Безвозмездность

      «А что испытываю я?» — задался вопросом Кенши, когда ему удалось примириться с тем, как он узнал о чувствах Куай Ляна.       Сон к нему не шёл. Снова. И прохладный ночной воздух, проникающий в дом сквозь щели, нисколько не способствовал засыпанию. Напротив, заряжал такой ненужной сейчас бодростью. Вот мысли Кенши, вдоволь накружившись над откровением дня, и вылились в этот вопрос, ранее не особо его интересующий.       Ведь ранее всё ему казалось куда проще.       До своего поражения Кенши был лёгким на подъём. Эйфория от влюблённости — такой же ненадёжной, как и окружающий мир — насыщала его жизнь красками. Порой даже более яркими, чем те, которые привносили уличные бои. Он только следовал своей прихоти, одаривая вниманием то одну, то другую девушку. Если же к нему проявляли ответный интерес, чувства между ними разгорались, подобно пожару. Но и прогорали они быстро. Их заменяли новые — к другой девушке. Это был непрерывный цикл, полный ощущений сладостного напряжения, чувственного наслаждения и постепенного угасания интереса. И Кенши устраивало такое положение вещей. Более того, ему казалось, что в его жизни нет места устойчивым чувствам. Они принадлежали людям, пустившим корни, — он же избрал судьбу путника.       Пока не провалился на самое дно. Не лишился всего, что для него имело значение. Не оказался вынужден искать свои цель и смысл заново…       Сейчас Кенши считал, что это произошло к лучшему. Потеряв глаза, он обрёл новую версию себя — глубоко чувствующую, вдумчивую и опирающуюся не на внешние достижения, но на веру в свою способность преодолеть любые трудности. Возвращаться мыслями к прошлому ему в какой-то мере стало совестно. Всё-таки его влюбчивость не всегда оставляла девушкам одни только приятные воспоминания. Порой она приносила боль и проблемы.       «Раньше мне казалось, что я любил каждую, пусть и недолго, — признавался перед собой Кенши. — На деле же меня охватывало обыкновенное влечение. Я столько ссор и порицаний расплодил… Остаётся только надеяться, что те девушки вопреки всему счастливы».       Имена и лица не отложились у него в памяти — за это ему было совестно вдвойне. Если бы он помнил каждую девушку, то мог бы осведомиться, как у той или иной сложилась жизнь. А при необходимости — и оказать помощь. Сколоченное на уличных боях состояние до сих пор хранилось у доброй хозяйки, выделившей для Кенши комнату. Оно, конечно, не могло залечить боль, но было способно сделать жизнь проще. Другого же способа уменьшить последствия потакания своей прихоти всё равно не существовало. Ни одну из девушек Кенши так и не полюбил, а значит, решив взять в жёны ту, что оказалась из-за него в худшем положении, он принёс бы только больше боли. И ей, и себе.       «Куай тоже испытывает влечение, но способен его не навязывать», — корил себя Кенши. Понимание этого усиливало голос его совести уже в три раза.       Но ещё позволяло представить все грани чувств Куай Ляна. Почти что ощутить жадность до обладания, сплетённую с уважением к личной свободе, неистовость собственных порывов — с вниманием к удовольствию другого, желание присвоить себе — с искренним беспокойством за жизнь. Сам Кенши считал эти чувства любовью. Болезненной, но всё-таки настоящей. И ему хотелось испытывать нечто похожее в ответ. Да только всё было даже того сложнее.       «Меня не охватывает такое же, как раньше, влечение, — точно знал он. — Тогда что же вызывает во мне желание ответить взаимностью? И почему я испытываю боль, думая, что Куай так никогда и не признается в чувствах?» — рождались всё новые вопросы у него.       Чужое сплеталось с собственным. Способность Кенши оказалась бесчестной по отношению к ним обоим. Отделять её влияние от испытываемых в действительности чувств было непросто. Тем более, когда усталость всё же соизволила заявить свои права. Сон укутывал собой Кенши, словно тёплое одеяло, заставляя его отложить размышления на потом. И он тому сдался.       Утро прошло в молчании. Давящем на плечи, затрудняющем дыхание, натягивающем тело, словно струну. О причинах угнетённого состояния Куай Ляна Кенши мог только догадываться — тот сохранял бесстрастный вид и усилием воли заставлял каждое своё движение выглядеть естественным. На разговор не стоило и надеяться. Понимая это, Кенши тоже попробовал расслабиться. Не вышло. Тогда, еле проглотив завтрак, он спросил о запланированных на сегодня тренировках. Если напряжение было невозможно разрешить, ему оставалось только от того как можно дальше отстраниться. И смириться с собственным за это стыдом.       — Сосредоточься на том, что хуже получается. Если будет время — ещё потренируешься с Сенто.       Кивнув, Кенши поднялся с места. Возможно, слишком поспешно. Колено его столкнулось с ножкой стола, а он даже не замедлился, чтобы высыпавшиеся в мозг искры боли погасли. Настолько напряжение казалось ему невыносимым.       Лишь посреди колосьев кукурузы у него получилось расслабиться.       «Если я ощущаю всё так остро, то боюсь представить, каково Куаю. Это невозможно выдерживать. Мне не хочется, чтобы он страдал».       Так Кенши сделал первый шаг к осознания своих чувств. Ведущую к ним тонкую нить, которая ночью постоянно ускользала, теперь удалось поймать будто само собой. Ему не потребовалось для этого прикладывать усилия. И он решил продолжить в том же духе. Без напора, холодно. Только позволяя тонкой нити вести его.       Выпущенная из клетки курица блуждала между колосьев кукурузы. Иногда она останавливалась, чтобы проверить лежачие на земле камни, с зерно размером. Ударяла по тем клювом, а поняв, что это несъедобно, обижалась и, нахохлившись, шла дальше. Кенши же ощущал каждое её движение. Но не спешил. Он следовал за ней, пригибаясь к земле как кот. И ждал. Нет, растягивал свою охоту. Потому что для него было важнее разобраться в своих чувства к Куай Ляну. Пока такая возможность не растворилась в знойном воздухе.       «Я желаю, чтобы у него всё сложилось хорошо, — продвигался Кенши. Шелест колосьев кукурузы перебивал звук его лёгких шагов. — Чтобы он примирился с собой, перестал нести груз вины. И мне бы хотелось ему в этом как-то помочь. Сделать что-то, чтобы исцелить его раны от бича судьбы, — курица замерла. Он тоже. — И если бы у меня это получилось, я был бы рад!» — пришло к нему осознание.       Все чувства Кенши к Куай Ляну основывались на его желании для того счастья. И они являлись чем-то большим, чем обычная благодарность. Если бы он хотел только отплатить за всё, то итогом стало бы облегчение, удовлетворение в связи с исполненным долгом. Никак не собственное счастье, выходящее даже за рамки способности ощущать то, что испытывают другие.       «Мне хочется, чтобы Куай наконец стал счастливым. Тогда я буду рад, что бы он ни выбрал», — понял Кенши.       Тогда он прыгнул. Курица, пусть и замерла, присматриваясь и прислушиваясь к окружению, не смогла вовремя уйти в сторону и оказалась в его объятиях. На этот раз у неё не было шансов вырваться. Смирившись, она перестала трепыхаться.       «Мне нужно первым заговорить. Объяснить, что я готов принять его чувства».       Преисполнившись решимости, Кенши поднял вверх курицу, будто подругу, его понимающую. Впрочем вряд ли она могла представить, какие чувства он испытывал. В жизни её интересовала одна только еда. Но для него было важно лишь то, что благодаря ней, ему удалось привести свои мысли в порядок. Остальное Кенши считал сейчас второстепенным.       — Победа за мной! — озвучил он. Но тут же спохватился и быстро уточнил: — Я поймал птицу! — тогда же и осознал — ему удалось справиться со всеми тренировками.       «На этом же всё не закончится?» — охватило его беспокойство.       Уходить Кенши не хотел. Не теперь, когда твёрдо решил донести до Куай Ляна свою готовность принять чувства того. Не теперь, когда узнал, что он сам испытывает. Не теперь… Ему казалось, что проблем между ними не возникнет. Но думал ли Куай Лян так же? В этом Кенши сомневался. Он кричать был готов, что примет любое проявление чувств — всё-таки его тело легко отзывалось на прикосновения, а возбуждение могло стать ему заменой влечения, — но молчал. Не находил верных слов.       — Отлично. Теперь ощипывай её.       Голос Куай Ляна донёсся сверху. Кенши понадобилось мгновение, чтобы сообразить — крыша. И ещё одно, чтобы уловить смысл сказанного. Тут уж все его мысли переключились на курицу, совершенно не подозревающую о своей судьбе. Он развернул её к себе, будто был способен заглянуть в эти маленькие, не отягощённые мыслями чёрные глаза, и понял, что не сможет выполнить требование Куай Ляна. Хотя бы из благодарности к курице за сегодняшнее открытие.       — Нет, только не Симону! — уверенно ответил Кенши. Курицу он вернул на землю, надеясь, что она додумается уйти. Были или нет в её голове хоть какие-то мысли в этот момент, но так и случилось.       — Ну… — раздалось уже слишком близко. Как только Куай Лян сумел спуститься так быстро и бесшумно? — Лови её снова, если планируешь ужинать.       Понял Кенши куда больше, чем услышал. Его способность позволила ему ощутить смесь облегчения и отчаяния, от которой горло сдавливал спазм. Он почти забыл, как дышать. Куай Лян же впервые за всё время, что им довелось прожить вместе, обмяк. Плечи того совсем поникли, будто больше ничто их не могло поддерживать. Будто сам смысл этого вдруг исчез. И Кенши пришлось приложить усилия, чтобы не согнуться следом. Чтобы не выдать себя. Ему было ясно, что другой возможности поговорить не появится.       «Сейчас или никогда!» — собрался с духом он.       Только у него так и не получилось начать разговор. Воздух принёс откуда-то издалека запах дыма — момент оказался упущен. И без слов Куай Ляна Кенши ощущал, что случилось неладное. А ещё, что он не останется в стороне. Только не теперь. Ничто его не могло остановить. Никто не мог… Упрашивая Куай Ляна подобраться ближе к поселению, чтобы узнать, как там обстоят дела, Кенши понимал, что он сам себя лишает возможности всё объяснить.       «Ну почему сейчас? — собственное бессилие давило ему на грудь. — Именно тогда, когда я решил больше не молчать!» — его кровь кипела от ярости.       Но её Кенши берёг, чтобы обрушить на тех, кто этого точно заслуживает.