Его голубые глаза

—Теперь ты мой.    Детский, но уже понимающий что и к чему, слегка высокомерный голосок эхом разнесся в голове.     Он открывает глаза, но видит всё те же серые стены сырого подвала. Внутри — прибитая к стене койка без матраса, пустой грязный столик и почерневшие от ржавчины решётки. Где-то в углу пробивается мох.     Он пытался заставить себя подняться с холодного пола и добраться до какой-никакой кровати. Даже без матраса она все же лучше, чем каменный и холодный пол. Однако тело не слушалось, отвечая на любую попытку пошевелиться ноющей болью по всему телу.    Когда он ел или пил в последний раз? Пил точно недавно, ведь горло только начало засыхать. По внутреннему ощущению, здесь он томился уже неделю, если не больше. Ориентиров во времени здесь не было. Единственным источником света служили редкие факелы в железных кольцах, отбрасывающие на стены беспокойные тени. Время потеряло смысл в тот миг, когда его сбросили а этот подвал, когда кнут впервые обжег спину, заставляя горячие слезы скатиться по щекам и когда он впервые почувствовал каково это - получать тяжелым сапогом в лицо.    Он снова медленно закрывает глаза, пытаясь отгородиться от реальности. Не вышло. Очередная попытка встать с пола снова провалилась, оставив после себя лишь знакомое чувство бессилия. Не удивительно. Что он вообще умеет? Ничего. Без своего цесаревича он был пустым местом. Выходец из крестьянской семьи, не наученный никакому ремеслу. Совсем неумеха. В императорском дворце его, конечно, пытались обтесать: вбили в голову застольный этикет, обучили азам вальса. Но к оружию его не допускали — даже наблюдать за тренировками ему дозволялось не всегда. А на тех самых уроках танцев он вечно спотыкался, грузно топтался по ногам напарника и, покраснев, опускал руки, не в силах встретить его взгляд. Он привык сдаваться при первой же неудаче. Быть обузой. Он не знал, что такое вера в себя, и потому никогда не верил.    —Я в тебя верил.   И снова этот голос. Он эхом разносится из самой глубины подсознания. На этот раз он звучит уже более мужественнее, сдержаннее. И оттого кажется ещё роднее…    Он открывает глаза, брови нахмурились будто сами по себе. Кругом пусто. Лишь он один и шуршащая где-то в глубине коридора крыса. Галлюцинации? Сознание подводит. Но сейчас не время разбираться. Тяжелые веки сами опускаются.    Он открыл глаза, брови выгнулись домиком. Никого… Он был один-одинёшенек в этом каменном гробу. Сознание шалит. Но сейчас не время. Веки снова опускаются.    —Тоша, открой глаза.    Он не реагирует. Это не по настоящему всё. Это всё он себе сам придумывает…    —Ну, же, открывай.    Он хмурится и медленно открывает глаза. Яркий свет слепит, и он зажмуривается, пытаясь привыкнуть к ослепительному сиянию. В это мгновение чья-то ладонь нежно касается его щеки. Прикосновение кажется чужим, но лишь на секунду — нет, оно до боли родное, согревающее душу. Антон вздрагивает и широко распахивает глаза. Перед ним стоит Арсений. Чуть ниже его ростом, с родинками по всему телу и с небесно-голубыми глазами. Ох уж эти глаза, наполненные любовью и заботой. Как пленили они Антона. Глядя на них он забывал как дышать.    Как-то незаметно он превратился из игрушки в объект обожания Попова-младшего. А ведь поначалу маленький принц относился к Антону как к вещи, не обращая внимания ни на его эмоции, ни на физическое состояние.    —Мама, он выше меня, почему он слабее? — больше возмущался, чем интересовался, маленький принц.    —Сеня, он из бедной семьи, мало ел, вот и слабый такой.    —Давай его накормим? — внезапно с жалостью в голосе предложил он. Антон часто возвращался к этому диалогу в своей памяти довольно часто, прокручивая его снова и снова. В детстве он не придавал ему особого значения, полагая, что обсуждать человека в третьем лице прямо перед ним — в порядке вещей. Пока однажды Арсений не получил от отца оглушительную пощёчину. Им было тогда лет по четырнадцать. Сейчас Антон уже и не вспомнит из-за какой ерунды Арсений обиделся на мать. Зато он отчётливо, будто это было вчера, помнил, как чья-то сильная, влажная от волнения рука намертво вцепилась ему в запястье, как они, сломя голову, бежали по бесконечным коридорам в покои принца, как с оглушительным грохотом захлопнулась массивная дверь и как дрожащее от сдерживаемых рыданий и злости тело Арсения рухнуло на кровать. Антон тогда молча сидел рядом, затаив дыхание, и наблюдал, как тот хмурит свои тёмные брови. Было абсолютно непонятно, что бушевало у него внутри: злился ли он на себя? На отца за публичное унижение? Антону в тот момент пришло в голову, что Арсению попросту нравилось так, свысока, говорить о людях, и он был уязвлён, что его отчитали как мальчишку. Желая как-то утешить, Антон осторожно положил свою руку на напряжённое плечо парня и тихо, почти шёпотом, сказал:    —Если хочешь, можешь обращаться так ко мне. Мне не обидно.    Взгляд Арсения застыл, наполняясь внезапным прозрением. Его голубые глаза моментально затопило соленное море слез. Антон опешил от неожиданности. Что он сказал не так? Отчего эта боль в дорогих ему глазах? Тогда, в четырнадцать, он ничего не понимал и лишь со страхом сидел рядом, стараясь успокоить. Но именно тот миг стал переломным. С той самой ссоры Арсений начал беспокоиться о нём по-настоящему: пристально следил, чтобы Антон хорошо поел, спрашивал о его здоровье и впервые в жизни — о его мнении.    Арсений привык считать Антона вещью — без чувств, без эмоций, без права на собственное мнение. Он не скрывал своих переживаний в его присутствии и смело высказывал вслух любые мысли, даже самые сокровенные. Ведь Антон был никем и всё равно никому не расскажет. Но вскоре он стал для наследника трона чем-то большим, чем просто игрушкой. Они начали делить друг с другом свои внутренние миры, императорские покои, а их личное пространство стало одним целым. Всё было общим. Всё, что принадлежало Арсению, по праву принадлежало и Антону. Если бы их спросили, они бы не вспомнили ни одного дня, проведённого в разлуке. Разве что все ванные процедуры у них проходили в отдельно. Но оба чувствовали: это не на долго.     И вот обоим парням уже по восемнадцать. Это воспоминание, кажется, как раз с того самого бала… Да, точно. В тот вечер у Антона всё буквально валилось из рук. То он возьмёт не тот столовый прибор, то отрежет слишком большой кусок мяса, то едва не уронит хрустальный бокал, разлив дорогой напиток. И это на балу, который был невероятно важен для императорской семьи! В конечном счёте, он закончил ужин, так и не попробовав половины блюд, которые приглянулись. Вступить в беседу с кем-либо было и вовсе немыслимо. Ни «бе», ни «ме» — полная немота. Позорить фамилию Поповых он не собирался. Да и не позорил. Лишь себя — ведь он был всего лишь пристроенным к принцу крестьянином.    —Бестолковый! — прозвучало у него за спиной. Он почувствовал как это слово вонзилось прямо в сердце, точно удар ножом.    И тут же он, споткнувшись о собственную ногу, едва не рухнул на пол и по инерции врезался в какую-то статную даму — вытянутую, словно струна, супругу важного богача. Тотчас раздался визг. Тут же полетели сбивчивые извинения, брошенные в пустоту. Он уже собрался было бежать на балкон, чтобы отсидеться там до конца бала, пока о нём не забыли окончательно. Но в этот миг на его щеку легла тёплая ладонь. Антон вздрогнул и поднял глаза в бездонные глаза Арсения. Как он любил эти глаза, как обожал! Сердце трепыхалось, а по щекам разлился горячий румянец. —Тош, у тебя всё получится. Позволь чувствам взять верх — и попробуй снова.    Антон кивнул. Его рука легла поверх Арсеньевой руки, и он принялся водить большим пальцем по его коже. Попов был уверен: придёт день, и Антон всему научится. Он будет прекрасно вальсировать, безупречно обращаться со столовыми приборами, и всё у них сложится.     Но только не сегодня.    —Антон!    Внезапно Арсений ударил его по щеке. Антон открыл глаза, и перед ним снова возникли те самые голубые глаза. Сначала — размытые пятна, но едва зрение прояснилось, он сразу разглядел в них страх и беспокойство. Взгляд Арсения метался по его лицу, словно что-то выискивая. Антон чувствовал, как тот блуждает взглядом по его лицу, словно физическое прикосновение. Что он пытался найти? Или, может, не найти, а просто удостовериться, что с Шастуном всё в порядке? Ответа он не узнает — ни сегодня, ни сейчас.    Антон протяжно хрипнул, в последний раз пытаясь собраться с мыслями и подобрать слова — если, конечно, на это хватит сил. Он прикрыл глаза. Энергии на целые фразы не осталось. «Арс…» — беззвучно прошептали его губы. Большего он позволить себе не мог. Он еле держался в сознании. За то он знал, что теперь все будет хорошо. Арсений его заберет и они будут жить как раньше. Вместе. Разделяя беды и радость, поддерживая друг друга, а самое главное любя.    А потом его поглотила тьма…