Выгорание без слез

Отис проводит карандашом по бумаге, грифель с противным треском ломается от слишком сильного нажатия. Опять вытачивать. Тот сжимает зубы, дабы не вызволить из себя мерзкие звуки усталости и безвыходности из ситуации. Опять ничего. Вообще ничего. Абсолютно ничего не выходит, в мыслях пустота, фантазия словно иссякла, он сдулся. Все краски потускнели, карандаш издавна не может начертить больше трех линий, баллончики с краской полные, совсем новые ни разу не исполняли свою работу, а у всех ручек стержень валяется на свалке. Локоть со стуком падает на стол, теперь он позволяет себе опереться лбом о кисть, и до помутнения в глазах вглядываться в эту проклятую, прервавшуюся полосу. Небольшую комнатку освещала только настольная лампа, такая же старая, как и вся рухлядь вокруг него. Свет его раздражал, но это единственное, с помощью чего он мог видеть лист на столе.—Ничего.—Шепчет тот, сдавленно, ком в горле мешает. Он складывает руки и прячет в них лицо. Слезы необъяснимо больно обжигают щеки, а после впитываются в рукава толстовки, что вся покрыта заплатками, швами, она была яркой и красивой, Отис ее любил. Практически никогда не снимал, это самый драгоценный подарок от его отца, который как раз таки и "лечил" порванную ткань. Отис всхлипывает, толстовка приглушает излишне громкие звуки, за тонкими стенами их наверняка бы услышали. В один момент юноша задерживает дыхание, таким образом стараясь успокоить себя, только что-то его прерывает.. Прикосновение к плечу оказалось самым неожиданным за весь день. Его передергивает! Грусть смывается неимоверным страхом, в помещении раздается громкий вздох, у которого была угроза превратится в самый настоящий крик, только чужая ладонь не позволяет сделать это. Тот успокаивается, когда в кромешной тьме разглядывает Шейда. Как можно быть настолько скрытным и тихим? Тот вытирает влажные дорожки от слез на лице, пытается отдышаться и побыстрее угомонить бьющееся сердце. Шейд же, ни минуты не медля, с желанием помочь обхватывает Отиса и обнимает. И не понять же, улучшил друг ситуацию, или ухудшил.. Художник в недоумении оглядывается, рассматривает пустую комнату и мешкается, все никак не решается положить руки на чужую спину. Шейд сообразив, что кое-кто из них тормоз, сам идет на встречу и слегка поднимается на носочках. Так и зависли на несколько минут.. —Ты.. Тебе.. Ээ?—Шейд не может подобрать слов, отстраняется, запинается, отводит взгляд в своих странных, но милых очках. —Да.—Без всяких подробностей понимает Отис, кивает и присаживается за стол.—Намного. Как ты вообще так.. Проник сюда? Я же на ключ закрывал?—Юноша кидает взгляд на дверь, а после хлопает себя по лицу, поражаясь собственной тупости. —Ты его снаружи забыл, дубина..—Усмехается мальчишка, смотря как художник стыдливо отводит взгляд.—Дурачок! Хорошо, что это я был, а не какие-нибудь Анджело! Или бандиты.. Да, бандиты похуже будут.—Брюнет смеется в рукав. Он знал про некоторую забывчивость и дикую усталость Отиса, знал про неоднократные выгорания и слезы, знал про все, а еще знал, когда нужно идти на помощь. Так ведь поступают друзья? —И то верно.. —тот сбрасывает капюшон и кладет голову на спинку стула.—Спасибо, что ты здесь.