Случай

      Антон стоял у окна общажной комнаты, держал в руках моток бельевой верёвки. Подушка, обмотанная невесть чем, лежала на подоконнике, чёрно-белое фото на ней — примятое, распечатанное на старом принтере. Лицо Олежи получилось серым, почти бесцветным.       — Если это не доказательство, то я не знаю, что ещё, — сказал Дима, стоя на одной ноге.       Говорил бодро, а в глазах — тот самый блеклый страх, который бывает у людей, недавно видевших смерть и теперь играющих в клоуна, чтобы не сорваться. Вместе подняли «манекен» из подушек, зафиксировали верёвку, проверили угол наклона, измерили расстояние от батареи до окна. Всё по плану. Всё-ё-ё. Даже прибежавший с утюгом Антон, даже чуть растрёпанный, не волосок-к-волоску, растерявший всю свою чинность.       Подушка с фото вылетела в белый воздух внезапно, словно на медленном видео. Сквозняк шумнул, занавеска взвилась, и всё стихло.       Через несколько секунд снизу донёсся глухой шлёп.       — Всё, — сказал Дима.       Вот и всё… Откинулся на кровать, хрипло выдохнул.       — Значит, случай. Просто неудачно шагнул.       Антон кивнул. Сердце билось в горле, но внутри было странно спокойно.       — Несчастный случай, — повторил слова, точно те могли вернуть ему дыхание после истерического смеха.       Снизу же послышались крики, сначала сдавленные, потом совсем уж надрывные. И Дима не смог, посмотрел в окно и побледнел.       — Это Оля… твою мать…       — Оля?..       — Сестра Олежи, моя девушка! — Дима взвыл, подскочил, едва не упал. — Она же сегодня обещала зайти, я забыл сказать!       Во дворе действительно стояла Оля — в тёмном платье, с завитыми фиолетово-синими прядками. Подушка валялась на холодной старой траве, фото Олежи слепо глядело лицом вверх.       Оля стояла, как вкопанная, потом вдруг зажала рот руками, согнулась, закричала — не словами, а как будто изнутри, из живота.       — Блин-блин-блин, — Дима хватал костыли. — Я пошёл это, вниз, она, вдруг она…       Антон не двинулся. Глядел всё в окно и чувствовал, как кровь медленно приливает к лицу, затем — резкий жар, звенящий. Мир чуть дрогнул. Где-то внутри щёлкнуло, старой лампой.       — Антон! — крикнул Дима. — Не стой столбом, иди помоги!       Но Антон уже не слышал. Пошёл по коридору, в сторону туалета. Общага пахла котлетами, стиральным порошком и дешёвым антисептиком. Где-то кто-то слушал «Скриптонита», некто ругался из-за украденного шампуня. Всё было живое, нормальное, глупое. И в этом оставалось абсолютно иррационально-чудовищное.       В туалете холодно. Серые плитки, треснутые зеркала. В углу капал кран — кап-кап-кап.       Антон прислонился к раковине, поднял голову — и увидел, как из носа тонкой струйкой течёт кровь. Не удивился.       Размазал пальцем — вдоль скул, вокруг глаз, по лбу. Гляделся всё в зеркало, точно делал грим для нового «дипломаторства».       Свет из лампы тускло бил в глаза, и цвета стали неправильными: кожа казалась синей, волосы — серыми, кровь — почти чёрной. Мир будто чуть сдвинулся экраном телефона при сбое матрицы.       Антон усмехнулся. Затем рассмеялся — тихо, хрипло, так, словно хотел проверить, жив ли ещё. Смех отразился эхом от кафеля и вернулся обратно — чужой, короткий, звоночек в старой школе.       — Вот и всё, — прошептал. — Несчастный случай.       Взял кран, открутил воду, смыл кровь. Красные потёки исчезли, но оставили странное чувство — что-то вылилось не из носа, так, изнутри.       — Антон! — донёсся голос.       Обернулся. В дверях стоял Дима, на одной ноге, с костылями, взъерошенный, злой и растерянный.       — Ну ты даёшь. Я тут с Олей разбираюсь, она кричит, что мы психи, а ты тут… кровь по лицу мажешь?       Антон молчал.       — Чё, всё, крыша? — Дима поставил костыли, встал у раковины. — Мне теперь ещё и тебя утешать? У меня, между прочим, нога болит каждые пять минут.       Антон повернулся к нему. Лицо — мокрое, белое, спокойное.       — Оля что, подумала, мол, мы над ней издеваемся? — с горечью, тихо.       — Ага. А я ей объясняю, что это, вот, эксперимент, наука, истина, всё такое. А она — хлоп, и ушла в истерику. Теперь, думаю, вообще со мной не заговорит.       — Она не была готова к подобному.       — Да, но я сделал ей больно. Как и тебе. Как и ему, — Дима вздохнул. — Короче, весёлая компания.       Антон включил воду, подставил ладони. Поток шумел, хотел перекричать мысли.       — Знаешь, — сказал. — Я иногда думаю, что Олежа не умер. Что он просто… остался в этой комнате. Или в нас самих.       — Да брось, — Дима махнул костылём. — Это просто усталость, стресс, все дела. У меня вот нога чешется под гипсом — не значит же, что там черти живут.       Антон кивнул.       — А вдруг всё наоборот?       — Что наоборот?       — Что мы — черти. А он… тот, кто ушёл.       Дима хмыкнул, откинулся на стену.       — Вот за это я тебя и ненавижу, Тоха. Ни одного дня без экзистенциального говна.       — А ты бы хотел быть обычным?       — Конечно. Чтобы стипендию подняли и интернет не лагал.       Помолчали. Вода капала, в коридоре кто-то проходил, шлёпая шлёпанцами. Из соседнего туалета донёсся смех — женский, нервный.       Антон выключил воду. Ну всё, пора глушить эмоции. Кажется, кто-то ещё наведался к ним в общагу. Кто-то, из чьих уст обзывательство «мажор» звучит почти, как приговор…