el mariachi

Мехико — не слишком приятный город. Один из самых густонаселенных в мире — огромное существо, живущее своей жизнью. Существо грязное, пыльное, опасное. Но это уже зависит от района: в центре, среди великолепных небоскребов и старинных испанских построек, опасаться стоит лишь карманников. Некоторые действительно приезжают сюда за туризмом: мир посмотреть, себя показать. Этого Чонгук не понимает — он в городе не впервые, но в лучшую сторону впечатление не меняется. Даже наоборот. Каждый раз эта страна изматывает его жарой и зноем, жгучим жаром и духотой. Каждый раз Чонгук убеждается, что для командировок предпочитает северные страны. К сожалению, выбирать не приходится. Работа есть работа, заказчикам не принято отказывать. Встречаются, конечно, случаи, когда Чонгук не может согласиться на условия сделки, но это редко связано с городом. Чонгук — мастер своего дела, а потому отличается непривередливостью: берет почти все, что приносит хорошие деньги, даже если для этого приходится пару дней подышать песчаной пылью в чертовом Мехико. На сей раз задача проста до неприличия — из Брюсселя в Дворец изящных искусств прибыла экспозиция с работами сюрреалистов, которая должна была оставаться в Мехико следующие полгода. Почему «должна была»? Потому что ее гарантированно свернут после пропажи одной из основных картин проекта — известных «Возлюбленных» Магритта. Чонгук не любит сюрреализм, но эта картина ему нравится. Есть в ней что-то обворожительное, коварно-притягательное: какой-то высший смысл любви, сама ее суть. Общечеловеческая такая. И все на полотне, красками. Еще дома, разглядывая в интернете, Чонгук думал, что такую спер бы для себя, чисто на стенку повесить. Тем не менее, все просто из-за локации: это не Лувр, не Британский музей и даже не Национальная галерея искусств в Вашингтоне. Воровать произведения искусства в западной Европе или в Штатах — дело интересное, но гиблое, потому что там неприступная охрана в несколько ступеней и бескомпромиссные законы в случае провала. Латинская Америка — другое дело. Обычно спрос на картины из местных галерей мал, поскольку среди них почти не встречается всемирно известных, но Чонгук до сих пор гордится натюрмортом Ренуара из частной коллекции, который стащил пять лет назад с выставки в одной из галерей Буэнос-Айреса. Он — выдающийся вор, а Ренуаром мало кто может похвастаться, потому что тот обычно висит в очень известных галереях. Мехико — не слишком приятный город, а потому Чонгук не планирует задерживаться дольше необходимого: во второй половине дня вечер по случаю открытия выставки, ночью, когда все разойдутся, главный этап работы, а потом в пять утра самолет. Шампанское бизнес-класса, салат и сочный лосось, чтобы сгладить четырнадцать часов до Токио. С делом нужно покончить быстро, чтобы уже завтра вечером передать картину заказчику и залечь на дно в шанхайской квартире на некоторое время, пока мексиканцы переворачивают вверх дном всю страну в поисках преступника. Он не дурак, чтобы использовать настоящее имя, но перестраховаться не помешает. А учитывая специфику заработка, Чонгук с легкостью может после этого прожить еще несколько лет, вообще не выходя на работу. Чонгук оставляет в номере экипировку — он вернется, чтобы переодеться. Он заходит в бар, привычно здоровается с Юнги — тот обычно не рад ему, как и всем, кто заходит в бар не затем, чтобы пропустить рюмку-другую мескаля. В столь ранний час заведение пустует, и это на руку, так что Чонгук направляется к барной стойке и, не ходя вокруг да около, опускает на лакированную поверхность несколько купюр. Юнги бегло проходится по ним взглядом, не переставая начищать полотенцем очередной стакан. — В районе одиннадцати этим вечером я был у тебя, если кто будет интересоваться, — говорит Чонгук. Юнги откладывает посуду, забирает и пересчитывает, после чего отвечает: — Да, но уже в десять минут двенадцатого ты ушел, и я понятия не имею, куда. На это Чонгук хмурится и отсчитывает еще несколько купюр. Юнги берет их, вновь пересчитывает, а затем кивает: — А, подожди-ка, ты, пьяный, до трех ночи со мной обсуждал госдолг США и объяснял, почему он — бомба замедленного действия в мировой экономике, — говорит Юнги, пряча доллары в задний карман. Доллары, потому что это всегда доллары. — Но не слишком пьяный, — уточняет Чонгук. У него ведь рейс ранним утром. — И не забудь, я жестко критикую их иммиграционную политику. — Ну, это даже не обсуждается, — отрезает Юнги. Вот поэтому считается, что Юнги — свой человек в городе. Неважно, приехал ты на сутки или на месяц, азиатская диаспора единогласно укажет на него, как на человека, с которым общий язык найдется всегда. Юнги, прежде всего, деловой человек, и это позволяет ему доверять. Он давно здесь, успел обосноваться — еще в конце девяностых свалил из Сеула со своими любовником, как в «Happy Together». Того, второго, Чонгук видел только однажды, да и то мельком — он занимается ресторанами. Хосок его, вроде, зовут. Но суть не меняется: Юнги здесь так давно, что знает, как ведутся дела. Поэтому Чонгук покидает его заведение с облегчением и уверенностью. Юнги гарантирует ему алиби, а значит, дело за малым — провернуть работенку и свалить из этой паршивой страны. Он не возвращается в отель, потому что переоделся заранее — черный выходной костюм и черная рубашка, верхние пуговицы расстегнуты дешево и пошло, по-латиноамерикански. С запросом на строгость, минималистично и стильно, как полагается художественному эксперту и критику из Милана, за которого он выдает себя на этот раз. Чонгук без труда находит дорогу к Дворцу изящных искусств, ведь не раз бывал в нем. Прежде, чем выйти на площадь, он надевает черную маску, потому что вечер по случаю открытия не может пройти нормально: обязательно кому-то в голову должна прийти идея устроить чертов маскарад. Но Чонгуку это только на руку — меньше людей и камер смогут запомнить его лицо. Поэтому он уверенно затягивает черные ленточки на затылке и направляется к роскошным дверям. Внутри все битком набито — собрались, кажется, все уважающие себя представители столичной элиты и еще несколько заграничных гостей. Никого не узнать, но Чонгук не против — не хватало бы еще встретить кого-то знакомого и провести так весь вечер, пытаясь слинять. Ненавязчиво играет музыка, под которую танцевать бы жаркую бачату, а не строить из себя добропорядочного гражданина. Чтобы не терять время, он сразу поднимается по широкой мраморной лестнице на второй этаж, где висит картина. Ему не обязательно было приходить и красоваться здесь перед собственным тщеславием, не обязательно было терять время на бессмысленную болтовню со знатными дамами, но как удержаться от последнего взгляда в лица тех, кого так скоро планируешь лишить инвестиций; тех, кого планируешь обвести вокруг пальца? Отказать себе в таком удовольствии — слишком для Чон Чонгука, даже после всех лет работы. Плюс, неплохо бы убедиться, что картина успешно вывешена на своем месте и ничто не сорвет операцию, так что Чонгук находится здесь с определенной целью. Так, по крайней мере, он говорит себе, подходя ближе. Вживую она выглядит гораздо лучше, чем в интернете. И под далекие звуки очередного латиноамериканского танца у Чонгука дыхание перехватывает. Подбор форм и цветов, проработка деталей — все это выглядит прекрасно. А учитывая, что настоящим искусством, по скромному мнению Чонгука, перестали заниматься еще в девятнадцатом веке, и вовсе идеально или близко к тому: он заглядывается на нее, пытаясь постичь идею — не ту, о которой толкуют в учебниках современного искусства. Он думает, что в этой картине заключена вся суть любви, ведь влюбленные лишены способности видеть своих избранников такими, какие они есть. Влюбленные лишены объективности и обращают внимание на мелочи, игнорируя, упуская целое. И каждый влюбленный надевает на голову пакет прежде, чем поцеловать. Чонгук больно прикусывает губу, потому что это слишком глубоко и слишком жизненно. Нужно было идти в критики, правильно мама говорила. Он стоит так еще несколько минут, перебирая самые разные подтверждения из собственной жизни, будто приводя новые и новые доказательства перед судьей, которым сам и является. Собственно, на этом его маленькую программу можно считать законченной. Почти законченной — он хочет еще взглянуть на тех, кто хотел бы нажиться на выставке, потому что… Потому что ему нужно будет представлять их изумленные и разочарованные лица. У всех есть свои маленькие слабости. Не так сложно найти спонсоров на приватной вечеринке, даже если проводится она в форме маскарада. Как правило, они полноватые, не слишком высокие и редко носят очки. Всегда окруженные людьми, считают себя центрами внимания — учитывая, что внимание это они оплачивают своими пожертвованиями галерее. Эдакое вознаграждение, что смогли расстаться с предметом искусства из своей частной коллекции. Чонгук никогда не относился к сильным мира сего, но за столько лет работы уже может их понять. И сейчас он без труда отыскивает тех, кто нужен. Они стоят в окружении молодых мужчин в черных костюмах и красивых, эффектно и дорого блистающих женщин в коктейльных платьях, украшения которых переливаются в свете роскошных люстр. Все они пьют шампанское, ведь это безусловное правило подобных мероприятий. Один из бокалов и сам Чонгук держит в руке, и даже если он не собирается пить, подержать все равно надо. Он внимательно рассматривает лица: каждое, чтобы запомнить как следует. Он оглядывает их спутников и спутниц, и все вроде бы идет хорошо, но вот, он вдруг замечает кое-что необычное, и это заставляет отставить стекляшку на поднос проходящего мимо официанта, потому что такое внезапное обнаружение грозит срывом всей операции. Его случайное открытие — главный экспонат выставки — стоит рядом с основным спонсором, так «рядом», будто каждому в зале нужно знать, что они спят вместе. Да-да, с этим старым хрыщом, Чонгук еле сдерживает гримасу. Обтягивающие брюки, лоферы, водолазка протестом против галстука, блейзер, белая маска — высоко, элитно, ну, прямо эскорт. Отлично сработано. Но Чонгук знает, что он не стал бы так пренебрегать своими навыками. Ким Тэхен — птица высокого полета. Он смеется со всеми, аккуратно прикрывая ротик ладошкой, как и положено по статусу, и выглядит так, что в голове только противные уменьшительно-ласкательные. «Ротик», «ладошка», «пальчики». При виде высокого широкоплечего мужчины, на минуточку. Один вид его триггерит, и нужно взять себя в руки, в ноги, во все, что угодно, только не запороть сейчас ничего, только не запороть от одного его присутствия. Ведь если Чонгук — Доминик Кобб, то Тэхен — его Мол, так некстати возникающая снова и снова с одной целью: все испортить. Чонгук не страдает нарциссизмом, но даже не пытается убедить себя, что это просто совпадение. Уже нет. Он делает первый шаг вперед, понимая, что отчасти даже рад ему. Игра так привычна, что совсем уже не пугает. Он делает эти злосчастные несколько-шагов-до и останавливается, ловя на себе мгновенные взгляды нескольких присутствующих. Тех, кто сразу хотят понять, кто он и зачем. Чонгук быстро прочищает горло, и когда Тэхен поворачивается, произносит, даже не здороваясь: — Можно вас пригласить? Тот сперва глядит с непониманием, но потом, будто вспоминая, широко улыбается и коротко кивает. И Чонгук никогда не поверит, что он забывает что-то по-настоящему. Глаза за маской, как всегда, игривы, и уже в следующий момент их обладатель нашептывает что-то джентльмену, с которым пришел, а потом согласно вкладывает свои изящные пальцы — пальчики — в протянутую ладонь Чонгука. На запястье его искрится серебряный браслет, инкрустированный дорогими камнями, на пальцах — два кольца. Тэхен не носит бижутерию или фальшивки, и Чонгук даже думать не хочет, сколько все это может стоить. Музыканты начинают новый танец, и Чонгук удивляется, потому что это танго — то самое танго, место которому в Буэнос-Айресе или в Монтевидео, но никак не в Мехико — не в Мексике. Но, видимо, им особенно повезло этим вечером. Тэхен не удивляется совсем: идет молча, транслируя уверенность каждому, кто на него взглянет. Он никогда не знал, что такое проблемы с самооценкой, а Чонгуку всегда казалось, что в этом и есть вся его показательная, непомерная гордыня, от которой он и становится невыносим. Они отходят на середину зала, на противоположные стороны, и только когда Тэхен оказывается на достаточном расстоянии, ведь у них двоих это танго, всегда танго, Чонгук замечает, что они остались в самом центре. Не так, чтобы все смотрели, но так, чтобы у всех на виду. Он уверен, что парочки и до них танцевали. Но если бы и раньше играли танго, Чонгук бы узнал. Когда звучат первые ноты, ему становится не по себе. На долю секунды, не больше. Губы Тэхена посещает тень улыбки. Тень совершенно понятная — начинается Santa María, та, что так по-новому популярна в последние годы из-за нашумевшего фильма. Какие же все они невыносимые в этом желании следовать моде. Чонгук делает шаг, и еще один — это широкие шаги, есть еще узкие и много других, разных, и Тэхен тоже двигается к нему, и вот уже их ладони соединяются, и рука Чонгука ложится на спину, чуть выше талии, ближе к лопаткам. Двое остаются наедине в зале, заполненном людьми. С началом басовой партии они двигаются — еще один послушный шаг, безукоризненно следя за осанкой, медленно-медленно-быстро-быстро-медленно, стремительно Тэхен оказывается на расстоянии вытянутых рук, а потом снова возвращается в объятия, опускает ладонь не на плечо — на грудную клетку и, не сводя глаз, двигается назад, покорно отступая. Они оба держатся великолепно, как тогда, в Аргентине, когда отточили до совершенства. Память остается в обоих, и Чонгуку это даже льстит. После всего, да. Тэхен смотрит на него, иногда улыбается, всегда пытается прочитать. Параноидально, не упуская ни малейшей детали. Чонгуку же пытаться не надо, он давно все знает. — Неплохо у нас выходит, а? — Тэхен поворачивает к нему голову, прижимаясь спиной к груди и накрывая ладони Чонгука на своем животе. — Что-то есть, — отрезает Чонгук, и Тэхен снова кружится, оказываясь далеко, не достать. Но вот, они снова встречаются, и Тэхен улыбается: — Талант, — почти замирая, затем снова ускользая. Но на сей раз Чонгук не отпускает руку, и он тут же возвращается. Еще несколько шагов, пивоты, и вот Тэхен в его руках, сгибает ногу в колене и медленно опускается, сперва придерживая за плечо, но поспешно отводя руку назад, запрокидывая голову. И все становится медленнее, и сложнее, и Чонгук снова оказывается в той же самой старой ловушке. Хорошо, не «La cumparsita» играет. — Только не говори, что ты опять без белья, — выдыхает он, ведя ладонью вдоль бока к чужому бедру — разумеется, в качестве художественного элемента танца. Через плотную ткань легко просчитаться, но у Чонгука уже есть некоторый опыт с его предпочтениями. — Зачем мне говорить? Ты уже все сказал, — улыбается Тэхен, вновь оказываясь в вертикальном положении, лицом к лицу. Чонгук закатывает глаза, и тогда Тэхен опускает ладонь на его плечо, ведет к локтю, и они продолжают описывать быстрые круги по оси где-то между, где-то посередине, где воздух напряжен неприкосновенностью. — Раньше я нравился тебе без белья, — он снова оказывается спиной к Чонгуку. — И сейчас нравишься, — отрезает Чонгук, прижимая его к себе и удерживая на руках. — Ты это знаешь. — Знаю, — Тэхен улыбается. — На самом деле, я соврал, — тихо признается он, когда они снова оказываются лицом к лицу, почти встречаясь лбами. — Просто надо проверить повнимательнее. Ведя одной рукой от плеча к локтю, чтобы соединить ладони, другой Чонгук проходит по его спине, пояснице, и ниже, к ягодицам. Он чувствует, как ткань чуть уплотняется, ненадолго, а значит, Тэхен говорит правду. — Танга? — спрашивает Чонгук, делая небольшой шаг назад, а потом несколько широких вперед. Тон далек от удивленного. — Может быть, — мурлычет Тэхен, позволяя направлять себя, вести и увлекать в очередное вращение. — Хотел бы взглянуть? — Да что я там не видел? — отвечает Чонгук, резко склоняя его и держа на одних руках, отчего Тэхен снова запрокидывает голову, приоткрывая часть шеи под воротником. — Танга? — повторяет Тэхен в его же тоне, и Чонгуку хочется уронить его на пол. Но он поднимает так же резко, как опускал, и Тэхен снова сжимает плечо. — А то ведь могли бы посмотреть вместе после всего этого. — Нет, Тэ-Тэ, на такое я больше не поведусь, — говорит Чонгук с улыбкой. — Не после того, как ты бросил меня в Сингапуре. — Обиделся, что ли, Гук-а? — улыбается Тэхен кокетливо, кружась и возвращаясь в руки. — Ты оставил меня, прикованного к кровати, и забрал ключи, — отрезает Чонгук. — Мог бы хоть накрыть. Ты вообще представляешь, какой травмой это было для горничной? — Значит, обиделся, — смеется Тэхен, описывая полуокружность. — Пфф, — Чонгук усмехается, направляя танец. — Нет. Но ты обещал не бросать, так что это было немного… Неприятно. — Обещал? Когда это? — удивляется Тэхен, когда Чонгук снова прижимает его к себе и их лица ближе, чем были за весь вечер. — После того, как бросил в Лондоне, — коротко отвечает Чонгук. — Я уже не помню, — легко отмахивается Тэхен, кружась. — А ты, оказывается, у нас злопамятный мальчик, Чонгук-а. Чонгук же думает, что злопамятными не рождаются — ими становятся, и Тэхен больше, чем кто-либо другой, ему в этом помог. Но на слова не отвечает. Только снова подхватывает и снова идет прямо медленными, большими шагами. Можно годами не танцевать танго, но стоит услышать музыку и опустить ладонь на талию подходящему партнеру, и все приходит само собой, как со всяким танцем, который когда-то исполнялся с закрытыми глазами. Они больше не говорят, Тэхен снова цепляет на себя выражение безупречной вежливости, такое нормальное для общества, в котором они находятся — богатого, первоклассного, отборного. Он идеально вписывается в окружающее элитарное искусство, как сам сошел с одной из картин. Ничего нового. — И сколько он тебе платит? — Чонгук не сдерживается, в очередной раз сходясь с ним. — Не заморачивайся, тебе не по карману, — ехидничает Тэхен с улыбкой. — Даже в кредит. — Никакой банк его мне не даст с моей кредитоспособностью. Я ведь даже не работаю. — Вот видишь, — смеется Тэхен. — Тебе и переживать не надо. — Впрочем, у меня скоро намечается продажа одной знаменитой картины… — Чонгук резко притягивает его к себе. — Спрос на Магритта так увеличился, знаешь, — почти в губы. — Хмм, — Тэхен делает вид, что раздумывает, пока они ограничиваются шагами. Чонгук ведет, и он прекрасно следит за ногами, невзирая на показательную игру. — Значит, тебе нужно будет очень постараться, чтобы продать ее. Будет так грустно, если что-то не получится, — он печально опускает уголки губ, но глаза за белой маской остаются игривыми. Ох, конечно, он тоже пришел за ней. Мир воров искусства тесен чрезвычайно, мир хороших воров искусства крутится в пределах трех рукопожатий. Хороший вор — тот, который получает проверенную информацию, продает проверенным людям, общается с проверенными ворами. С этой точки зрения их постоянные встречи неизбежны на каждом сколько-нибудь значительном мероприятии: встретишь не того, так другого. Хороший вор — тот, которого никогда не ловили. И то, что Чонгук причисляет себя к таковым — тоже заслуга Тэхена, поскольку именно он научил Чонгука всему, что знал сам. Тэхен научил его, что хороший вор — тот, что может выбраться из любой неожиданной ситуации. Тот, кто может бросить все и сорваться с места. Тот, кто полагается только на себя. Тэхен научил немного в теории и гораздо больше на практике. Так, что Чонгук выучился на твердую «А+». Когда музыка заканчивается и они оба стараются привести в порядок дыхания, несколько людей хлопают, и Чонгук берет кисть Тэхена, и тихонько подносит к губам, чтобы оставить легкий поцелуй. Приходится на фаланги ниже костяшек. — Спасибо за танец, — заключает он, выпрямляясь. Тэхен тянется к нему и целует в щеку, задевая краем маски. — Я отлично провел время, — шепчет он в ухо. — Если что, предложение еще в силе, — и делает несколько медленных шагов назад, подмигивает и разворачивается, возвращаясь ритмичной и уверенной походкой. Вот он — Ким Тэхен, как всегда, оставляет в одиночестве посреди, заставляя смотреть вслед. Безупречно уверенный. Гордый и горделивый. Красивый своей ужасной и жестокой прелестью. Чонгук снова не может глаз отвести, и, он уверен, Тэхен это знает. О, еще как знает. Он возвращается к тем, с кем стоял до того, его хлопают по плечу, он шутит, и все смеются, и все снова на своих местах. Вопросов о загадочном партнере не избежать, но Тэхен отшучивается и уходит от них с той же легкостью, с какой всегда уходит от неприятностей — грациозно и просто. И хотя его знакомые все еще бросают редкие взгляды в сторону Чонгука, сам Тэхен так и не оборачивается. И от этого Чонгуку смешно, потому что он видит игру насквозь: нет в этом никакого равнодушия, только напряженно отстукивает в висок нервное «не смотри, не смотри, не смотри». Ничего от смелости, напротив. А Чонгук… Чонгук все равно собирался уходить. Он болтает с какой-то дамой напоследок — она оказывается доброжелательной работницей галереи, сообщает ей будто невзначай, что устал жутко и что этот вечер собирается заливать крепким алкоголем в баре у знакомого, потому что недавно расстался с подружкой (кто вообще о таком рассказывает? Верно, никто.) и наконец отправляется к выходу, бросая напоследок взгляд на единственно знакомого. Того самого, который прямо сейчас смотрит на него. Через все помещение. Так, будто действительно может попасться настолько легко. Тэхен цепенеет, Чонгук улыбается. И все заканчивается, когда он делает первые шаги к лестнице. Чонгук возвращается в гостиницу, заказывает ужин в номер. Он ест, лежа и пялясь в потолок — ужасно неудобно и вся рубашка в пятнах от «Цезаря». Он вспоминает, как однажды утром в «Мариотте» шеф-повар готовил этот соус у них на глазах. Выдающийся сервис, имидж выдержан. И тем же утром, лениво провалившимся в день, Чонгук сидел напротив Тэхена в просторном ресторане и смотрел, как тот ест. Это всегда интересно — смотреть, как ест любимый человек. А Тэхен смущался с улыбкой, но никогда не просил перестать. Тэхен был хорошим, очень хорошим, но при желании все еще мог бы задушить подушкой. Октябрьское солнце медленно катилось в ноябрь. Они тогда только-только сошлись после того, как Тэхен свалил впервые. И казалось, что теперь-то времени всегда будет достаточно — «навсегда вместе» и прочая моногамная ересь, от которой теперь смешно. Чонгук с хрустом жует листья салата, разглядывая белоснежный потолок. От воспоминаний он плавно переходит к «предложению», которое «еще в силе», и привычно представляет в деталях — они много раз были вместе, но предвкушение всякий раз расцветает в нем с новой силой. Так, будто он и понятия не имеет, что там, под этим слоем одежды. «Предложение» следующее: отдаться, открыться друг другу на одну ночь, а потом закрыться снова, как только исчезнет потребность быть хрупкими, уязвимыми. Да так закрыться, чтобы другого при этом прихлопнуть посильнее — в иной раз Чонгук думает, что так ненавидеть просто нельзя. И кажется, будто со временем люди должны меняться, но нет. Не меняются они. Чонгук все так же любит Тэхена. Тэхен все так же ненавидит их обоих за то, что любит в ответ и ничего с этим не может поделать. Он терпеть не может, когда что-то выходит из-под контроля. А с чувствами это происходит постоянно. Да-да. С настоящими только это и происходит. Тэхен ненавидит и любит, как грубо Чонгук вжимает его плечи в постель, как глубоко он в нем и как жестко, как своей неуемной энергией доводит до помутнения. И, честно, до осознания этого факта Чонгуку казалось, что у Тэхена попросту тяжелая биполярка, вот он и мелькает то там, то тут, голодный и жадный. Тогда он решил, что на больных не обижаются. И когда понял, что Тэхен не болен, отнюдь, привычку менять не стал. Теперь же он так устал, что совсем не воспринимает Тэхена всерьез — такое в конце концов случается, когда твоя первая любовь из года в год пользуется тобой для секса, а ты, вроде, и не против. Чонгук, правда, не против. Но вот в Сингапуре тогда неприятно получилось. Неприятно, очень. Как-то так проходит пара часов, и Чонгук наконец переодевается в рабочее — удобные черные штаны и водолазку. Чуть подумав, он кладет в рюкзак наручники — обыкновенную пару цепочечных браслетов. А вот его вечерний костюм полетит в большую мусорку ближайшего переулка, потому что правило хорошего вора — носить с собой как можно меньше. Он оставляет только необходимое: рюкзак с инструментами, паспортом и сменной одеждой. Джентльмены путешествуют налегке. Кражи со взломом — это не так красиво, как принято показывать в приключенческих боевиках. Вечные друзья Оушена в этом мало смыслят. На самом деле, зрелище не впечатляет, просто какой-то паренек в черном посреди черной ночи копается в замке одного из черных ходов. И делает это так тихо, будто звуков в мире не существует. Никаких супер-способов, никаких лазерных охранных систем. Но вот, тяжелый воздух прорезается щелчком, и дверь поддается — первая и самая главная дверь. Попадая внутрь, Чонгук обнаруживает, что сигнализация уже отключена. А это значит только одно: он идет вторым там, где второй из двух — по совместительству проигравший. Он поднимается по темной лестнице и скорым шагом оказывается на втором этаже, быстро проходит сквозь несколько залов. Это всегда проще в бедных странах. И вот, наконец заветный зал, и в свете больших окон Чонгук видит, как от противоположной стены украдкой движется второй силуэт. Зеркально он чуть ближе, а значит, Тэхен пришел не слишком давно. Но вдруг он юркает за какую-то колонну, а сам Чонгук инстинктивно срывается в сторону диванчика для отдыха, расположенного ближе к центру зала. Тишина по-прежнему гробовая. Он вытягивается на полу и напряженно вслушивается. И в следующее мгновение открываются двери, и в зал уверенной походкой проходит охранник. Он переговаривается по рации, Чонгук со своими разговорными знаниями испанского понимает только, что все спокойно и можно продолжать обход. Он видит отблески фонарика на стенах, а через полминуты слышит, как открывается и закрывается дверь. И тогда он резко поднимается и спешит к картине. И успевает добраться за несколько мгновений до того, как кое-кто врезается в него, не рассчитав в темноте силы. Или попросту врезается специально? — Аай, блин, больно же, — шепчет Тэхен и трет плечо. Чонгук даже в темноте видит его недовольное лицо. — Ты такой жесткий, как камень. — А ты так и не научился ориентироваться в пространстве, — отвечает Чонгук, отворачиваясь к картине. Тэхен тоже успел переодеться, но его запах никуда не пропал. И то нервное напряжение, в которое Чонгук при нем впадает, тоже. — Как научиться, если все пространство занимают каменные глыбы, — он упирает ладони в Чонгука и пытается сдвинуть его с места, но тот упирается и в итоге сам Тэхена сдвигает: — Нужно стараться усерднее. Тогда, может, сможешь победить. На это Тэхен только фыркает и складывает руки на груди. Чонгук снова смотрит на картину. Присутствие Тэхена превращает работу в дурацкую борьбу за первенство. В игру, которую всегда выигрывает Тэхен: всякий раз, встречаясь на заданиях, они в итоге срабатываются и заканчивают где-нибудь на белоснежных простынях в одном из дорогих отелей города. Даже сейчас эта перспектива витает в воздухе, в этом простом, упрямом возбуждении, которое Чонгук силится игнорировать. Простыни — это поле Тэхена. И поэтому Чонгук вечно проигрывает. — На сколько ты их вырубил? — спрашивает Чонгук, не глядя. — Десять минут, — отрезает Тэхен. — Камеры в этом и трех соседних. — Десять минут?! — переспрашивает Чонгук. — Полиция за такое время приезжает трижды. — Расслабься, малыш, — смеется Тэхен. — Это тебе не Голландия, где следят за каждой пылинкой. Вот увидишь, ее раньше утра не хватятся, — Чонгук закатывает глаза на обращение и старается не думать, как от него все поднимается внутри. Тэхен хорош в подготовке, Чонгук в исполнении. Они могли бы стать замечательной командой. В какой-нибудь альтернативной реальности. Они были ей когда-то — совсем недолго, когда Тэхен еще не вырастил себе соперника на всю оставшуюся жизнь — до того, как начались спонтанные встречи в галереях да быстрые, озлобленные ночи в дорогих отелях. И сначала Чонгук хотел возвращения тех дней, но теперь понимает, что это невозможно. Теперь у него есть, чем ответить. Тэхен не отрывает взгляда от часов на запястье, Чонгук работает над рамой. Картина новенькая, так что не надо вырезать — достаточно только пробраться под стекло и вытащить. Это радует, потому что со старыми всегда проблемы — они быстро портятся и наводят больше шумихи. Холсты и краски быстро портятся. С нынешней картиной Чонгук справляется за считанные минуты — годы сноровки делают свое. Тэхен забирает полотно из рук и обводит его взглядом оценщика. В слабом свете окон мало можно разглядеть, но Чонгуку все равно интересно, о чем он думает. Однако времена, когда они обсуждали смыслы, давно позади. — Эх, сейчас так не рисуют, — заключает Тэхен, сворачивая полотно в трубочку. — Интернет убил искусство, — он уже готовится убрать картину к себе, как Чонгук останавливает: — Ты кое-что упускаешь, — говорит он, сжимая чужой локоть. — Ммм? — Тэхен поднимает на него удивленные глаза. — Отдай картину, Тэ, — говорит Чонгук, смотря на него. Даже через свои тонкие перчатки и одежду Тэхена он чувствует чужое тепло. — Я ее достал. — Я отключил сигнализацию, — парирует Тэхен. — Тебя об этом никто не просил, — Чонгук поднимает брови. — И что? Ты как ребенок, — Тэхен опускает картину в черный тубус и вешает его на плечо. — Нужно идти. Отпусти мою руку. Взвесив все «за» и «против», Чонгук все-таки отпускает его. Ни время, ни место не подходят для разборок. То, как долго они знакомы, мешает в работе. — Умница, — смеется Тэхен и, проходя мимо, шлепает его по заднице. Это становится последней каплей. Когда они в считанные секунды покидают здание и остаются наедине с пустым задним двором, Чонгук с силой вдавливает Тэхена в стену одной из слепых зон — он знает их наизусть, ведь изучил чертежи вдоль и поперек, да и сам не раз прогуливался по соседней улице. Тэхен охает, тубус повисает на запястье, потом на кисти и на пальцах, затем падает вовсе. И глядя в эту пару недоумевающих глаз, Чонгук больше, чем когда-либо, хочет осуществить то, что так давно задумал. — И это я здесь «как ребенок»? — интересуется он, обводя взглядом глаза и рот, лоб и нос, снова возвращаясь к глазам. — Конечно, ты, — отвечает Тэхен нахально: — Как всегда. Он совсем не пугается напора, улыбается обыкновенно вызывающе, с этой упрямой самоуверенностью. Чонгук в очередной раз думает, что у них все могло бы получиться, если бы не она. — Не я здесь играю в игры, — выдыхает Чонгук, переводя взгляд на чужие губы. Красивые, полные губы, сложенные в очаровательной, убийственной улыбке. Он хорошо знаком с их мягкостью, даже не нужно напрягать воображение. Ошеломительное желание обвести языком, раздвинуть их, проникнуть внутрь проходит разрядом под кожей, и Чонгук вдыхает неслышно, но глубоко. Где-то вдалеке, в стороне дороги, сигналит машина, на нее никто не обращает внимания. Он склоняет голову набок. — Не только дети играют в игры, — сообщает Тэхен и облизывает верхнюю губу, словно читая мысли. Гораздо медленнее, чем следует. — Взрослые не должны играть, — Чонгук подается вперед, делает шаг, оказывается совсем близко — они касаются бедрами. Горячо и так привычно, что тела отзываются охотнее. Чонгук чувствует, как Тэхен напрягается, но не меняется в лице. И это кажется забавным и до странного милым. — Что, не было математики? Тэхен улыбается шире и запускает вдруг руку в волосы. Его бедра касаются волшебно, иначе не скажешь, и Чонгук сглатывает, сдерживаясь. Он чувствует пальцы на затылке и неожиданно думает, что до секса все всегда так легко и понятно, но после — беспорядок, который редким счастливчикам удается разгрести. — Я же вылетел из универа, забыл? — Тэхен медленно и низко шепчет в ухо, притягивая Чонгука к себе ближе. — Это ты у нас тут… Умный… Чонгук усмехается, ведь они оба знают, что образование не определяет ни ум, ни сообразительность, и каждый в чем-то превосходит другого. Образование вообще ни на что не влияет, Тэхен говорит глупости, чтобы раззадорить. А Чонгук чувствует, как возбуждение проходит по телу теплыми волнами, отдаленно напоминая щекотку — невозможно игнорировать. — Не такой уж и умный, — отмахивается он. Тихо до шепота, потому что они достаточно близко. — Ох, не прибедняйся, — Тэхен закатывает глаза. — Ты же так много знаешь. Не то чтобы мне интересно, это просто факт. — Ладно, в теории, смысл в том, чт… — Чонгук пытается собраться с мыслями, чтобы вкратце объяснить игры, но Тэхен перебивает: — Мне не интересно, Чонгук. — Тебе не интересно практическое приложение теории игр? — не веря, переспрашивает Чонгук, будто Тэхен сморозил невероятную глупость. — Боже, ты не даже представляешь, насколько, — и после этого Тэхен резко подается вперед и впивается в его губы. Ох, вот так, снова. Не теряя больше драгоценного времени одной-единственной ночи. Чонгук отвечает, не задумываясь. И предательски забывается все, и хочется оттаять, как в семнадцать, от одного поцелуя. Тэхен рвется вперед, не держа негласного ритма. — Н… Не торопись, — шепчет Чонгук в губы, приоткрывая глаза. Он сильнее вжимает Тэхена в стену, и тот охает — они чувствуют друг друга через одежду, и в паху туго и жарко тянет. — Не торопись. — Да, я… Давно не целовал тебя, вот и все, — тяжело выдыхает Тэхен, его голос отдается теплом на губах. Он тянется, в немой просьбе раскрывая рот, и Чонгук отвечает — на сей раз не так импульсивно, не так резко, ведь это всегда приятнее — начинать с малого и продвигаться постепенно. А ведь правда. Тэхен так долго его не целовал — почти два года. Они начинают нежно и осторожно, так, что давление почти не чувствуется — только легкие, невесомые прикосновения. И Чонгук первым касается языком, тихонько проводит снизу вверх, будто пробует. Разрешает и обозначает новые границы. А еще опускает руки на талию, чуть задерживает, тянет ниже. И когда он собственнически сжимает ягодицы, Тэхен судорожно вздыхает, и обхватывает руками шею, прижимаясь исступленно. Время исчезает из системы мер: только влажно причмокивают губы, мешаются носы и так головокружительно встречаются языки — мокро, разгоряченно. Место, цель, работа… Кому это вообще было нужно? Чонгук вклинивается бедром между ног, и Тэхен выдает, с улыбкой отрываясь: — Ох, ты так возбужден… Это физиология, да и вообще, что может быть проще, чем возбудиться, но… — Сам не лучше, — поспешно выдыхает Чонгук, норовя вернуться к алеющим губам, но Тэхен не позволяет: — Не лучше, — отдается эхом. Тэхен очень хотел бы, чтобы его взгляд не был таким затуманенным, но это уже неважно. — Я не хочу трахаться с тобой у стены на заднем дворе Дворца изящных искусств, так что… — Врешь. Хочешь, очень даже, — обрывает его Чонгук и снова целует. Ведь сам он не против взять Тэхена прямо здесь. Ужасно неудобно, слишком, даже для них, но Чонгуку нравится представлять. Вот, он разворачивает Тэхена… Или подсаживает и держит, вжимая так, что тот каждый сантиметр холодной стены спиной чувствует? Тэхен вымученно стонет, вынужденно соглашаясь — здравый смысл здесь уже не работает. И тогда отстраняется сам Чонгук: — Но я тебя понял, нам нужно найти что-т… — К тебе или ко мне? — тут же выпаливает Тэхен, не боясь выглядеть нетерпеливым, и Чонгук невольно улыбается: они всегда такие, перебивают друг друга на полуслове, раздражают и злят, выводят. Оба. — К тебе, — отвечает Чонгук сразу же. Он еще помнит хоть что-то, надо же. — Я остановился за городом, — начинает Тэхен, выводя узоры пальцами на его щеке. И Чонгук знает, что это значит: «Я не один, и вам не стоит знакомиться». А вопрос был задан с уверенностью, что Чонгук позовет к себе. — Ехать долго, но, может, так даже удобнее, учитывая наши… Обстоятельства, — он смотрит вниз, где их бедра все еще касаются вплотную, а ширинки штанов жмут болезненно. — Тогда ко мне, — говорит Чонгук и снова целует его. Тэхен довольно улыбается, соглашаясь. А потом они собираются, и Тэхен берет несчастный тубус, и на широкой улице Чонгук ловит такси — даже если отель в центре и ехать не так долго, ни о какой легкой вечерней прогулке не может быть и речи. И когда машина отъезжает, они долго целуются у начала ступенек, и потом Тэхен взбегает по ним, как счастливый ребенок, и тянет руки к Чонгуку. Тот же, глядя на него, вдруг понимает, что все еще влюблен в своего первого парня, что пресловутое счастье находится раз за разом в одной и той же форме, и как бы он ни был зол на Тэхена, злиться на него по-настоящему просто невозможно. Чонгуку нужно серьезно заняться собой, потому что это прекрасное светлое чудо наверху однажды насытится и устанет его препарировать, и тогда он больше не будет интересен. Расслабляться не стоит никогда. Но сложно не расслабляться, когда дверь номера закрывается, и Тэхен вжимает его в противоположную стену нетерпеливо, несдержанно. Чонгук поспешно хватает его за плечи — такие широкие, что хочется цепляться за них и царапать спину всю ночь напролет — и меняет их местами. Потому что сегодня не ему цепляться и царапаться, нет-нет. — Да ты серьезно настроен, — шуточно шепчет Тэхен на эту резкость. — Мой серьезный Чонгук-а… — он улыбается, а Чонгук в ответ на это спешит заткнуть поцелуем. Потому что каждое «мой» от Тэхена — ледяными иглами под кожу, ранит, распарывает в очередной раз, распускает швы нитками. Так, что снова тянет задаваться вопросами «зачем?», «почему я?» и «как мы дошли до этого?». Снова тянет вспоминать, как много раз он пытался порвать замкнутый круг невозможных, несостоятельных отношений с тем, кто никогда не будет честен. Много раз, количество бессчетное. И даже решив навсегда оставить позади, он никогда не может быть уверен. Потому что Тэхен целует так, будто от этого зависят их жизни. Потому что отвечать ему, после стольких лет отвечать, всегда — так же естественно, как дышать. И от того, что Чонгук собирается с ним сделать этой ночью, в пальцах дрожь предвкушения. — Ох, черт, — он вдруг вспоминает и отстраняется, оставляя ладони на чужих боках. — Нужно было в аптеку… У меня нет смазки. — Ох, хорошо, что хотя бы один из нас умеет думать наперед, — Тэхен закатывает глаза. — У меня все в рюкзаке, — с этими словами он тянется к губам Чонгука, опуская ладони с его поясницы в задние карманы. Но тот удивленно открывает глаза: — Серьезно? — А что? — Тэхен улыбается в замешательстве. — Вещи первой необходимости. Ты же знаешь, я люблю спонтанность, — точно, ведь спонтанность всегда должна быть спланирована заранее. — Знаю, — Чонгук старается не улыбаться, думая, как Тэхен, выходя из дома, прохлопывает в карманах наравне с ключами и кошельком десяток презервативов. — Но брать с собой на работу?.. — Нет, так я обычно не делаю, — смеется Тэхен. — Только когда знаю, что там будешь ты. — Оо, вот оно что, — выдыхает Чонгук, стискивая его талию, и Тэхен смеется: — Что? — и улыбается очаровательно. — Ты ведь никогда не откажешься разделить мое одиночество? — на это Чонгук цепляет пальцами его водолазку, вытягивает из штанов, пробирается под нее: — Что, если я откажусь прямо сейчас? Тэхен тянет его на себя, и Чонгук сдавленно вздыхает от того, какие они оба твердые и возбужденные там, внизу, под слоем несносной ткани. — Можешь попытаться, — распаленно выдыхает Тэхен. Их носы касаются. Улыбки сходят одновременно — Чонгук не пытается отказаться, вместо этого резко подается вперед и снова встречает губами и языком горячую влагу чужого рта. Поздно пытаться. Давно уже поздно. Легкие рюкзаки и тубус летят на пол, черные рабочие водолазки стягиваются поочередно — Чонгук резкими движениями избавляется от своей, а затем, когда Тэхен поднимает руки следом, прижимает его запястья к стене, глубоко целует и потом только отрывается, чтобы собрать тонкую синтетическую ткань наверху, у грудной клетки. — Тебе никогда не шла одежда, — шепчет Чонгук, будто объясняя, почему делает то, что делает. — Так сними ее уже, — а потом еще бурчит что-то о том, что одежду к черту, но Чонгук затыкает его губами, так что не слышно. Они оба смеются, когда лоб Тэхена застревает в вороте, и тогда он только откидывает свитер назад, словно средневековая принцесса, но Чонгук все-таки стягивает его вниз, пока Тэхен справляется сперва со своим ремнем, а затем и с ремнем Чонгука. Выходит хаотично, по всем канонам того бардака, который обязательно происходит, стоит им только оказаться наедине — бардака бурного, неуправляемого, эротичного. Очень скоро они оказываются без одежды, обещанных танга в процессе не обнаруживается — только обычные боксеры, но Чонгук даже не комментирует. Они слишком увлечены друг другом, и лишние слова забываются избыточной условностью. И только когда они, сплетаясь и путаясь, доваливаются до кровати, Чонгук все-таки спрашивает, каким-то образом пытаясь совместить это с поцелуями: — Как… Как ты хочешь? — и, по-правде, этот вопрос — единственное, что удерживает от того, чтобы вот так просто опрокинуть Тэхена на кровать. — Ты сверху, — скороговоркой, видимо, в таких же целях. И снова поцелуй. — То есть, сверху меня, понимаешь, так, чтобы… — поцелуй. — Видеть твое лицо, и чувствовать, как ты… — Да, я знаю значение слова «сверху», — Чонгук обрывает на полуслове. И дело не в том, что Чонгук может быть сверху, но в том, что Тэхен сам хочет этого. У них нет ни сильных, ни слабых — только настоящие, со своими желаниями и предпочтениями. Настоящие, живые, которые могут себе позволить роскошь неопределенности. Он толкает Тэхена на кровать, и тот падает, не сопротивляясь, и сразу тянет руки, но Чонгук медлит несколько секунд, чтобы только полюбоваться его праздной красотой. Ведь Тэхен, без сомнений, самый красивый человек, которого Чонгук когда-либо встречал. Он любуется стройными ногами, шевелюрой вольных волос, что разметались по кровати, крепко стоящим членом. Таким, как Тэхен, самим нужно выставляться в музеях. И, думая об этом, Чонгук вдруг осознает, что Тэхен — единственное произведение искусства, которое он так и не смог украсть. Разве что, только крошечную частичку. Самую малую. И от этого могло бы быть больно, конечно. Лет пять назад — даже наверняка. — Эй, ты куда? — слышится возмущенно в спину, когда Чонгук отходит к двери. Не отвечая, он поднимает с пола чужой рюкзак и быстро вытаскивает оттуда смазку и презервативы. В паху болезненно ноет. А бутылочка не такая большая, явно вариант для самолета. Чонгук невольно хмыкает. А потом направляется обратно, кидая попутно объемную пластинку из фольги Тэхену, приподнявшемуся на локтях. Тот инстинктивно ловит за секунду до того, как та бьет по носу. — Забочусь о твоей заднице, придурок, — Чонгук кидает смазку рядом с ним на кровать, ставит колено и подается вниз, прижимая Тэхена. И когда они касаются друг друга, Тэхен выдыхает робко, прежде чем потянуться за новым поцелуем. Ведь поцелуи лишними не бывают. И, в той, другой, хорошей альтернативной реальности, Чонгук бы выделил отдельный выходной только для них — для поцелуев с Тэхеном. — Очень мило, спасибо, — Тэхен улыбается и поглаживает за ухом. — Я ценю, — с такой спокойной нежностью, будто это у одного Чонгука тут до боли стоит. — Я знаю, — отрезает Чонгук и спускается к его шее. Шея у Тэхена волшебно чувствительна, а потому покрывать ее горячими поцелуями приятно вдвойне. Но Чонгук не задерживается и двигается ниже, слыша, как тяжело вздыхает Тэхен, и чувствуя, как его пальцы зарываются в волосы, как тянут. Все это больно и горько, но так и должно быть — только таким быть может. Но лучше об этом не думать. Не сейчас, когда так хорошо и тягуче, когда так хочется его целиком, как впервые. Его всегда хочется — в этом есть что-то парадоксальное. Чонгук ведет ладонью выше, от живота к груди, чуть давит на шею и поднимается к губам. Тэхен раскрывает их, пуская пальцы, и облизывает, тихонько постанывая, и Чонгук останавливается, чтобы отдышаться. И только не дотрагиваться до себя, несмотря ни на что, не дотрагиваться, не сейчас, не так. Он жмурится, а ведь это только пальцы, всего-то. Чонгук вытаскивает их и ведет обратно, вниз. Не так медленно, как делал до этого — на медлительность его больше не хватает. Легко, будто случайно, он касается члена, и Тэхен вздрагивает — он напряжен до предела. И тогда Чонгук ведет вниз по промежности и касается тугого колечка мышц. — Начни с одного, — Тэхен вдруг подает голос, звучит совсем загнанно: — Я давно не… — но Чонгук не узнает, что именно «не», потому что он замолкает — Чонгук начинает с одного, как и было сказано. Сам он поднимается чуть выше, проводит языком по соску и втягивает его — в этот момент пальцы в волосах чуть ощутимо сжимаются. Чонгук аккуратно добавляет еще один, и тогда хватка становится крепче, а Тэхен шумно вдыхает. Он растягивает Тэхена, медленно и осторожно ласкает — так, как надо, если «давно не». И Тэхен прогибается в пояснице, еле слышно всхлипывая, и Чонгук хотел бы взглянуть на его лицо, но вместо этого снова опускается вниз, ведя дорожку невесомых поцелуев. — Подожди, Чонгук, — шепчет Тэхен. — Подожди… И Чонгук поднимает на него глаза, но не перестает целовать тазовую косточку. Он глядит на Тэхена затаившимся зверем, и тому от этого не становится легче. — Подожди, мне нужно тебе кое-что сказать, — говорит Тэхен, будто это должно казаться весомым аргументом. — Весь во внимании, — сообщает Чонгук и прикусывает кожу, чтобы оставить засос. — Кажется, я, — говорит Тэхен, и тогда Чонгук снова поднимает глаза, и останавливается, но не отнимает губ. — По-моему, я хочу быть с тобой, — Чонгук хмурит брови, но замирает во внимании. И Тэхен объясняет: — Да, я знаю, это все длится почти десять лет, но, — Чонгук считает и понимает, что даже не задумывался над цифрами. — Кажется, я наконец готов. «Кажется», «по-моему», «может быть», а еще это вечное «я», «я хочу, я готов, я решил» — Чонгук силится не улыбнуться, и у него получается. Они давно уже перешли Рубикон. И то, что им комфортно, безопасно и попросту хорошо вместе, совсем не гарантирует, что они смогут терпеть друг друга постоянно. Не смогут, проверено. Постоянство требует искренности. Они на нее больше не способны. Они друг для друга, словно гавани для кораблей. Но каждому кораблю в конечном итоге нужны и моря, и океаны, и смены фарватеров. Чонгук улыбается. Работа, Магритт, картина в тубусе на полу. Они оба знают, что это гораздо важнее любых слов. На слова вообще ведутся только новички. — Очень мило, спасибо, — передразнивает он Тэхена и смеется, когда тот улыбается в ответ. — Ну, что ты на это скажешь, а? — Тэхен еще не нервничает, но близок, и это заметно. Чонгук подхватывает под бедра, разводя ноги в стороны, и теплой тяжестью опускается на него — эта близость между ними электрическим напряжением, не устоять. Они оба любят прелюдии, но сейчас становится не до того. — Отличная идея, — говорит он и коротко клюет губы. — Очень своевременно, — и снова. — Десяти лет не прошло, — теперь главное — палку не перегнуть. — Эй, — Тэхен делает вид, что обижается. — Я знаю, это заняло время, но подумай о моих чувствах, — от этих слов Чонгуку становится не по себе, а потом очень хочется рассмеяться. Слишком долго он только о них и думал. — Я думаю о них, — Чонгук улыбается и подается вперед бедрами, так, что Тэхену должно стать понятнее. Тот коротко вздыхает, чувствуя, как они касаются друг друга. — Ох, я вижу, — выдыхает он надсадно. — Да? — переспрашивает Чонгук, но и его подводит голос: выходит сдавленно. Все его тело напряжено как никогда, он еле сдерживается. — Да, — кивает Тэхен и прикусывает нижнюю губу. — Очень наглядно, очень… — Может быть нагляднее, — говорит Чонгук и выпрямляется, чтобы потянуться к презервативу и передать его Тэхену. У того глаза подернуты дымкой, он рассеянно принимает, и Чонгук говорит: — Надень его. И тогда Тэхен неспешно разрывает упаковку, опускает руки, касается его члена — невесомыми пальцами вниз, к основанию, а потом обратно, к чувствительной головке — и только потом раскатывает по всей длине. И все это, не разрывая зрительного контакта — вовсе не глядя на то, что вообще делает. Навык, конечно. — Умница, — шепчет Чонгук, возвращая его же слово из галереи, и звонко шлепает по заднице. Тэхен откидывается на постель. Слишком красив. Как всегда. От жара ведет голову, но Чонгук пытается сдерживаться. Он входит медленно, стараясь не отводить взгляда от лица Тэхена. Безнадежно. Но это что-то да значит. — Оо, — низко, очарованно выдыхает Тэхен, глядя в глаза снизу вверх, когда он упирается. Эластичные стенки привыкают — растяжки никогда не бывает достаточно. Он такой тугой, что Чонгук замирает и жмурится. — Ты такой узкий, хен… — он силится улыбнуться, но не выходит. Губы подрагивают, и он дышит глубоко. Да только от того, как бедра Тэхена касаются его собственных, хочется кончить, а тут еще эта горячая узость. — Неужели он так плохо тебя трахает? — Он не… — выдыхает Тэхен, жмурясь. — Мы не трахаемся, — Чонгук замирает в непонимании, и Тэхен продолжает: — Я вроде… Вроде дополнения. Необходимо по статусу, ну, знаешь, роскошные мальчики для б… — Расслабься, — перебивает Чонгук на полуслове. Тэхен будто назло сжимается, мешая ему. Да и Чонгук не особо не хочет знать, зачем богатые старики снимают молодых мальчиков. Даже если это не связано с сексом: — Пожалуйста, — шепчет, касаясь кожи губами. — Пожалуйста, Тэ… Тэхен обвивает руками шею и прогибается весь, приподнимая бедра для лучшего проникновения. Чонгук давится воздухом. — Я не спал ни с кем с нашего последнего раза, — шепчет он, и Чонгук закрывает глаза: мало верится, но вполне может быть правдой. Два года без секса? Звучит страшно. И странно возбуждает. Он хотел бы дождаться, когда Тэхен сам скажет, что готов, но никакой выдержки теперь не хватает. — К… Как ты? — сбивчиво спрашивает он и целует шею, опасаясь отчаянных ноток в голосе. Ноток приобретенных. От любимого запаха голова кругом. Хочется только забыться в этом теплом, отзывчивом теле. — Хорошо, — отвечает Тэхен, опуская ладони на спину, явно забыв уже о прежних разговорах. — Я готов. Теперь можешь. Прикусывая губу, Чонгук приподнимается на руках и снова смотрит на Тэхена. Он подается назад, а потом входит снова, до конца. Матрас прогибается. Во взгляде Тэхена негласной просьбой желание. Оно окатывает Чонгука горячей волной, и тогда он снова подается назад, и вперед, и назад, и снова… Хлюпает смазка. Двигаясь быстрее и короче, Чонгук начинает вбиваться, постанывая от того, как тянется к нему Тэхен, как в ритм подмахивает бедрами. Тот вдруг снова окольцовывает шею руками, тянет на себя, целует. Очень мокро, беспорядочно, слюна всюду. От этой горячей близости, такой родной, Чонгук не сдерживает улыбку. И Тэхен тоже пытается улыбнуться в поцелуе, но не выходит — он только охает почти восторженно, когда Чонгук вжимается бедрами, глубже пробираясь языком в горячий рот. Миссионерская поза — самая скучная, но они так срабатываются, что Тэхен стонет и поскуливает, изо всех сил прижимая Чонгука к себе. Слишком сильно. — Тэ, я… — бормочет Чонгук куда-то между щекой и подбородком, пытаясь отдалиться: — Я сейчас задохнусь… — Да, я тоже, — надрывно сообщает Тэхен, еще крепче сжимая. Снаружи и внутри. Ох. — Так хорошо, Чонгук… — Да, но… На самом деле, — еле выговаривает Чонгук. — Ты меня душишь. — Ой, извини, — Тэхен поспешно ослабляет объятия и запрокидывает голову назад, открывая шею. Чонгук хочет сказать, что бывает, что не страшно, что-то в таком роде, простой ответ, но Тэхен снова сжимает его внутри, и от этого слова застревают в горле. Он припадает губами к шее и, не замедляясь, целует несдержанно, не прикусывая, но всасывая. Тэхен стонет протяжно, протискивает руку меж потных тел, и Чонгук чувствует, как нетерпеливо он касается своего члена, как проводит снизу вверх без нежностей, как начинает надрачивать с грубой силой. Брови напряженно сведены к переносице, через стиснутые зубы пробивается отрывистый всхлип, и еще один. — Подожди, Тэ, — Чонгук двигается медленнее, но не останавливается — плавно и медленно, а потом совсем замедляется, чтобы поднять ногу Тэхена. Тот понимает сразу же и вытягивает ее, проводя ступней по груди. Они оба улыбаются, и Чонгук целует выше щиколотки, в голень, бессчетный раз поражаясь, как человек может быть таким красивым. — Эй, — Тэхен смеется и легонько пинает его свободной пяткой. — Ты там отдохнуть решил? — но Чонгук знает, что все это от смущения. Причем такого, что на щеках проступает румянцем. Ведь Тэхен может оставлять его бесчисленное количество раз, но всегда будет возвращаться именно к тому, как себя чувствует рядом, как чувствует себя из-за Чонгука. К тому, что вообще может еще что-то чувствовать. — С тобой отдохнешь, — бросает Чонгук, размашисто, с силой двигаясь вперед. От этого Тэхен глухо стонет и закрывает глаза — его пальцы сминают простынь, будто в потребности зацепиться за что-нибудь. Чонгук и сам бы не прочь зацепиться. Он закидывает на плечо вторую ногу, подминает Тэхена под себя и складывает его вдвое, чтобы поцеловать — так близко, глубоко, с каким-то пылким остервенением. Тэхен стонет резко, и еще: — Да, да, Чонгук, Чонгук-а, — он закрывает глаза свободной ладонью и сдавленно хнычет, отрывисто повторяя, как же, мать вашу, хорошо, и как правильно — так, как надо, именно так, Гук-а, именно так. — Да… И Чонгука от этого распаляет сильнее — он чувствует потную влагу под глазами и на спине, и в голове блаженно пусто, и есть только это чудесное движение, от которого икры уже начинает сводить предоргазменной судорогой. И тогда Тэхен утягивает его за собой вниз и целует — они не попадают, мажут мимо, сталкиваясь носами от этих беспорядочных толчков. — Я… Я сейчас… — отрывисто, не заканчивая, измученным шепотом, прямо в губы. Но Чонгук и так понимает, потому что сам на грани и слабо отслеживает происходящее — остается только ритм шлепков, отчаянные вздохи, исступленная страсть поцелуев. И нет больше ни прошлого, ни будущего — только этот, настоящий момент, и эта близость, в которой хочется потеряться, забыться окончательно. Первопричинная, первостепенная близость — без нее ни в чем бы не было смысла. И вдруг острый спазм в паху, что сменяется головокружением, и на долю секунды кажется, что ничего и не существует больше — даже самого Чонгука. Ох, черт. Он кончает. Без звездочек перед глазами и прочих глупостей — так, будто с разбега в воду после афинского марафона. И это так хорошо, что хочется остановить время — задержаться в мгновении хотя бы на секунду. Чонгук выходит, кладет ноги Тэхена и опускается на него, сперва видит, а затем и чувствует брызги спермы на животе и груди. Чонгук утыкается носом в шею Тэхена, ощущая, как тяжело и глубоко он дышит, как быстро стучит сердце. — Почти одновременно, с ума сойти, — лепечет Тэхен, и Чонгук в непонимании поворачивает к нему голову: — Ммм? — Одновременно кончили, говорю, — повторяет Тэхен отчетливее. — Класс. — «Класс?» — переспрашивает Чонгук с усмешкой. — Ты в каком году живешь? — А что не так? — искренне недоумевает Тэхен. — Оно такое… Классное, — последнее слово он тянет так, чтобы Чонгук расслышал и прочувствовал. Чонгук обессилено выдыхает и закрывает глаза. — Слезь с меня, ты тяжелый, — ноет Тэхен, шуточно упираясь в его плечи ладонями. — Странно, три минуты назад тебя это не волновало, — бормочет Чонгук. Ему совсем не хочется двигаться, да и Тэхен такой теплый, хоть и мокрый, что хочется только накрыть их обоих одеялом и ни о чем больше не думать. Секс — штука изматывающая. — Я был занят, — отвечает Тэхен. — Чем это? — интересуется Чонгук с усмешкой. — Имя твое выстанывал, — буднично. — Ах, точно, что-то припоминаю, — Чонгук приподнимается, а потом ложится рядом. Постепенно в голове все выстраивается по местам и он вспоминает, что засыпать сейчас никак нельзя. Даже в душ нельзя. И вообще, нельзя оставлять Тэхена наедине с картиной — исчезнет, что Чонгук глазом не успеет моргнуть. Он снимает презерватив, завязывает и поднимается, чтобы отнести в мусорку в ванной. И когда он возвращается, Тэхен смотрит на него, перевернувшись набок. Прекрасный в своей наготе, все еще в брызгах, но это не выглядит плохо, отнюдь — так уместно и так подходит, что Чонгук замирает в дверном проеме, опирается плечом и скрещивает руки на груди, любуясь. А потом понимает, что и Тэхен любуется им. Потом Чонгуку вдруг кажется, что они оба очень глупые и очень, очень упрямые. И от этого — только от этого — все проблемы. — Я все еще нравлюсь тебе? — спрашивает Тэхен. Его голова лежит на вытянутой руке, и Чонгук думает, что та скоро затечет от неудобной позы. — Да, — честно отвечает он. Тэхен сверлит внимательным взглядом, отыскивает подвох. Ищет мотивы, пытается понять. А после уверяет себя, что вечная паранойя несостоятельна, что никто не хочет причинить ему зла. И понятно, почему уверяет — Чонгук никогда не обманывал, всегда был на его стороне. Всегда. Вплоть до этого дня. Чонгук знает, что сегодня Тэхен готов поверить. Но это ничего не меняет. — Ты мне тоже, — подвоха не обнаруживается. «Люблю» они не произносят давно, но вроде как имеют в виду постоянно. Чонгук улыбается одними уголками губ. А Тэхен свешивает ноги и садится, а потом поднимается и, проходя мимо, задерживается, чтобы поцеловать его в щечку. Ни слова больше не говоря, он проходит в ванную, и через несколько секунд Чонгук слышит, как в душе шумит вода. Все это до того напоминает их прошлые встречи, что становится не смешно — только на сей раз это совсем не колышет. Впервые Чонгук не уверяет себя, но действительно ничего не чувствует — оргазменная нега постепенно расходится, это становится понятно. Чонгук знает, что настроение Тэхена изменится если не через день, то через два, и он снова окажется на обочине — сценарий всегда одинаковый, отличается только длительность актов. Иногда завязка затянута до неприличия и нет никакого развития, а порой отсутствует кульминация (это в тех случаях, когда Тэхен даже не произносит это избитое «передумал», а просто быстренько вычеркивает себя из всех списков). Он снова ощущает, насколько устал от этого всего. И как бы ни любил он Тэхена, себя Чонгук все же любит сильнее. После того случая в Сингапуре все как перед глазами встало — весь калейдоскоп городов, в которых они встречались и расставались так, будто это ничего не значит. Чонгук кусает губу, снимает тонкий слой, чувствует привкус крови во рту. Оказалось, значит. Но не для Тэхена. Он отыскивает телефон, вызывает такси, а потом находит на полу штаны и надевает их, перекладывает все необходимое из рюкзака в карманы. Чонгук так напряжен, что даже плечи устают. Но тут он слышит, как в душе Тэхен напевает что-то, и от улыбки удержаться просто невозможно. Петь в душе, с ума сойти. Он тихонько подкрадывается ближе к двери, которую так никто и не закрыл, и вслушивается. «the passenger», тот момент с бесконечным «ла-ла-ла-ла»; Чонгук снова опирается на дверной косяк, и улыбается счастливо, как дурак — Тэхен, стоит, выпрямившись. Промывает волосы. Вечно он их моет, будто там грива до пояса. И когда он выключает воду, убирает волосы назад и выходит, бубня тест очередного куплета, Чонгук на полном серьезе заставляет себя не разглядывать и не думать — кто знает, к чему это может привести. Смс сообщает, что внизу ждет такси. Чонгук присаживается на край кровати и смотрит на Тэхена — тот сидит на кровати в белом отельном халате, прислонившись к спинке. Они так ничего и не решили — вместе, по крайней мере. Но это неважно. Они снова влюблены одним днем. И что-то подсказывает Чонгуку, что всегда будут, чтобы сегодня ни случилось. Сегодня или когда еще. У этой игры нет ни начала, ни конца. — Ты помнишь наше последнее танго? — тихо спрашивает Тэхен, глядя в глаза и убирая прядь волос Чонгука за ухо. — Октябрь, Ла Плата, а после ты лишаешь меня девственности на скрипучем диване дешевого мотеля, — отвечает Чонгук, не отводя глаз. Они легко улыбаются друг другу и воспоминаниям, наводнившим пространство. — А на следующее утро мы ноем весь перелет до Каракаса, потому что спать той ночью невозможно, — говорит Тэхен. — А потом я говорю, что люблю тебя, — припоминает Чонгук, и Тэхен отвечает: — И все портишь. — И все порчу, — соглашается Чонгук. — А ты через три дня шлешь открытку из Сантьяго и говоришь, что тебе очень жаль. Они не сводят друг с друга глаз, не зная, как продолжить, и тогда Тэхен подается вперед, и Чонгук покорно тянется вниз, позволяя увлечь себя в медленный, томный поцелуй. Не торопясь углублять, Чонгук сосредоточенно посвящается губам, и Тэхен тихо стонет от наслаждения, обвивая шею руками. Будто снова танцуя, Чонгук медленно ведет пальцами левой по чужому плечу, касается локтя и, ведя дальше, сжимает запястье. Тэхен тихо охает, когда Чонгук прижимает сперва правое, а затем левое запястье к спинке кровати над головой, как тогда, в начале. А потом хихикает и улыбается в чужие губы, не отрываясь, когда Чонгук начинает продвигаться глубже. Тэхен хочет второго раунда, ведь обычно они не ограничиваются одним. Конечно, хочет. Вот только у Чонгука другие планы. Он осторожно освобождает правую руку и ведет вниз, оглаживая чужие шею и плечи, грудь и торс, и Тэхен стонет, снова плавясь не от прославленной мексиканской жары. Вроде такой умный, но все еще наивный порой по-детски. — Закрой глаза, — мурлычет Чонгук в алые губы, и Тэхен подчиняется с довольной улыбкой: — Мммм, — тянет он с удовольствием, опустив веки. — Ты помнишь, как я люблю сюрпризы, Гук-а… — Помню, Тэ. Конечно, — и целует его, не закрывая глаз — проверяя, как цепочка заходит за железный прут. А Тэхен молодец, конечно. Сам же задерживает запястья наверху, как героиня второсортной мелодрамы с шаблонной постельной сценой и сопливым хэппи-эндом. Чонгук улыбается сам себе и ловко делает то, что планировал сделать с тех пор, как они виделись в последний раз — только быстрые, звонкие щелчки наручников вырывают Тэхена из беспамятного состояния, и он глядит на Чонгука удивленно и как будто не веря, что тот действительно приковал его к спинке кровати. — Что ты делаешь? — осторожно, вкрадчиво интересуется он. Они больше не целуются и не смеются. Нет, только не теперь. Теперь все наконец становится на свои места, возвращается к тому, чем было в самом начале, в галерее. К тому, чем они и являются. Блаженная дремота сброшена, как сбрасывается балласт, чтобы подняться на поверхность. — На что это похоже? — с усмешкой интересуется Чонгук, поднимаясь. — Долг возвращаю. — Чонгук-а, не надо, — Тэхен тянется к нему, но Чонгук отступает, чтобы тот не достал ногами — они у него крепкие и натренированные для мощных ударов, это давно известно. — Ты же не мог это сделать… Чонгук надевает водолазку, а потом заправляет ее в штаны, глядя сверху вниз. На губах у него расползается улыбка, и он понимает, почему Тэхен так радовался этой своей затее в тот раз. — Не делай другим того, чего не желаешь себе, хен, — назидательно сообщает Чонгук, поправляя воротник. — Ты не читал Конфуция? — Кто это вообще читает, умник? — зло выплевывает Тэхен, явно переходя со стадии отрицания на гнев. — Отцепи меня, Чонгук, это уже не смешно. — Да? А по-моему, довольно забавно, — говорит Чонгук, проходя в ванную, забирая маленькое полотенце, на котором стоит корзиночка с ароматическими отдушками, и возвращаясь в комнату. Тэхен наблюдает за ним так, будто вот-вот начнет метать молнии глазами. А Чонгук тем временем берет с пола ремень Тэхена, не такой широкий, как его собственный. — Чон Чонгук, — размеренным тоном явного ультиматума звучит у него за спиной, от чего Чонгук тихонько улыбается сам себе. — Если ты меня не отцепишь, я закричу так, что сюда сбежится весь отель. Наверное, следует сказать Тэхену «спасибо», ведь до него он и представить не мог, что это может быть настолько интересно. Вряд ли Чонгук дошел бы до чего-то подобного самостоятельно. Но как там это называется? «Око за око, зуб за зуб». Библия. — Об этом я и хотел поговорить, — отвечает Чонгук, поднимаясь и поворачиваясь. Он направляется к кровати и снова смотрит на Тэхена — видок у того грозный и почти устрашающий. Чонгук борется с желанием сфотографировать его такого и годами потом вспоминать, пока он снова не возникнет где-то на периферии. — Знаешь, я так быстро освободился тогда только потому, что ты не додумался заткнуть мне рот, — сообщает Чонгук, словно ноу-хау. — Я тебя пожалел, — озлобленно говорит Тэхен, снова пытаясь достать ногами. — Или просто не додумался, — Чонгук пожимает плечами и перекидывает ногу, садясь на чужие бедра, чтобы Тэхен не дергался. — Как бы то ни было, мне было неприятно, — он медленно кивает головой для убедительности. — Даже обидно немного. Так что я не буду жалеть тебя, Тэ-Тэ, — он пожимает плечами, опускает небольшое полотенчико на чужой живот и складывает в несколько раз, отчего оно становится похоже на один из тех валиков для мытья рук, которые приносят мокрыми и горячими перед трапезой в японских ресторанах. — Ты же не станешь затыкать мне рот чертовым полотенцем? Ты… — он не успевает договорить, потому что… Да, именно это Чонгук и делает — затыкает ему рот чертовым полотенцем. Аккуратно свернутое, оно чуть больше кляпа-трензеля, который — Чонгук, к счастью или к сожалению, знает и это — у Тэхена любимый. Тэхен крутит головой, мычит, да и сам крутится, пытаясь отделаться от Чонгука и от его рук, но все безуспешно — в конце концов Чонгук затягивает ремень на затылке, как следует крепя полотенце. Он заботливо поправляет его, убеждаясь, что нос открыт для дыхания. Закончив, он разглядывает свое творение, будто увлеченный инженер перед сдачей проекта. Встречаясь взглядом с Тэхеном, он замечает в чужих глазах слезы. Но сам Тэхен сидит тихо, не издавая ни звука, и это даже удивляет. Да, затыкать вот так рот — ниже пояса, но если он начнет орать на весь этаж в два часа ночи, проблемы могут возникнуть не только с ним, но и с украденной картиной. Чонгук оставляет ключ от наручников на комоде, вешает на плечо рюкзак, берет тубус с товаром и кроссовки и прежде, чем скрыться за дверью, бросает, не глядя: — Увидимся, хен. Он больше не поведется ни на нежные взгляды, ни на милые разговорчики, ни на слезы — никогда больше. Никакого «быть с тобой». Чонгук не знает, друзья они, враги, любовники или конкуренты, но знает точно, что никогда не поступится ни работой, ни принципами ради другого. И когда он спускается на первый этаж к стойке ресепшн, и когда он подходит, и когда сообщает работнику ночной смены, что уезжает раньше, он уверен в этом, как никогда прежде. — И еще, — он добавляет, опуская купюру на деревянную поверхность и подвигая ее парню. — Букет алых роз. Через полчаса в мой номер. — И сколько же… — уточняет консьерж, разглядывая бумажку и не веря своим глазам от ее номинала. — Пятьдесят одну, — говорит Чонгук. — Но здесь выходит больше, гораздо… — Остальное на чаевые, — Чонгук улыбается и, кивая на робкое «спасибо», разворачивается и отправляется на выход — его давно уже ждет такси. Глядя на ночной город по дороге аэропорт, он думает, что Мехико, возможно, не такой уж и плохой город, как сперва казалось. И, сидя у иллюминатора в самолете, он думает, что был несправедлив. Ночью город даже красив, как красив всякий мегаполис в конце длинного дня — сверкает миллиардами фонарей и красок, будто убеждая, что в этом новом постиндустриальном мире каждому найдется свое место и свой огонек в окне. Возможно, Чонгук приедет сюда как-нибудь — этого нельзя знать наперед. Но сейчас он видит, как огни постепенно отдаляются, как город остается позади со всеми своими невзгодами, как впереди остается только черное небо долгого перелета. И тогда он откидывается в мягкое кресло бизнес-класса и закрывает глаза, покрепче сжимая тубус с драгоценным трофеем. Тэхен тоже остается там, внизу, но Чонгук об этом не думает. Это его больше не касается — не в ближайшие пару лет. Теперь Чонгук думает о другом: о возвращении домой. О предстоящей сделке. А еще о том, что в следующий раз обязательно отправится куда-нибудь на север.