнула мобильник в стену.       Телефон описал красивую дугу и пролетел ровно в ту щель между оконными створками, в которую, по законам физики, пролететь был не должен.       Короткий, сухой удар. Противный, визгливый скрежет москитной сетки, вылетающей из пазов. Тишина.       Длилась она ровно полторы секунды.       – Бля–а–а–адь!       Она пулей вылетела из комнаты, пронеслась мимо кухни, где Руслан застыл с ложкой у рта, и выскочила на лестничную клетку.       – Диан, ты чего? – крикнул он вдогонку.       – ПОТОМ! – донеслось уже с лестницы.       Она летела вниз, перепрыгивая через ступеньки. В голове пульсировала только одна мысль: мама убьёт, папа убьёт, Руслан начнёт задавать вопросы.       Вылетела из подъезда и врубилась носом прямо в куст. Ветки больно хлестнули по лицу.       Телефон нашёлся почти сразу – лежал экраном вверх, подсвечивая мокрые листья холодным голубоватым светом. Живой. Рабочий. Даже трещин не было.       – Сволочь ты, а не техника, – прошептала Диана, вытирая экран подолом футболки. – Живучая сволочь.       Сетка нашлась метрах в трёх. Она лежала на кусте, погнутая, с выломанным креплением.       – Прости, – сказала она сетке.       В квартиру она вползала, как нашкодившая кошка. Руслан стоял в прихожей, скрестив руки на груди.       – Я всё объясню, – выпалила Диана, прижимая к груди сетку. – Только не смейся.       – Я и не смеюсь. Я просто хочу понять, почему моя сестра в одиннадцать вечера носится по кустам.       – Это… это творческий кризис. Эссе по литературе. Про внутренние конфликты подростков. Мне понадобилось визуализировать.       Руслан молчал. Смотрел. В его глазах разгоралось то самое выражение, которое бывает у людей, понимающих, что родственник окончательно съехал с катушек.       – Ладно, – сказал он наконец. – Я пойду спать. А ты, – он ткнул пальцем в сетку, – чини это. Чем угодно. Чтобы к утру стояла на месте.       – Есть, командир.       Суперклей, ножницы, пинцет, скотч. Диана клеила, сопела, прижимала детали. Суперклей ел кожу, но сетка потихоньку обретала форму. Через сорок минут она держала в руках нечто, отдалённо её напоминающее. Следы ремонта были видны, но если смотреть издалека и в сумерках…       Она вставила сетку в пазы. Крепления вошли с характерным щелчком.       – Ты прекрасна, – торжественно сообщила Диана творению своих рук. – Ты прекрасна такой, какая ты есть. Со всеми своими шрамами и душевными травмами.       Она рухнула на кровать и только тогда заметила, что всё это время сжимала в руке телефон. Экран светился. То самое сообщение.       «Завтра. В любое время до 18:00. Приезжай. Жду».       – До восемнадцати ноль–ноль, значит, – пробормотала она. – А если я приеду в семнадцать сорок пять? Пятьдесят?.. Пять?..       Телефон не ответил.       – Вот и отлично.       Утро следующего дня было серым, но сухим. Диана оделась в тёмные джинсы, грубые ботинки и чёрную куртку – униформу, в которой чувствовала себя неуязвимой. Руслан уже ушёл на учебу, оставив на столе записку:       «Сетка на месте. Я ничего не видел. Горжусь.»       К назначенному времени – семнадцать сорок пять – Диана стояла перед дверью кабинета Влада. Постучала. Тишина. Толкнула – открыто.       В кабинете было пусто. Только серая папка на столе без опознавательных знаков.       Диана села на продавленный диван, запрокинула голову, уставилась в потолок. Люстра из советских времён – хромированная, с пятью рожками–тюльпанами, отбрасывала на стены свет, в котором пыль танцевала свой последний, замедленный вальс.       Дверь открылась без стука. Влад вошёл, даже не взглянув на неё. Сел за стол, включил монитор. Свет от экрана упал на его лицо, сделав его похожим на посмертную маску.       – Дверь была открыта, – сказала Диана в потолок. Голос звучал чужо, плоско.       – И ты сочла это приглашением? – он даже не повернул головы.       – А ты сочти это визитом вежливости. Перед тем как я свалю навсегда из этого городишки и из твоей жизни.       Он медленно перевёл на неё взгляд. В глазах – ледяная усталость человека, который слишком долго смотрел в бездну и теперь сам состоит из этой бездны.       – Ты никуда не свалишь. Садись и слушай.       Диана хмыкнула, но с дивана не сдвинулась.       – Я вся вниманиие. Очередная страшилка на ночь?       Он проигнорировал выпад. Открыл ящик стола, достал серую папку без опознавательных знаков и швырнул её на стол. Папка скользнула по гладкой поверхности и упала на пол до того, как до Дианы дошло, что её нужно было поймать.       – Подними, – сказал он.       – Сам подними. Ты ближе.       Он смотрел на неё долго. Очень долго. Во всём этом не было ни капли унижения – по крайней мере, в его глазах она этого не видела.       – Ладно, ладно. – Она лениво встала, подошла, подняла с пола папку, и вернулась с ней на диван. – Опять папка, серьезно?       – Открой, – приказал он.       Диана открыла. Внутри были фотографии. Чёрно–белые, плохого качества, но детали читались отчётливо. Трупы. Много трупов. В разных стадиях разложения, в разных позах, но с одним общим – на их лицах застыло выражение не просто ужаса, а какого–то метафизического непонимания. Будто они увидели не смерть, а нечто, что делает саму смерть желанным избавлением.       – Это «Прометей–Хим», – сказал Влад. Его голос был ровным, как линия горизонта. – Бывший НИИ. Официально – утечка реагентов. Шестьдесят восемь подтверждённых смертей. И семеро выживших.       – Ну, – она старалась, чтобы голос звучал как можно более ровно, даже цинично, справляясь с внутренней дрожью, – передай мои искренние соболезнования родственникам. – Она нервно скрестила руки на груди, пытаясь спрятать внезапную дрожь в пальцах. – Это ж когда было? Сто лет назад. Хочешь сказать, там пролили на пол не какую–нибудь хлорку?       Влад усмехнулся, но усмешка вышла нехорошей, кривой.       – Хлорка – это бытовая химия. Ею бабушки бельё отбеливают в тазах. А хлор – это газ. Тяжёлый газ, почти в два с половиной раза тяжелее воздуха. Он стелется по полу, как туман, и выжигает лёгкие за два–три вдоха. Быстрая, мучительная смерть. – Он посмотрел на неё в упор, и в его глазах она увидела отражение какого–то старого, незаживающего ужаса. – Но даже это было бы милосердием. Быстрой и лёгкой смертью, по сравнению с тем, что оттуда вырвалось на самом деле.       – Мне–то что с этого?       – Нас интересуют выжившие. И ты поедешь с ними поговорить.       Она рассмеялась. Коротко, истерично.       – Ты охренел? Я тебе кто, социальный работник? Психолог хренов?       – Ты – ключ, – сказал Влад. Он произнёс это так же буднично, как говорят «ты – ученица» или «ты – женщина». – Со мной они не говорят. Впадают в ступор или начинают выть. С тобой... может быть, откроются. Ты увидишь то, что нужно увидеть.       – А если не увижу?       – Увидишь. Я уже убедился в том, что ты работаешь правильно, но я всё ещё не получил полную картину.       Диана замолчала. Она знала, о чём он. Тот обрывок, тот чужой, ледяной комок, что застрял в её сознании после прикосновения к нему. Она всё ещё чувствовала его – не боль, не страх, а тошнотворное ощущение чужеродной логики, встроенной в её собственные мысли.       – Если это то, о чём я думаю, – сказала она медленно, – то я не могу копаться по чужим мозгам как по помойке, это не кино, Влад. Они живые люди..       – А я разве не живой? – спросил он.       Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как бетонная плита. Диана смотрела на него – в его глаза, в которых не было ни отражения, ни тепла – и вдруг поняла, что не знает ответа.       – Интересный вопрос, – сказала она тихо. – Самому не хотелось бы узнать? Что там, внутри тебя?       Он смотрел на неё ещё секунду, потом маска вернулась на место. Криво, но держалась.       – Хернёй не майся, только время теряешь. Раньше начнем – раньше закончим.       Посещение выживших было сродни экскурсии в глубины ДАнтового ада.       Бывший главный инженер «Прометея» жил в хрущёвке, в которой на лестничной клетке несло кошачьей мочой, варёной капустой и тем особенным, сладковатым запахом старости, который не выветривается годами. Дверь открыла супруга – опухшая женщина в засаленном халате, с лицом, на котором годы впечатали такое равнодушие, будто она была не человеком, а элементом интерьера.       – Вы к Виктору Семёнычу? – спросила она, разглядывая их с Владом с тупым любопытством. – А он того... не в себе. Совсем. Всё кораблики клеит да с тараканами базарит. Вы уж поаккуратнее.       Виктор Семёнович сидел на залитом неестественно ярким светом балконе, который был заставлен картонными коробками, а на шатком столике перед ним громоздились спичечные коробки, клей, зубочистки и нечто, отдалённо напоминающее модель парусника. Его пальцы, скрюченные артритом, с завидной, почти механической сноровкой, приклеивали очередную спичку к мачте. Губы беззвучно шевелились. Диана прислушалась.       – Абрамян... Ворошилов... Григорьева... Демидов...       Алфавит. Он перебирал фамилии погибших коллег. Как чётки. Как молитву. Как единственное, что осталось от его рассудка.       Диана опустилась перед ним на корточки. Влад остался стоять в дверях – тень, прислонившаяся к косяку.       – Виктор Семёнович? – позвала она тихо.       Он не реагировал. Губы продолжали шевелиться: «...Елизарова, Ефимов, Жданов...»       Диана протянула руку и едва коснулась его ладони, той, что лежала на столике, свободная от спичек.       И её вырвало в видение.       Яркое, стерильное, жуткое.       Лаборатория. Свет. Стекло, хром, медь, мерцающие экраны осциллографов. Молодой, полный сил мужчина в белом халате – тот самый Виктор Семёнович, только с живыми, горящими глазами. Он смотрит на колбу из толстого стекла, и внутри этой колбы клубятся чёрные, маслянистые тени. Они не просто клубятся – они пульсируют, растут, сжимаются, будто дышат. Рядом – двое. Один молодой, с ясными глазами, в которых уже есть трещина. Второй – постарше, с алчным, хищным блеском в глазах.       – Мы на пороге открытия! – голос инженера звенит от восторга. – Мы сможем контролировать это! Представляете? Источник неограниченной энергии!       Диана вынырнула с хриплым, рваным вдохом, отшатнулась, врезалась спиной в дверной косяк. Виктор Семёнович даже не взглянул на неё. Его губы продолжали шевелиться: «...Каплан, Ковалёв, Козлов...»       Влад молча подхватил её под мышки, вывел из квартиры. На лестнице она оттолкнула его, прижалась лбом к холодной, покрытой дешёвой краской стене. Дышала часто, рвано, как загнанная лошадь.       – Один, – прохрипела она. – Один из семи. Куда дальше? В морг?       – В психушку, – спокойно ответил Влад.       Вторую они нашли в психоневрологическом диспансере. Женщина лет сорока, исхудавшая до состояния мумии, лежала на койке, закутанная в простыню, как в саван. От неё пахло мочой, лекарствами и тем особым, сладковатым тлением, которое источают тела, умирающие слишком долго. Её лицо было повёрнуто к стене, и она тихо, монотонно, на одной ноте, пела детский стишок: «Зайку бросила хозяйка, под дождём остался зайка...»       Санитарка, полная женщина с лицом, на котором профессиональное сочувствие давно стёрлось до состояния коррозии, равнодушно пояснила:       – Она у нас тихая. Только поёт. Иногда кричит по ночам.       Диана подошла к койке. Женщина не обернулась. Она смотрела в стену, покрытую облупившейся краской, и видела там, наверное, нечто иное.       – Можно я... – начала Диана, но санитарка уже вышла.       Диана присела на краешек койки. Её рука сама собой потянулась к плечу женщины. Едва коснулась.       И её накрыло второй волной.       Та же лаборатория. Но теперь – вид с другой стороны. Женщина – молодая, красивая, с рыжими волосами, собранными в тугой пучок. Она стоит у пульта, её пальцы летают над кнопками. Она что–то кричит в микрофон, но голос тонет в нарастающем гуле. А потом – Тьма. Она не втекает в неё, она окружает, сжимается кольцом. Женщина кричит, но это уже не крик ужаса, это крик боли, когда что–то чужое, ледяное начинает выковыривать её из самой себя. Она чувствует, как её личность – воспоминания, желания, страхи – всё это скручивается в тугой, болезненный комок и вырывается наружу. Она видит себя со стороны: дёргающееся тело, закатившиеся глаза, пена на губах. А в пустоте, в той новой, чужой пустоте, которая теперь стала её миром, она слышит голоса. Множество голосов. Они зовут её. Они хотят, чтобы она присоединилась к ним.       Диана отпрянула, но женщина даже не шевельнулась. Она всё так же смотрела в стену и пела: «...со скамейки слезть не мог, весь до ниточки промок».       – Сколько их? – спросила Диана, вытирая рот тыльной стороной ладони.       – Ты видела двоих. Осталось пятеро. Один спился, сидит в подвале и бутылкой разговаривает. Двое просто лежат и смотрят в одну точку – кормим через трубку. Один разучился говорить и рисует чёрные квадраты. Один бьётся в припадках от света зажигалки. И последний – в параличе, двигается только один глаз. В этом глазу, как сказали врачи, такое выражение, что медсёстры отказываются к нему заходить.       Диана слушала, и каждое слово ложилось в неё свинцовой гирей.       – Это цена, – сказал Влад. Он раздавил окурок о подошву ботинка и спрятал его в коробку с песком у входа. – Цена за то, чтобы мы с тобой сейчас стояли здесь и дышали. За то, чтобы город ещё не провалился в тартарары. За то, чтобы у нас был этот чёртов шанс.       – Шанс на что? – прошептала она.       – Шанс отсрочить неизбежное.       Он развернулся и пошёл к выходу.       – Может ну их? Ничего путного.       – Твоя правда. Поэтому едем в НИИ. Посмотришь, откуда ноги растут.       Дорога к «Прометею» петляла между спящими посёлками, мимо терриконов, чернеющих на фоне багрового заката, как гигантские могильные курганы. Автомобиль Влада шуршал шинами по гравийке, поднимая рыжее облако пыли, которое тут же оседало на придорожные кусты, превращая и без того унылый пейзаж в декорацию пост–апокалипсиса.       Влад молчал всю дорогу. Диана смотрела в окно, и каждый километр отдавался в ней новой волной тошнотворного предчувствия.       Ближе к институту лес уступил место пустоши. Торчали чёрные, обгоревшие стволы – то ли деревья, то ли останки столбов ЛЭП. Тишина стояла такая, что звон в ушах казался криком о помощи. Здесь не пели птицы. Здесь даже ветер не шумел – он просто скользил, бесшумный и холодный, крадущийся.       Серый массив «Прометея» возник на горизонте внезапно. Он не вырастал из темноты – он проступал сквозь сумерки, становясь всё более чёткими, зловещими очертаниями. Комплексы зданий из грязно–серого кирпича с чёрными провалами окон напоминали черепа. В багровом отсвете уцелевшие стёкла полыхали алым, словно институт горел изнутри, горел уже много лет, не сгорая до конца.       Влад заглушил мотор у покосившегося забора. Звук исчез, и тишина обрушилась на них, как обвал в шахте. Тяжёлая, душная, абсолютная.       – Ну что, краевед, – сказал он, и в его голосе не было иронии, только усталая констатация. – Продолжаем. Экскурсия по местам нашей боевой славы. Прошу.       Они вошли через разбитую дверь в главный корпус. Внутри пахло столетием забвения: сыростью, птичьим помётом, ржавчиной и чем–то ещё – тяжёлым, сладковатым, тошнотворным. Пыль лежала пушистым саваном на сломанной мебели, на обрывках плакатов с лозунгами, которые уже никого не могли вдохновить. «Слава труду!», «Пятилетку – в три года!», «Энергия – на благо народа!» – кричали они с истлевших стен, и в этой тишине их крик звучал глумливой эпитафией.       Спуск в подвал был похож на погружение в братскую могилу. Тьма внизу была не отсутствием света, а живой, дышащей субстанцией, враждебной самому понятию жизни. Фонарь Влада выхватывал из мрака куски реальности: груды какого–то хлама, пятна плесени на стенах, бегущих во все стороны тараканов.       Чем глубже они спускались, тем тяжелее становился воздух. Он давил на барабанные перепонки, застревал в горле комком ваты. Диана чувствовала, как её начинает подташнивать – не от страха, а от физического, почти осязаемого присутствия чего–то чужеродного, неправильного.       И тогда стена зашевелилась.       Сначала Диана подумала, что ей показалось – игра теней от фонаря, оптический обман. Но бетонная поверхность, покрытая наплывами старой штукатурки и плесени, действительно поплыла, заколыхалась, как желе, как кисель, как живая ткань. И из неё, медленно, с влажным, чавкающим, непристойным звуком, вытекло Оно.       Это не было существом в привычном понимании. Это было сборище. Чудовищный, пульсирующий узел, сплетённый из человеческих останков. Руки, ноги, торсы, головы – всё это было слеплено воедино, сварено в какой–то адской плавильне в одну гротескную, невообразимую массу. На поверхности этой живой, дышащей плоти то тут, то там проступали, набухали, как прыщи, и снова уходили внутрь лица. Десятки лиц. Молодых и старых, мужских и женских. Их рты были распахнуты в беззвучном, вечном крике, глаза закачены так, что видны были только белки, испещрённые лопнувшими сосудами. В этих глазах не было злобы. Там была только боль. Чистая, абсолютная, длящаяся вечность боль.       Диана хотела закричать, но горло будто свело.       – Назад! – рявкнул Влад.       Рука с пистолетом взметнулась. Выстрелы грохнули оглушительно громко в подвальной тишине, заставляя барабанные перепонки разрываться оглушительным писком. Пули входили в студенистую массу с глухим, влажным звуком – плюх, плюх, плюх – не оставляя никаких следов, кроме кратковременного вздрагивания. Тварь даже не замедлилась. Это было всё равно что стрелять в болото.       – Бежим!       Они неслись по лабиринту коридоров, перепрыгивая через груды мусора, спотыкаясь о ржавые трубы, обдирая руки о торчащую арматуру. За спиной, неумолимо, с мерзким, влажным шелестом плоти, ползущей по бетону, нарастал звук. Он был повсюду – и справа, и слева, и, казалось, даже сверху.       В ушах Дианы звенело, и сквозь этот звон пробивались голоса. Множество голосов. Они не говорили – они выли, шептали, смеялись, плакали, все сразу, накладываясь друг на друга, создавая невыносимую какофонию чужого страдания. Это были голоса тех, кто стал частью этой твари. Тех шестидесяти восьми.       Мир сузился до пятна света от фонаря Влада, до свиста собственного дыхания, до бешеного стука сердца, готового вырваться из груди.       Они влетели в какое–то просторное помещение – бывший машинный зал. Огромные генераторы, покрытые слоем ржавчины и пыли, возвышались вокруг, как надгробья. Сзади, совсем близко, слышалось мокрое, хлюпающее дыхание. Оно догоняло.       – В разные стороны! – прохрипел Влад. В его глазах, на секунду выхваченных светом фонаря, Диана увидела не страх, а холодный, мгновенный расчёт. – Беги! Встречаемся у машины!       Он грубо отшвырнул её в сторону одного из проходов и сам рванул в противоположный, громко топая, уводя за собой шелестящий ужас.       Диана побежала. Она не видела пути, повинуясь лишь слепому, животному инстинкту. Ноги несли её сами, сердце колотилось где–то в горле. Она влетела в какую–то дверь, споткнулась о порог, упала, раздирая ладони в кровь, снова вскочила и побежала дальше, пока не упёрлась в глухую стену.       Это была небольшая комната, заваленная сломанными приборами, ржавыми железяками и кучами какого–то тряпья. Высоко под потолком – зарешёченное окно, за которым чернело ночное небо.       Она обернулась.       Он был там.       В проёме двери, заполняя его собой полностью. Масса колыхалась, перетекая через косяк, как патока. На её поверхности, прямо перед Дианой, набухло одно лицо. Молодое, красивое, женское. Оно смотрело на неё не с ненавистью, а с бесконечной, щемящей тоской. Его губы беззвучно шевелились, и Диана, сама не зная как, поняла, что оно говорит: «Помоги... Помоги нам... Мы не хотели... Мы не знали...»       А потом из общей массы отделился длинный, студенистый отросток, похожий на щупальце, и медленно, почти нежно, потянулся к ней. Диана прижалась спиной к стене, чувствуя, как по ногам растекается ледяная волна. Она не могла двигаться. Не могла дышать. Могла только смотреть, как это нечто приближается к её лицу.       Отросток коснулся её лба. Он был ледяным. Не холодным – ледяным, как жидкий азот. И в этом прикосновении не было боли. Было нечто иное. Было...       ...Всё.       Снова та же лаборатория.       Влад что–то кричит, его рука впивается в плечо Егора, пытаясь оттащить от пульта. Но тот, опьянённый видом силы, отталкивает брата.       – Мы станем богами! – орёт Егор. – Хватит быть пешками! Мы будем теми, кто правит!       Его пальцы смыкаются на главном рычаге.       Глухой, сокрушительный удар. Треск бронированного стекла. И Тьма вырывается на свободу.       Она не убивает. Она играет. Она втекает в тела лаборантов, инженеров, солдат охраны, как вода в песок. Кости ломаются с влажным, чавкающим хрустом. Плоть разрывается, как гнилая ткань. Людей не просто убивают – их перемалывают, смешивают в чудовищный, пульсирующий коктейль из мяса, крови и агонизирующих душ. Крики – не человеческие, а какие–то механические, как скрежет несмазанного металла. И всё это время двое братьев стоят в эпицентре, не тронутые, окружённые невидимым коконом. Егор – с животным, неосмысленным ужасом. Влад – с холодным, ледяным пониманием. Он смотрит на то, что они натворили, и в его глазах впервые загорается тот самый свет – свет менеджера апокалипсиса, архитектора чужих смертей.              Вся боль. Вся агония. Все последние, разорванные мысли. Они обрушились на неё как цунами, не оставляя места на дыхание, на жизнь. Она захлёбывалась в этом, тонула, задыхалась. Она видела их смерти. Она чувствовала, как рвётся её собственная плоть, как ломаются кости, как тьма высасывает душу. Она кричала их голосами, умирала их смертями, и это было бесконечно.       А потом, когда, казалось, уже не осталось ничего, кроме боли, тьма отступила. Отросток оторвался от её лба. Существо смотрело на неё сотней своих глаз. И в этом взгляде не было злобы. Только усталость. Вселенская, бесконечная усталость и... благодарность? За то, что она услышала? За то, что она не отвернулась?       Оно отступило. Медленно, неохотно, словно через силу, оно втянуло себя обратно в коридор и растворилось во тьме.       Диана сползла по стене на пол. Её трясло. Крупной, неконтролируемой дрожью. Зубы выбивали дробь. Она сидела на холодном, грязном полу, обхватив себя руками, и смотрела в пустой дверной проём, откуда только что на неё смотрела вечность.       На парковке воздух оказался обжигающе холодным и чистым. Он резанул по лёгким, заставив её закашляться. Она стояла, прижимаясь спиной к капоту внедорожника, и мелко, неконтролируемо дрожала. Воздух был обжигающе холодным и чистым, резанул по лёгким, вырывая кашель. На одежде – ни пылинки, ни царапины. Будто ничего и не было.       Влад вышел из темноты бесшумно. Остановился в паре метров, достал сигарету, прикурил. Смотрел на неё, на её согнутую, трясущуюся фигуру. В его лице не было ни сочувствия, ни торжества. Только ожидание.       – Ну что? – спросил он глухо, без интонаций.       Диана выпрямилась. Посмотрела на него. В её глазах больше не было страха. Только выжженная, абсолютная пустота, в которой, как угли в пепелище, тлели только что пережитые смерти шестидесяти восьми человек.       – Ты там был, – сказала она. Голос сел, превратился в хриплый шёпот, но в нём звенела сталь, которой в ней не было ещё утром. – В той лаборатории. Ты стоял и смотрел, как они умирали. Как эта тварь рождалась из их тел.       Он молчал. Затянулся сигаретой. Выдохнул дым в чёрное небо.       – Вы с братом открыли им дверь. Вы не пытались остановить. Вы просто стояли и смотрели. Потому что хотели получить свою грёбаную силу.       Она сделала шаг к нему, и её глаза, казалось, выжигали в нём дыры. Собственная трусость, всё это время глодавшая её изнутри, смешалась с отвращением и превратилась в яростную, почти самоубийственную отвагу.       – Ты знаешь, что самое страшное в правде? – спросил он наконец. – Она никогда не бывает полной. Ты видела кусок. Да, мы там были. Да, мы не остановили. А теперь скажи мне, девочка: если бы у тебя был брат, который, ослеплённый жаждой величия, полез в петлю, и единственный способ вытащить его – самому влезть в эту петлю... что бы ты сделала?       – Я бы не дала ему туда лезть! – выкрикнула она. – С самого начала!       – Поздно, – он швырнул сигарету в сторону. – Когда мы поняли, что происходит, было уже поздно что–то менять. Можно было только выбирать: сдохнуть вместе со всеми или… попытаться хоть что–то спасти.       – Спасти? – она рассмеялась. Коротко, истерично. – Кого ты спас? Посмотри на них! Посмотри на то, что ты создал!       – Я создал? – его голос вдруг стал жёстким, как лезвие ножа. – Это Егор дёрнул рычаг. Егор, мой младший брат, который всю жизнь мечтал о власти. А я… я просто оказался рядом. И когда тьма вырвалась, когда она начала пожирать всех подряд, я сделал единственное, что мог. Я вытащил его. Я вытащил его оттуда. А всё остальное… всё остальное было ценой.       Диана смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает ненависть. Чистая, обжигающая, всепоглощающая.       – Ценой, которую заплатили другие, – прошептала она. – Шестьдесят восемь человек. И ещё семеро, которые теперь хуже, чем мёртвые. И та тварь в подвале, которая кричит их голосами. И все, кто погиб потом. В шахте. В «Аркадии». Это цена твоего выбора? Ты спас своего, позволив умереть всем остальным.       Она шагнула к нему, и в её глазах горел тот самый холодный, безумный огонь, который она принесла из видения.       В его глазах что–то дрогнуло. Понимание? Стыд? Но тут же маска встала на место, став ещё жёстче.       – Ты не понимаешь, – процедил он сквозь зубы. – Ты просто ребёнок, который играет в…       – Не надо про ребёнка! – перебила она. – Ты сам втянул меня в это. Ты сам показал мне всё. И теперь я знаю, кто ты. Ты не герой, не спаситель, не жертва обстоятельств. Ты – трус, который прикрывает свою трусость братской любовью.       Она плюнула ему под ноги. В её глазах плескалось такое презрение, что Влад на мгновение растерялся. Но только на мгновение.       – Глупая, – выдохнул он. В голосе не было злости. Было разочарование. Усталое, горькое разочарование. – Глупая, наивная девочка. Ты думаешь, твоя сестра святее меня? Она уже помечена, Диана. Её дар сильнее твоего. Камилла нашла её первой. Руслана сбежала вчера в лес, к Хранителю, спряталась в его общине. И мы пока не знаем, как её оттуда выкурить. Точнее, знаем, но это будет бойня. За ней стоит весь лес, стоит сам Хранитель. Они не отдадут её без боя. Поэтому выбор прост: или ты, или она.       Диана замерла. Руслана сбежала? К Хранителю? Новость обожгла, но не страхом, а странной, горькой гордостью за сестру. Молодец, Руслана. Догадалась.       – Ты хочешь, чтобы я пошла на алтарь вместо неё? – тихо спросила она.       – Я хочу, чтобы ты поняла: у тебя нет выбора. – Влад шагнул к ней. – Ритуал состоится. Кровь будет пролита. Вопрос только в том, чья. Ты можешь умереть быстро, или твоя сестра будет гореть в агонии, растянутой на часы, пока её душа не станет топливом для открытия Разлома. Выбирай.       Диана смотрела на него. На его искажённое внутренней борьбой лицо. На брата, ради которого он пошёл на всё. И вдруг она поняла одну простую вещь: он не врал. Он действительно верил, что выбора нет. Он сам стал заложником своей лжи, своей вины, своего долга перед тем единственным, кто у него остался. Это не оправдывало его. Но это объясняло.       – Нет, – сказала она твёрдо.       В её голосе не было истерики. Только холодная, спокойная решимость.       – Иди ты в жопу со своим выбором. Ты, который держишься за своего брата, как утопающий за соломинку, смеешь предлагать мне предать мою кровь? Продать сестру?       В его глазах погасла последняя искра надежды на простое решение. Теперь там осталась лишь усталая, серая решимость и… крошечная, едва заметная искорка ненависти. Ненависти к ней, к ситуации, к собственной беспомощности, к тому, что она не оставляет ему выбора, заставляя снова и снова быть монстром. Та самая ненависть, которую он, должно быть, испытывал к себе каждый день последние десять лет.       – Зря, – сказал он.       И тогда Диана, подчиняясь не разуму, а слепой, животной ярости, в которой смешались вся боль видений, всё презрение к этому человеку и отчаяние от собственного бессилия, рванула вперёд. Её кулак, сжатый до побелевших костяшек, врезался ему в челюсть. Удар получился жалким, неуклюжим – она никогда не дралась по–настоящему. Но в него она вложила всё: шестьдесят восемь душ из «Прометея», крики из «Аркадии», сломанную жизнь Виктора Семёновича, свой собственный страх. Костяшки взорвались болью, отдавая в локоть.       Влад даже не пошатнулся. Он просто замер, коснувшись рукой щеки, и посмотрел на неё с выражением, которое невозможно было описать. В этом взгляде не было гнева. Было что–то похуже: удивление. Удивление человека, на которого только что напал котёнок, и котёнок этот умудрился оцарапать ему нос.       Его ответный удар пришёлся ей в солнечное сплетение – короткий, сконцентрированный, профессиональный. Мир не потемнел, он взорвался белой, безвоздушной пустотой. Диана сложилась пополам, хватая ртом воздух, который отказывался входить в лёгкие. Следующий удар – ребром ладони – пришёлся по шее. Ноги подкосились, и она рухнула на колени, а затем и на бок, впечатавшись щекой в холодный, шершавый асфальт парковки.       – Глупая, наивная девочка, – услышала она его голос, доносящийся будто из–под толщи воды. – Ты думаешь, у монстров рога и хвосты? Нет, детка. У них – паспорта, служебные удостоверения и разнарядка на светлое будущее.       Он несильно, но точно пнул её в грудь, переворачивая на спину. Его ботинок, тяжёлый и грязный, мягко, почти заботливо, придавил её грудную клетку, методично выжимая из неё последние остатки воздуха и воли. Она смотрела на него снизу вверх, и её затухающее сознание выхватило его лицо, заполнившее всё небо – измождённое, прокопчённое, с глазами, в которых плавился лёд отчаяния.       – Ты… ты мог бы всё остановить тогда… – выдохнула она, и её голос был похож на скрип ржавой двери. – В самом начале…       – Остановить? – он наклонился над ней. – Мир не делится на ангелов и демонов, девочка. Он делится на тех, кто отдаёт приказы, и тех, кто их исполняет. У нас есть долг. Не перед Богом, не перед людьми – перед реальностью, которая оказалась куда зубастее, чем в наших детских книжках.       Он замолчал, и в его взгляде, вместо привычной ледяной твердости, мелькнуло что–то иное – усталое, почти растерянное.       – Мне отвратительно от того, что нужно сделать, понимаешь? – вдруг сказал он, и голос его сорвался. – Ты просто ребёнок, чёрт возьми. И ты даже не представляешь, насколько жестокими бывают настоящие ритуалы. То, что ждёт тебя… это не просто смерть. Это растянутая на часы агония, которая станет топливом.       Он убрал ногу и, схватив её за воротник, рывком поставил на колени. Мир качнулся и поплыл.       – Но у меня нет другого пути, – прошептал он, и в его голосе была мольба. – Нет другого выбора. А у тебя… у тебя он ещё есть. Отдай мне Руслану. И ты будешь жить. Я обещаю.       Он ждал. Смотрел в её мутные, залитые болью глаза и ждал, когда сломается последний стержень.       Диана сглотнула кровь, собравшуюся во рту. Руслана. Её сестра. Она вспомнила, как та, боясь собак, кормила с ней Пирата. Как защищала её от родительского гнева. Как плакала, когда у Дианы разбилось сердце из–за первой любви. И этот человек, который только что клялся в верности брату, предлагал ей предать родную кровь.       – Иди… – прохрипела она, – ты… в жопу… Каин недоделанный.       Он замер. Его лицо исказила судорога – смесь ярости, боли и… стыда? Диана уже не разбирала. Её пальцы, дрожащие и непослушные, нащупали в кармане куртки складной нож – жалкий, детский аргумент. Она рванулась, целясь в его шею, в это воплощение всего чудовищного. Лезвие лишь чиркнуло по коже, оставив тонкую, красную полосу. А в следующую секунду его пальцы сжали её запястье.       Короткий, сухой щелчок. Как ломается сухая ветка под ногой. Боль, острая и унизительная, на секунду затмила всё. Нож со звоном покатился по асфальту.       Влад поднял его, повертел в пальцах, разглядывая тусклый металл, а потом перевёл взгляд на неё. И в его глазах вспыхнула искра чего–то древнего и извращённого – не злобы, а некоего сакрального понимания, как у жреца, внезапно осознавшего, что жертва сама пришла к алтарю.       – Ты сама сделала этот выбор, – сказал он. Голос его стал странно ласковым, певучим. – Всякая жертва требует крови. Это не я придумал. Так устроен миропорядок.       Он взял её сломанную руку, и с нежностью маньяка прижал её ладонью к шершавому асфальту. Лезвие коснулось тыльной стороны кисти.       Он не резал. Он вёл линию. Медленно, с хирургической тщательностью, разрезая кожу, плоть, сухожилия. Воздух наполнился тихим, влажным хрустом и скрежетом, когда сталь добралась до кости. Диана не закричала. Она завыла. Тонко, по–звериному, не в силах ни вздохнуть, ни выдохнуть. Это был не крик боли – это был крик ужаса перед полным крушением всякой логики и человечности. Её собственная кровь, тёмная, почти чёрная в сумерках, хлынула на асфальт.       И в этот момент из чёрного зева подвала НИИ вырвался звук. Не рёв, не вой. Вопль самой материи, протест против насилия над природой вещей. То самое существо, аномалия, сотканная из чужих страданий, выползло на угасающий свет. Оно метнулось к Диане не как охотник, а как защитник, привлечённый запахом свежей крови, родственной боли.       – Бежим, – просипел Влад, хватая её за воротник и волоча к машине. – Если, конечно, хочешь жить.       Дорога до кабинета прошла в звенящей тишине. Диана сидела на заднем сиденье, прижимая к груди окровавленную руку, и смотрела в одну точку. Её сознание, защищаясь, отключило часть восприятия. Она видела всё, но не чувствовала. Только холод. Бесконечный, всепроникающий холод.       В кабинете Влад, тяжело опираясь на стол, налил себе коньяка, залпом опрокинул, затем налил ещё и протянул ей.       – Пей. Стукнет по башке – уснёшь. Это лучшее, что я могу сейчас предложить.       Она взяла стакан здоровой рукой. Жидкость обожгла горло, разлилась по жилам короткой, обманчивой волной тепла, не в силах растопить ледяное оцепенение. Она смотрела на свою перебинтованную кисть – два пальца не слушались, запястье пульсировало дикой болью.       – Зачем? – выдохнула она.       Он долго молчал. Потом заговорил. Глухо, безжизненно, глядя в темноту за окном.       – У меня была семья. Жена. Дочь. Алиса. После «Прометея» я пытался уйти. Уехать. Начать всё заново. Но они пришли. Люди из культа. Сказали, что знают, как контролировать то, что мы выпустили. Что могут помочь предотвратить худшее. А потом… они забрали моих. Залог, сказали. Вернут, когда мы выполним свою роль.       Он замолчал, и тишина стала невыносимой.       – Мы с Егором выполняли. Долгие годы. «Аркадия»… была очередной попыткой. Жертва, чтобы утолить голод, чтобы выиграть время. А потом мне сказали, что они не выдержали. Не вынесли близости к Разлому. Сгорели изнутри. Может, врали. Проверять было уже нечего. Их больше не было.       Он повернулся. Лицо его в тусклом свете лампы казалось вырезанным из старого, пожелтевшего пергамента.       – После этого остался только долг. И брат. Единственный, кто помнит меня прежним. И я буду тянуть эту лямку до конца, даже если для этого придётся собственноручно отнести тебя на алтарь. Потому что если мы проиграем, если Разлом откроется полностью… тогда всё, что мы сделали, все жертвы, вся кровь – всё было зря.       Диана смотрела в его глаза и понимала: он не врёт. Он сломался. Давно. И теперь из обломков его души собралась эта конструкция – циничная, жестокая, но функциональная. Машина для выживания. И в этой машине не было места ни жалости, ни сомнениям.       – Ты правда верил, что я хороший? – хрипло спросил он, не глядя на неё.       – Да, – тихо ответила она. – Идиотка, да?       – Да, – согласился он. Констатация. – Идиотка.       Они пили молча, пока бутылка не опустела наполовину. Боль, усталость и алкоголь стёрли границы. Его рука, тяжёлая и нечуткая, бессознательно легла на её здоровое плечо, а она, впадая в забытьё, прижалась к нему боком – не в поисках утешения, а потому что они были двумя последними живыми существами на тонущем обломке, вцепившимися друг в друга, чтобы не уйти под воду.       Перед тем как тьма окончательно поглотила её сознание, она прошептала:       – Я уйду. Завтра. Навсегда.       Он хрипло рассмеялся. Страшный, каркающий звук.       – Попробуй, – сказал он. Без угрозы. С бесконечной усталостью. – Я тебя везде найду, Диана. Ты теперь – часть этого.       Утром Диана проснулась первой.       Серый, безжалостный свет за окном выхватывал из полумрака детали: пустую бутылку, окровавленные бинты на столе, его спящую фигуру на диване. Он спал сидя, запрокинув голову. Лицо его во сне выглядело старым, разбитым, жалким. Не монстр. Не палач. Просто заложник. Узник, который сам выковал свои цепи и теперь не мог из них вырваться.       Диана смотрела на него и не чувствовала ничего. Ни ненависти, ни страха, ни жалости. Только пустоту. Выжженную, абсолютную пустоту там, где раньше была она сама. И в этой пустоте, на самом дне, поселился холодный, чужой осколок – его осколок. Часть его цинизма, его безнадёжности, его проклятого знания. Дар, который не только позволял видеть прошлое, но и крал кусочки чужих душ, оставляя их в тебе навсегда.       Она тихо поднялась, стараясь не шуметь. Рука… Рука была чужой. Замотанная в грязные бинты, распухшая, она висела плетью, и два пальца онемели навсегда. Диана заставила себя не смотреть на неё. Взяла рюкзак, застегнула куртку. Подошла к двери. Остановилась. Обернулась.       Влад не шевелился. Он спал мёртвым сном человека, перешагнувшего последнюю черту.       Она открыла дверь и вышла.       В её голове, на краю сознания, тихо, но отчётливо звучал его голос: «Попробуй. Я тебя везде найду». И она знала – не найдёт. Потому что та часть его, что поселилась в ней, теперь будет вечно напоминать ей, кем она стала и какой ценой даётся выживание в этом мире. Но это было потом. А сейчас – просто идти. Просто жить. Просто не сдохнуть по дороге.       Влад открыл глаза через минуту после того, как щёлкнул замок.       Он сидел, уставившись на окровавленные бинты. Внутри была лишь знакомая, привычная пустота. Пустота, которая наступает, когда все решения уже приняты, все рубиконы перейдены, и остаётся только плыть по течению, которое само несёт тебя к водопаду.       Дверь открылась без стука.       Вошел Егор. Отдохнувший, свежий, выбритый, пахнущий дорогим одеколоном. Контраст был чудовищным. Жизнь, входящая в царство смерти.       – Русланочка–то наша оказалась умной, – сказал он, разваливаясь в кресле, где недавно сидела Диана. – Сбежала в лес к уроду безрожему. Камилла рыщет, но пока безрезультатно. Да и если найдёт… За ней там стоит вся община и сам Хранитель. Против него в лоб не попрёшь – резня будет знатная. Так что, думаю, пока оставим. Найдём способ выкурить её позже, если понадобится. А сестрёнка–то у нас, похоже, готова к употреблению. Что, сопротивлялась? – он кивнул на окровавленные бинты. – Молодец. Камилла будет в восторге. Метка стоящая.       Влад молчал.       – А тем временем наш любознательный студент… – Егор положил перед ним свежий, чуть замыленный снимок. На нём был Александр, выходящий из здания городского архива. В руках – стопка пожелтевших папок. – Копался в архивах. Нашёл кое–что по «Прометею». Не всё, конечно. Но достаточно, чтобы задать ненужные вопросы. Это уже проблема.       Влад медленно поднял на него взгляд. Глаза были мутными, красными от недосыпа и коньяка.       – Чего хочешь?       – Ничего. Констатирую. Он – угроза. А угрозы, как ты знаешь лучше многих, подлежат устранению. Аккуратному. Без лишнего шума.       Он помолчал, изучая лицо брата.       – Ты справишься. Ты же у нас главный специалист по аккуратному устранению. Не подведи.       Он встал, одёрнул идеально выглаженный пиджак.       – Ладно, отдыхай. Девочка твоя… не переживай. Камилла, может, и проворонила Руслану, но её дар не главный. Нам хватит и той, что есть. Ритуал состоится. А со студентом… сам знаешь. Не тяни.       Дверь закрылась.       Влад остался один.       Он сидел неподвижно, глядя на свои руки. На них не было крови. Он смыл её ещё ночью. Но она была там. Под кожей. В каждой клетке. Он чувствовал её запах, её вкус.       За окном моросил дождь – мелкий, противный, осенний. Капли стекали по стеклу, размывая серый, безрадостный пейзаж. Где–то вдалеке завыла сирена. То ли скорая, то ли пожарная. А может, просто ветер завывал в ржавых трубах, оплакивая город, который медленно, но верно сползал в бездну.